Мёртвое сердце

      Месяц без увольнений шёл тягуче медленно, ребята тухли, безвылазно сидя в училище. День шёл от отбоя до отбоя: подъем, умывание, зарядка, завтрак, занятия, обед, занятия, ужин, отбой, и десятки мелких дел между всем этим. Без выхода в город всё быстро приедалось.       Всё, что помогало Рите не стухнуть окончательно, это Никита, часто забредавший к ней и к брату. В свободное от работы время он был здесь и, казалось, очаровал всех: от директора и педсостава до единичных курсанток. Со всеми он был сама любезность, говорил много, но красиво, и часто весело улыбался. Аверина ждала увольнений только для встреч с ним. Если Рутаков не вешал на неё сотню дел в довесок к учёбе, она вечерами бежала к КПП и разговаривала с ним так долго, как могла.       Он был очень милый и добрый. Его, казалось, разозлить не могло ничего. Он на всё смотрел с хорошей стороны, искал везде плюсы. А ещё знал сотни весёлых историй из жизни и от бесчисленной толпы знакомых и друзей, которыми смешил Риту до колик в животе. Он понравился ей с первого взгляда: таких солнечных и интересных людей она ещё не встречала.       И Никита очень радовался таким встречам. Рита оказалась тихой, скромной, но разносторонней девушкой. Он узнал, что в детстве она занималась в ненавистной художественной школе, которую потом со скандалом бросила ради танцев; вместо дизайнерской карьеры, которой Рите «весь мозг чайной ложкой съели», она выбрала военную, что Никиту совсем удивляло. Она ушла из дома, хотя ей говорили, что она без родителей и дня не протянет. Никите было интересно её слушать, потому что снаружи она была пай-девочкой, улыбчивой такой, симