Мёртвое сердце

      Он внезапно стих, перестав распекать сжавшихся курсантов, когда увидел шедшего мимо старшего лейтенанта Рутакова. Он, безусловно, слышал крик, но не собирался даже смотреть, что происходит — его это не касается. Но он ошибся, и Михаил Степанович с другого конца зала звучным рёвом окликнул его.       Рутаков перевёл взгляд с окна на директора и испустил тяжёлый вздох, узнав в толпе несчастных знакомые две рыжие косы коротышки-Авериной, черноволосую долговязую палку-Дианова, крепкую фигуру Савицкого и тяжёлый чёрный узел волос на макушке Литвиной.       Он отдал честь директору и, злобно косясь на курсантов, встал рядом, с трудом выдавливая вежливость, чтобы узнать, что произошло.       — Я отчисляю этих курсантов, — объявил он, и Рита всё-таки утёрла рукавом горячую слезу, с трудом держась, чтобы не завыть в голос.       — Что произошло? — голос Влада был спокойным, даже слишком, но все услышали нотки тихо клокотавшей ярости в старшем лейтенанте. Он буравил каждого поочерёдно взглядом.       Саша проклинала всё. Хуже орущего директора может быть только распекание Рутакова, который орёт так, что поджилки у любого задрожат, даже у того же Михаила Степановича. А вместе эти два дьявола точно их в пыль сотрут и отчислят, выгнав пинками.       — Они копались в моём кабинете, — прорычал директор. — Не говорят, что там делали и искали. Я сейчас посмотрю, не украли ли они чего, но они всё равно будут отчислены, потому что это недопустимо! Чтобы курсанты копались в моём кабинете! Да они…       — Простите, что перебиваю, — медленно протянул Влад. Он стоял, напряжённый, как струна, выпрямившись во весь рост, как всегда, и свысока смотрел на курсантов, каждого испытывая своим злющим взглядом непроглядных угольных глаз. Он видел, как прятала лицо Аверина и, кажется, почти бесшумно шмыгала носом. Литвина пыталась казаться гордой даже в такой ситуации, когда надо было смиренно опустить голову и сознаться. Парни стояли без движения, опустив руки по швам и не смотря ни на кого. — Не стоит их исключать.       — Они…       — Я знаю, что они натворили, но могу вас заверить, дурь я эту выбью, — Рита чуть не задрожала, услышав этот голос. Он был будто из ада, голос, обещавший подробный экскурс по всем видам пыток, какие Рутаков и мировая история знала. За внешней невозмутимостью и строгостью он скрывал бешенство, он, обычно бледный, как смерть, неожиданно покраснел. — Они мне расскажут, что делали в вашем кабинете, и больше никогда никуда не сунутся и проблем не доставят. Разрешите, товарищ майор, до следующего раза? Потом хоть взашей.       Михаил Степанович, услышав этот мрачный и многообещающий тон, немного остыл и ещё раз окинул взглядом курсантов, словно делая себе мысленные галочки на их счёт.       — До следующего раза. Потом устрою так, что никуда, кроме общепита и дворников, вас не возьмут, — пригрозил он и, переглянувшись с Владом, ушёл в свой кабинет, чтобы проверить, всё ли на месте.       От старлея исходила воистину дьявольская аура. Он, сжав челюсти так, что проступили желваки, сжал губы в тонкую полоску и подошёл ближе к короткой шеренге. Рита чувствовала, как слабеют ноги, но осталась стоять смирно, уже не плача, но холодея от ужаса. Для Риты было спорно, что лучше: быть отчисленной или остаться под присмотром этого беса до следующего промаха? Теперь-то он точно устроит им ад.       — Сразу расскажете, что делали, или будем по-плохому? — прошипел он, глянув, как полнотелый Михаил Степанович копается в ящиках с бумагами.       Все молчали. Рутакова выводил из себя не столько их проступок, а то, что они молчали и не желали сознаваться. Солдаты должны быть дисциплинированными, честными и ответственными людьми, а вот такие гады, как этот придурковатый квартет, могли бы натворить дел в бою. Без приказа они не должны даже дышать, что уж там лезть в дела руководства и заниматься непонятно чем. Вот такие выродки, самонадеянные и глупые, обычно оказываются предателями, трусами или теми, кто умирает первым из-за дури.       — Что вы там делали? — Влад говорил уже спокойнее, потому что понял, что допрашивать бесполезно. Он перехватил на себе испуганный взгляд Авериной, которая тут же отвела в сторону высохшие глаза, и взглянул на Литвину. Он знал, кто зачинщик этого. Ни у кого, кроме Саши, даже не возникло бы такой мысли. Только такая взбалмошная дура могла подбить вполне адекватных товарищей на такое. Она смотрела прямо на него, и лишь изредка опускала взгляд в пол, понимая, что теперь вся во власти Рутакова. Стоит ему слово сказать, и они окажутся за воротами училища с вещами. — Я спрашиваю, товарищи курсанты!       После вышел директор и сказал, что они ничего не украли, но, видимо, что-то безуспешно искали.       — Прекрасно, — выдавил Рутаков. — Вы все наказаны. Курсант Литвина, вы…       — Товарищ старший лейтенант, разрешите обратиться? — осторожно вставил Петя, и, поймав на себе усталый взгляд Владислава Андреевича, продолжил: — Не наказывайте её, я виноват и…       — Молчать, — обрезал Рутаков, хищно улыбаясь одними глазами. — В армии никто ни за кого отдуваться не будет. Даже если это вы, курсант Савицкий, всё устроили, что маловероятно, то её от наказания это не спасёт.       Петя вздохнул, а Саша вопросительно на него посмотрела. Почему он покрывает её, если зачинщицей была она, если Саша подставила всех?       В ответ на новые вопросы следовало партизанское молчание, и Михаил Степанович, устав от этого, предоставил курсантов их командиру.       — Отлично, — сказал он. — Курсант Аверина идёт отмывать до блеска весь первый этаж, каждый угол даже под потолком, я проверю. Дианов идёт в библиотеку и убирает всё там, протирает каждую книгу и расставляет их по алфавиту. Савицкий дежурит три ночи подряд при входе. А вы, курсант Литвина, идёте со мной. И да, тот, что первый мне расскажет, чем вы занимались в директорском кабинете, будет лишён второй части наказания, о которой я позже скажу.       Рутаков знал, что номер со сдачей для этого квартета не пройдёт. Никто не сознается и не подставит остальных. Он бы мог их за это похвалить, если бы не данная ситуация. Ребята вытаращились на старлея, тихо воя и возмущаясь про себя. Отмыть весь первый этаж, каждый угол, сорок кабинетов, четыре туалета, раздевалки, холл и столовую?! Разобрать пару тысяч пыльных книг, которые расставлены там не по алфавиту, а по предметам и авторам, и убрать библиотеку?! Не спать три дня, совершенно без пользы просто стоя у входа в училище?       Он издевался над ними, но никто не знал, какую взбучку он приготовил для Литвиной. Она даже не пыталась отрицать, что всё это затеяла. Ей было совестно, что она так всех подставила, и надеялась, что Петя или Рита ему всё расскажут, чтобы им смягчили наказание.       — Разошлись. Спать не ляжет никто, пока всё до блеска не отдраит. Я проверю, — он сделал знак рукой, и все курсанты со страдальческим вздохом разошлись. До отбоя десять часов. Литвина осталась стоять, где стояла, и виновато посмотрела на ребят, строем зашагавших к подсобке с инвентарём. — А вы, товарищ курсант, идёте за мной.       Литвина боялась того, что же он мог придумать для неё. Тех, кого она всего лишь подбила на это, он наказал по полной, а Петю было жалко больше всего — не спать так долго это жестоко, он ко второй ночи в обморок упадёт!       Она торопливо перебирала ногами, чтобы успеть за Рутаковым, шедшим огромными, но удивительно бесшумными шагами по коридору общежития. Она не знала, куда её вели, и боялась, хотя внешне этого не выдавала ничем, кроме малость испуганных глаз. Да, повезло, что не исключили, но наказание Рутакова они запомнят надолго и вряд ли когда-нибудь ещё решатся на такой же проступок.       Неожиданно он завернул в ванную и, встав посреди прохладного помещения, указал на начищенные раковины.       — Бери свою щётку, — приказал он сухо.       — Зачем?       — Без вопросов! — рявкнул он, и Саша, вздрогнув, выудила из стаканчика старую щётку. — А теперь идёшь и отмываешь мальчишечий кубрик этой щёткой, а я буду сидеть и смотреть.       Литвина захлебнулась возмущением. Наказание ей показалось гораздо легче, чем у остальных. Ей нужно было всего лишь отскрести щёткой пол, в то время как остальные будут корячиться долгие часы и не спать сутками! Но это было ужасно унизительно: придётся ползать по полу в ногах у Рутакова и собственной же щёткой, которой ещё зубы чистить, отскребать пол. Унизительно!       — Но это же моя щётка…       — Вот и купишь себе другую через месяц, когда будет ближайшее увольнение! — прошипел он, наклонившись к бледному лицу Саши, которое резко заалело от злобы. Месяц без увольнений! То есть никаких выходных дома, никаких прогулок за пределами училища, никаких встреч со старыми друзьями, а месяц сидения безвылазно здесь! Он сошёл с ума!       — Вы…       — Рот закрыла и пошла! — он выпрямился и, окинув её презрительным взглядом, пошёл в сторону кубрика. — Вам ещё повезло, что вас не выгнали. Впрочем, всё ещё в вашей власти.       Литвина, сжав в кулаке щётку, с топотом пошла за ним, глядя ему в спину. Хотелось хотя бы раз распустить руки и ударить его, как следует, разбить до крови острый нос, стесать до кости кровь на выпирающих скулах и оставить такие синяки под глазами, которые бы ещё годами не сходили. Она держалась лишь на честном слове, потому что знала — больше ей ничего не простят, следующий, даже маленький, проступок станет последним в училище. Она и так много дел натворила, избиение преподавателя ей не спустят. Да и не даст он себя избить «бабе»…       Он открыл дверь в кубрик и, «любезно» пропустив курсантку, тут же развалился на первом попавшемся на глаза стуле. Рутаков с важным видом скрестил руки на широкой груди и, скрестив под стулом лодыжки, указал носом на дальний угол, мол, вперёд, Литвина.       Брюнетка твёрдой поступью подошла к углу, засучила рукава рубашки и, проглотив гордость, опустилась на пол. Она прихватила из ванной мыльницу и стакан воды из-под крана, поэтому сейчас, проклиная Рутакова, принялась мыть пол крохотной щёткой. Кубрик был приличных размеров, здесь стояло семь здоровых кроватей, столько же стульев, несколько шкафов, и всё это, видимо, нужно отмыть.       Она знала, что жаловаться директору на произвол старлея бесполезно. Им укажут на дверь — «вас здесь никто не держит». Терпеть это издевательство было унизительным, хотя она слышала, что в армии до избиений доходит, некоторые с годовалой службы инвалидами возвращаются. Слухи это или нет, конечно, она не знала, но эта мысль её немного успокаивала. Её хотя бы не поколотят.       — Мой, мой, Литвина, — издевался он, хотя голос у него был сухой и чёрствый.       Он смотрел, как она моет полы щёткой, уже третий час. Он то сидел на стуле, не спуская с неё глаз и будто получая удовлетворение, видя, как курсантка ползает по полу и выскребает каждую пылинку, то бродил по комнате, то подходил посмотреть на её работу. И каждый раз, когда его зоркий глаз замечал хоть малейшую грязь там, где она уже мыла, он посылал её мыть всё сначала. Так было уже два раза, и у Саши уже руки тряслись от злобы. Она не знала, какие силы её ещё держат, чтобы не избить его или, по крайней мере, не вылить на него вот этот стаканчик грязной противной воды с волосами. Ох, с какой бы радостью она бы выплеснула ему это в недовольное лицо!       — Не желаешь сознаться? — предложил он, изогнув чёрную бровь, сильно контрастировавшую с бледным лицом.       — Чёрта с два, — раздражённо пробурчала она и с трудом выдавила из себя извинение за слова.       Дверь в кубрик противно скрипнула, когда солнце за тучами уже подходило к горизонту и начинало темнеть. Литвина, стерев со лба пот и отлепив от груди взмокшую рубашку, повернулась на звук. Она сидела на полу, ссутулившись и глупо держа в руке грязную щётку с растрепавшейся щетиной. Обернулся и Влад, не ожидавший здесь никого в такое время: те курсанты взвода, которые в том спектакле в кабинете не участвовали, должны быть на занятиях.       — Вла-ад, детка, ты тут?       Литвина, ещё не видя, кто заходит, прыснула смехом и, внезапно растеряв раздражение, прикрыла рот грязной рукой, чтобы не бесить Рутакова своей улыбкой. Она подняла взгляд на старлея, который, поджав губы, присмотрелся к двери. Взгляд у него неожиданно оживился, перестал быть таким тяжёлым и мрачным, как обычно, но он был явно недоволен, что его так называют.       В душный кубрик с шумом ввалился тот, кого Саша в училище видела впервые. Это был растрёпанный блондин с россыпью смешных веснушек по щекам, стройный и высокий, с лукавым взглядом карих глаз, обрамлённых по-девичьи пушистыми ресницами. Парень, довольный и счастливый донельзя, оказался младшим лейтенантом, судя по погонам, и бодро прошёл прямиком к Рутакову, раскинув руки для объятий.       — Привет! — весело бросил он, с явным удовольствием наблюдая на лице Влада удивление. — Вы не ждали, а мы здесь, да?       Вместо объятий Влад ограничился пожатием руки, потому что, взглянув на Литвину, увидел, как та недоумённо поднимает брови.       — Чисть дальше, я приду и каждый угол проверю, — сухо сказал он, взглядом и видом приказывая ей не пялиться и заниматься своим делом.       Незнакомый блондин, кажется, только сейчас заметил, что в кубрике есть кто-то третий, и хотел было поздороваться, но Влад вывел его из кубрика за локоть, как нашкодившего ребёнка. Саша не знала, что это было, и ещё долго думала, пока мыла полы, отчего у всененавидящего старлея вдруг взгляд потеплел, выражение лица смягчилось. Кто это был такой?..       — Не называй меня деткой при курсантах, — прошипел Влад, но, увидев смешливую улыбку брата, смягчился и с лёгкой укоризной сказал: — И лучше вообще так не зови. Надо мной теперь весь взвод ржать будет.       — Брось, — обаятельно улыбнулся блондин, крепко обнимая Влада. — Не скучал?       — Скучал, — признался Влад нехотя, хотя про себя радовался его приеду безумно: они не виделись почти полгода. — Каким ветром в Москву занесло?       — Перевели работать сюда, — сказал он. — Я буду однушку на Бауманской снимать, так что видеться теперь сможем часто.       Влад впервые за пару месяцев искренне улыбнулся. Несильно, нешироко и почти неявно, но блондин по повеселевшему взгляду понял, что брат рад. А яркого выражения эмоций от Рутакова не ждать.       — А ты, смотрю, сюда работать всё-таки устроился, да? — Никита, так звали брата, развернулся и ленивыми, небольшими шагами пошёл по коридору, а Влад пошёл рядом. Говорить под дверью, где была курсантка, он не хотел. — А то «не хочу», «не буду», «лучше сдохну, чем сюда пойду»!       — Так вышло, — неохотно ответил Влад. Он смотрел на младшего брата, который казался счастливее всех в мире и сверкал белозубой улыбкой на весь серый и унылый коридор. Он всегда таким был, не унывал даже в самых тяжёлых ситуациях, а даже из-за малейшего повода для радости сиял, как солнце. Наверное, ему ничто не могло испортить настроение. — Почему не сказал, что приедешь?       — Сюрприз хотел сделать, — ответил он невинно. — Видимо, удалось. Кстати, Михаил Степанович мне пропуск сюда сделал, узнал меня, представляешь?       И Никита пустился в длинный рассказ о том, что он делал последние полгода, пока они не виделись и даже созванивались нечасто. Он говорил, что много работал, хвастался, что его везде с руками и ногами отрывают, потому что он «первоклассный пилот», без него никуда и вообще ему предлагали за огромные деньги учить пилотов, хотя он сам выпустился из училища всего два с лишним года назад. Он любил похвастаться перед старшим братом, хотя знал, что ему в подмётки не годится, но Влад его всё равно хвалил, вяло смеясь и тепло улыбаясь лишь одними глазами. Он любил слушать его болтовню, она здорово отвлекала от всего вокруг.       — И потом приходит ко мне майор, говорит, что меня переводят в Москву, — заканчивал он минут через тридцать, когда они сидели на лавке в одном из пустых коридоров. Никита, расправив плечи, сидел и рассказывал без остановки, что Влад только удивлялся, как у него язык ещё не отсох. — Меня ещё спросили, могу ли я. Я только обрадовался: и ты, и батька тут, видеть вас буду так часто, как захочу. А что мне в Питере сидеть? Холодно, сыро, ни девушки, ни собственной квартиры там, поэтому и уехал. Вчера утром в аэропорту приземлился, хотел позвонить, но передумал. Узнал у Михаила Степановича, что ты всё-таки согласился здесь работать, и поехал сюда.       Он шумно выдохнул и, поймав на себе удивлённый взгляд брата, тихо посмеялся и оглянулся вокруг. Однотонные и скучные стены, пасмурное серое небо и гробовая тишина наводили уныние.       — Миленько тут, — съязвил он, а потом, словно опомнившись, повернулся к Владу. — А ты тут как? Как взвод, работа?       — Взвод — кучка ленивых идиотов, — недовольно ответил он. Настроение внезапно испортилось. — Две бабы во взводе. Заноза что одна, что другая, только одна чуть умнее.       Никита уныло вздохнул. Он знал, что Влад женщин в строю не переваривает, поэтому заранее соболезновал девушкам.       — А та, что кубрик зубной щёткой мыла, тоже из твоего взвода? — вдруг рассмеялся он, когда Влад серьёзно кивнул. — За что ты её так?       — Копалась в директорском столе.       Никита смеяться перестал, потому что знал, какой это серьёзный проступок, но всё равно продолжал хихикать. Это было так в его духе — заставить делать такую унизительную работу.       — Не сахар, — заметил он, вставая. Он потёр ладонями карие глаза, словно только что проснулся, и, распрямившись во весь рост, помотал растрёпанной головой по сторонам. — Может, экскурсию устроишь, комнату покажешь?       — Почему нет, — Влад пожал плечами и повёл его по училищу. Этот белобрысый оптимист норовил везде заглянуть, в каждую встречную дверь, но с особым удовольствием наведался в большую столовую, полупустую комнату Влада и на задний двор, пустовавший в этот час, потому что у всех заканчивались пары. Здание не произвело на Никиту особого впечатления. Возможно, оно казалось таким мрачным и жутким из-за плохой погоды или из-за того, что все курсанты были на занятиях, но Никите здесь не шибко понравилось. Училище производило впечатление тюрьмы.       Влад почти ничего не рассказывал. Он вкратце обрисовал свой взвод, сказал, что жалеет, что пришёл сюда, но бывало и хуже.       — А здоровье как? — поинтересовался Никита, с огорчением замечая, что Влад больше не в духе разговаривать. Он затрагивал болезненные темы, но не узнать, как он, блондин не мог.       — Сносно, — сухо ответил Влад, видя, что брат понемногу заворачивает в сторону выхода. Они созванивались обычно редко, виделись и того реже, но всё равно друг друга очень любили и чувствовали крепкую связь, которая не пропадала никуда. А теперь они будут жить в одном городе, и Никита, как он клятвенно пообещал, будет заезжать сюда хотя бы раз в неделю. Влад был доволен. Хоть кто-то близкий будет рядом. — Я вижу, ты уходить собрался?       — Ну, да, — немного виновато сказал он, почесав светловолосый затылок. — Мне сказали к восьми явиться на место работы.       — Выход найдёшь? — спросил Влад, крепко пожимая руку брату.       — Конечно, мозгов хватит. Если что — спрошу, — сказал он с улыбкой и, не удержавшись, всё-таки крепко стиснул хмурого Влада. Тот ненадолго опешил, но, осмотревшись, нет ли кого вокруг, тоже обнял его и, похлопав по спине, отпустил с миром, взяв обещание позвонить.       Никита шёл к выходу пружинящим шагом. Он был очень рад увидеть Влада. Он был закрытым человеком, необщительным и часто мрачным, как туча, но блондин точно знал, что его-то он любит и всегда рад видеть. Ему было интересно узнать, что он делал все эти полгода, высосать рассказ о каждом дне его жизни, но Влад не любил много болтать, поэтому Никита отстал. Ему хватило, что тот не жалуется на кошмары и здоровье.       Он быстро вышел к посту охраны, где никого не было, зато из соседней комнатушки виднелся свет от экрана компьютера и полная фигура охранника. Возле турникетов стояла девушка, намывавшая полы мокрой шваброй и устало вздыхавшая. Он мельком поздоровался с охранником и, закутавшись сильнее в куртку, хотел выйти из училища, но на выходе услышал резкий и короткий визг, а следом и смачный шлепок. Он развернулся и увидел, что на полу нелепо развалилась та курсантка, мывшая полы. Она, наморщив нос, тёрла ушибленный лоб и что-то недовольно бубнила.       Никита спешно подошёл к ней, чтобы помочь подняться, но на самом подходе поскользнулся и упал рядом. Только он, в отличие от девушки, рассмеялся от души и, неуклюже встав и отряхнув штаны, протянул руку девушке. Та недоумённо смотрела на него, невольно начиная улыбаться сама, и вложила холодную сырую руку в его горячую ладонь. Он ловко дёрнул её на себя и поставил на ноги. Её рыжие растрепавшиеся косички взмокли от мокрого пола, лоб покраснел от удара, но девушка, заражаясь настроением Никиты, тоже хихикала.       — Спасибо, — сказала она, смотря на него и не узнавая. За три с половиной года учёбы здесь она выучила лица практически всех, кто здесь учился или преподавал, даже первокурсников. А уж такого симпатичного она должна была бы давно запомнить.       Он на миг отвлёкся от рассматривания курсантки, когда подметил что-то, валявшееся на полу. Пластиковую карточку, видимо, пропуск в училище. Он нагнулся, чтобы поднять её, и посмотрел на черно-белое фото на обороте.       — Аверина Маргарита Дмитриевна? — приятным звонким голосом спросил он, протягивая карточку растерявшейся девушке. Та её взяла и засунула глубоко в карман отсыревшей рубашки, глупо рассматривая парня напротив. Он был очень красив собой: высокий, по-мальчишечьи растрёпанный блондин, обаятельно улыбающийся, с веснушками на милых щеках. Ей даже не пришло в голову взглянуть на погоны, может, он здесь новый учитель? Хотя бред, вряд ли он сильно старше её.       — А вы? — спросила она тихо, с трудом сдерживая смущённую улыбку.       — Рутаков Никита Андреевич, — он протянул курсантке руку и обворожительно улыбнулся. Рита, замешкав, слабо её пожала, потому что подумала, что она ослышалась.       — Рутаков? — её брови подлетели вверх, она глупо хлопала глазами, смотря в его лицо.       — Да, — не понимая причин удивления, сказал он. — Что-то не так?       — А вы не родственник Владиславу Андреевичу? — полюбопытствовала она.       — А, — хмыкнул он, улыбаясь. — Я его брат.       Он снова улыбнулся, увидев, как на него, давясь от удивления воздухом, таращится Рита. Так реагировали все, кто узнавал, что они братья: настолько диаметрально разными они были.       — Правда? — пролепетала Рита, хмуря брови. — Вы совсем не похожи.       — Я могу предъявить паспорт, — отшутился он.       — Нет, — Рита расслабилась и тоже заулыбалась, совсем забыв, что ей нужно как можно скорее заканчивать уборку. — Но вы ни разу не похожи.       — Согласен. У нас только отец общий, да, к тому же, мы оба не в него пошли, — сказал он, сам не зная, зачем.       — Да вы даже характерами не похожи! — воскликнула она, гадая, как такое может быть. Ей всегда казалось, что братья всегда должны быть хоть каплю похожи.       — Да?       — Старлей вечно недовольный, орёт, пилит и такой яд испускает, что меня в дрожь бросает, — сказала она, а потом, испугавшись, захлопнула рот рукой. — Не говорите ему, пожалуйста, я…       — О, я знаю, какой он, для меня это не новость, — рассмеялся он, однако Рита заметила, что взгляд у него погрустнел. Он опустил глаза, продолжая неловко смеяться. — Для него, впрочем, тоже. Но я не скажу. А вы курсантка в его взводе?       — Увы, — также нервно посмеялась она, поднимая с пола швабру и зачем-то прижимая к груди, будто обнимая. — Угораздило.       Никита ещё раз присмотрелся к ней. Она была миленькой и совсем не походила на солдата. Маленькая, с недлинными медными косичками, с круглым лицом и огромными ясными голубыми глазами, хлопавшими очаровательными ресницами. Она смотрела на него, и он не мог понять, что этот взгляд значит. Она то ли из любопытства рассматривала его, мысленно сравнивая со старлеем, то ли просто задумалась и забыла отвести взгляд. Может, даже флиртовала, потому что взгляд у неё был кокетливый, а пушистые ресницы мило хлопали.       — Прошу прощения, я должен бежать, — опомнился он, взглянув на часы. — Рад был познакомиться, — он без спросу взял её руку, осторожно пожал и, поймав ошалевший взгляд, поспешил уйти также внезапно, как появился.       — До свидания, — растерянно бросила она, прижимая к груди пожатую руку и провожая его светловолосую фигуру задумчивым взглядом, пока она совсем не исчезла из поля зрения. На прощание он только махнул рукой, а потом выбежал на улицу, стремительно идя к парковке за ограждением.       Она стояла, обнимая в холодных руках швабру и думая о Никите, пока её не окликнул охранник и не сказал, чтобы продолжала уборку, раз старлей сказал. Моя полы, она трижды чуть не опрокинула ведро, дважды наступила в лужу и снова чуть не упала, потому что мыслями теперь витала далеко в облаках, её не оставлял в покое Никита, такой весёлый и милый, совсем не похожий на старлея. Она, краснея, думала, будет ли он сюда ещё заходить, удастся ли снова увидеться? А ещё жалела, что не взяла телефон или не узнала страницу в соцсетях, потому что больше о нём ей неоткуда узнать, кроме как от Владислава Андреевича, а к тому она добровольно даже на пушечный выстрел не подойдёт.       Какой же Никита милый!..       ***       Рутаков, попрощавшись с братом, поспешил обратно. Не потому, что хотел, а потому что надо было проверить работу Литвиной. Он будет сидеть у неё над душой и смотреть, как она, обливаясь седьмым потом, корячится, чтобы отмыть пол. Он знал, что метод воспитания гнусный и неправильный, но от будущих солдат, как он считал, подчинение нужно выбивать любыми доступными способами. Если он не покажет ей, что она не пуп земли, то в будущем от неё будут одни проблемы.       Он ещё издалека услышал разговоры в кубрике, весёлые перешёптывания Саши и кого-то ещё. Как обычно бесшумно подойдя к двери, он узнал голос Савицкого и, полыхая злобой, открыл дверь. Петя сидел рядом с подругой и помогал отмывать ей пол, что-то вкрадчиво рассказывая на ухо, чтобы никто не слышал за дверью.       — Курсант Савицкий! — рявкнул Рутаков, и Петя вздрогнул. — Вон отсюда! Я не разрешал помогать курсантке! Если вам мало трёх ночных дежурств, я добавлю ещё!       Петя, жалостливо взглянув на подругу, увидел, как та пожала плечами и принялась убирать дальше. Он встал и, подкинув растрёпанную щётку на кровать, неохотно пошёл на выход.       — Передайте остальным, что вы на месяц все без увольнений, — бросил вслед Рутаков, и Петя, сжав кулаки, на выходе громко хлопнул дверью. Тогда Влад, проигнорировав выходку, обратился к Саше: — Что, гордости не хватило всё самой сделать, чтобы мне в лицо этим плюнуть? Близнеца своего сиамского позвала?       — Он сам пришёл, — процедила она с кислой миной.       — Неважно, — Влад снова сел на прошлое место и указал на дальний угол. — Давай сначала.       В ответ на злобный и непонимающий взгляд он только мрачно ухмыльнулся. Нечего было помощи просить, это наказание только для неё, у остальных дел побольше. Пока Саша шестой час занималась этим бредом, Влад то вальяжно разваливался на стуле, наблюдая за «каторжницей», то копался в старом телефоне, то нервно смотрел на часы. Надо же, и у него дел по горло, а он, царская особа, сидит с Литвиной!       Саша неприязненно ухмыльнулась и продолжила мыть полы несмотря на то, что щётка уже никуда не годилась.       ***       Рутаков вызвал всех через три обещанных дня, когда все уже закончили разбираться в библиотеке, дежурить по ночам и отмывать весь первый этаж. Петя стоял совсем никакой и, казалось, давно упал бы, если бы его не поддерживали Лёша и Саша. У него от бессонницы слипались глаза, он шатался, когда стоял без опоры, и грозился рухнуть в обморок. Саша беспокойно на него смотрела, но Петя с вялым смехом отмахивался, мол, нечего бояться. Она знала, что он прятался в туалете и хоть там, но полчаса спал; иногда спал на парах, сидя на дальних партах, и очень много умывался ледяной водой, чтобы не спать. Какими-то уловками он спал по три-четыре часа в день, но сил уже не было. Петя хотел рухнуть в койку и проспать трое суток подряд.       Рита с унылым видом ковыряла заусенцы на прежде ухоженных ногтях, а Лёше, казалось, скоро в кошмарах будет сниться библиотека, где он трое суток в свободное время и даже после отбоя протирал и таскал книги с полки на полку, как идиот. Саша видела их измученный вид и терзалась совестью. Особенно ей было жалко Петю: она помнила, сколько раз он попадал из-за неё в передряги. Наверное, ей уж никак не выпросить за такое прощение. Да и не до обид ему было: хотелось спать, больше мыслей в голове не было.       Рутаков окинул всех курсантов взглядом и, судя по привычному меланхоличному взгляду, ничуть не почувствовал себя виноватым.       — Не собираетесь сказать, что делали? — вяло спросил он. Саша видела, что старлей сегодня был странным, каким-то лениво-пассивным, и сдерживал зевки. И без того явные круги под глазами стали ещё ярче, вид у него был болезненнее обычного, но стоял он по-прежнему прямо, как струна. — Или мне реализовать вторую часть наказания?       Петя слушал вполуха, потому что, привалившись к стенке, уже ничего не соображал от отсутствия сна. Обычно Рутаков наорал бы, если бы кто-то подпёрся к стенке во время разговора с ним, но сейчас он закрыл на это глаза. Саша продолжала молчать: проглотить гордость перед таким, как Влад, считавшим, что «бабы — кухарки, няньки и поломойки», означало признать поражение. Он ни слова из неё не выбьет.       Первой сдалась Рита, которая нерешительно замямлила себе под нос:       — Мы искали там ваше личное дело, товарищ старший лейтенант. Нам показалось странным, что вы себе так много позволяете и вас не увольняют, поэтому мы решили глянуть, кто вы вообще такой.       Рутакова хватило только на то, чтобы приподнять тёмную бровь. Ни насмешки на лице, ни кривой ухмылки, ни искажённого злобой лица. Ничего. Лицо-камень с чуть-чуть приподнятой бровью. И взгляд такой… стеклянный, усталый. Аверина, поймав его на себе, мелко вздрогнула.       — Это был ваш последний косяк, — твёрдо сказал он, сглотнув. — После следующего окажетесь за воротами училища без образования, работы и будущего. Солдаты — ответственные и дисциплинированные люди, которые живут по приказам, а такое своеволие — позор. Мне за вас изрядно стыдно, хотя вряд ли вас это волнует. Повторяю в последний раз для особо умных: в следующий раз вылетите пробкой.       Последняя издёвка была обращена к «сиамским близнецам» взвода. Саша только поджала губы, чтобы не вступить в перепалку, а Пете было всё равно. За закрытыми глазами он не видел, с каким ехидством и неодобрением на него посмотрел старлей, да и не слышал он уже половины.       — Вышли вон, — Рутаков мотнул носом на дверь, и все четверо вышли. Сейчас у них было время увольнения — поздний вечер пятницы. Они могли бы поехать к родителям, прогуляться, но теперь увольнений им не ждать ещё месяц, и Михаилу Степановичу на это всё равно.       Они в молчании побрели до своих кубриков и, не сговариваясь, пошли к мальчишкам. Петя, даже не раздеваясь, не умываясь, сразу рухнул на заправленную кровать, раскинув руки и ноги в стороны. Саша присела с краю, чтобы не мешать ему спать, а Рите пришлось сесть на кровать Лёши.       — Ребят, простите за вот это, — выдавила Саша, пристыженно наклоняя голову и смотря на свои скрещенные пальцы, потому что в глаза никому посмотреть не могла. Она знала, что в жизни каждого из них она — настоящая заноза, но ничего не могла сделать. Каждого из них она любила, потому что знала с детства. Петю — с пятого класса, когда он с родителями переехал в соседнюю квартиру на этаже; Рита была её лучшей подругой с начальной школы, а Лёша был сыном подруги Ритиной мамы, поэтому он тоже часто был в их компании. Она без них не представляла жизни и старалась доставлять меньше хлопот, а идея полезть за личным делом Рутакова показалась бредовой только сейчас, когда было поздно.       — Я не думала, что будут такие большие проблемы.       Все молчали. Никто не злился на Сашу, потому что знал, что мог бы не лезть в эту авантюру, если бы хотел. Рита подбодрила подругу тёплым взглядом и вялой улыбкой, а Петя только и делал, что зевал, слушая разговоры друзей. Он отключался, но пытался дотянуть до ночи.       Рите не терпелось рассказать всем о Никите. Она видела его и вчера, когда тот заглядывал ненадолго к брату, и проболтала с ним целых полчаса. Он любезно пытался помочь с уборкой, но Аверина отказалась, и тогда они просто разговорились. Она узнала, что он только недавно из Питера приехал, будет жить неподалёку и частенько здесь бывать, отчего на радостях Рита покраснела, а Никита заулыбался. Он взял её номер и пообещал позвонить, но, сколько Рита не держала бы телефон в руке, звонка не раздавалось.       Рассказать про Никиту раньше не получилось. Если она и встречала Сашу, то та была вне себя либо от злости, либо от усталости, потому что мыла полы щёткой три дня подряд. Если видела Петю, то тот от усталости ничего не соображал и отмахивался, прося поговорить потом, если ничего срочного. А Лёше она рассказывать о нём и не думала, заботясь о чувствах несчастного и безответно влюблённого парня.       — А я видела брата старлея, — как бы невзначай начала она, смущённо опуская горящие глаза на руки, погрубевшие от ежедневной и тяжёлой уборки. Рыжая с трудом давила улыбку. — Никитой зовут.       Саша, встрепенувшись, сразу вспомнила, как видела какого-то незнакомца три дня назад. То, что Рутаков позволил ему назвать себя «деткой», её удивило, и она только сейчас начала задумываться, кто же это был.       — Светленький такой, с веснушками? — оживилась она, и Петя разлепил сонные глаза. — Довольный такой, как будто нанюхался чего?       Рита смутилась, услышав такое глупое сравнение, но кивнула.       — О боже, я тоже его видела! — воскликнула Саша, скидывая на пол ботинки и залезая с ногами к Пете на кровать. — Он зашёл к Рутакову, когда я, как дура, полы щёткой мыла. Владислав Андреевич аж просиял, даже не треснул, когда его «деткой» назвали.       — Деткой? — недоверчиво усмехнулся Лёша, вздёрнув бровь. Узкие тёмные глаза смотрели на неё скептически. — Рутакова?       — Зуб даю, если неправда. Старлей сидел, мрачный, как туча, злой… ну, как обычно. И тут дверь скрипит, слышу, зовут: «Влад, де-етка». Я думала, умру со смеху, не знаю, как не засмеялась там. Зашёл парень один, развесёлый, молодой, наш ровесник, наверное, обниматься полез. Старлей даже заулыбался, когда его увидел, но быстро напустил грозную мину и выволок его из кубрика. Я не слышала, о чём они говорили, потому что ушли, но я потом ржала, наверное, полчаса.       — Заулыбался? — ещё недоверчивее спросил Петя, давя шумный зевок. — Он-то?       — Ну, — замялась Саша. — Для Рутакова даже слегка губы из позиции равновесия вывести — уже улыбнуться. Но взгляд у него совсем другой стал! Я клянусь — не знала, что у Рутакова такой взгляд радостный может быть!       — Они совсем разные, — вступила Рита. Саша заметила, как она прячет за толстыми косами улыбку, и удивилась: Рита не была особо влюбчивой, каким бы одуванчиком не казалась, а если ей кто и нравился, то она этого не показывала. А тут улыбалась, сияя радостью! — Он добрый, весёлый, много смешных историй знает, вежливый.       С каждым лестным эпитетом Лёша мрачнел всё больше. Он ни разу не видел Никиту, но заранее его терпеть не мог. За столько лет дружбы он слышал от Риты добрые слова только по праздникам или когда Лёша чем-то хвалился. А этот поток восхищений его бесил. И Петя, заметив это, грустно усмехнулся: уж ему Лёша каждый день уши затапливал речами про Аверину.       — Совсем не как старлей, — закончила она, и, поймав на себе насмешливый взгляд подруги, добавила: — Я объективно говорю. Сама видела.       — Допустим.       — Не знал, что у него брат есть, — сказал Петя. Он потёр мощными кулаками глаза и присел, утыкаясь лбом в хрупкое плечо Саши. — Да ещё такой.       — У них мамы разные, — сказала Рита, — а ещё разница в возрасте приличная. Может, от этого и разные такие.       Лёша сидел угрюмый, усталый и сонный. Ему хотелось сидеть, как Петя: уткнувшись лбом в плечо Риты. Хотя бы по-дружески обниматься и вот так лезть, как брат к сестре, если большего не дадут. Так Рита либо не разрешала, либо сидела, скрепя сердце, пока он её обнимал.       — Пардон, товарищи, но я вырубаюсь, — низким голосом бросил Петя и снова зевнул. Он даже не пытался открыть глаза, потому что они мгновенно слипались. — Спокойной ночи.       На том все и разошлись. Саша, потрепав Петю по голове и приобняв Лёшу, ушла, а следом тихим, но счастливым донельзя хвостиком ушла и Рита. Такой довольной её не видел никто уже давно.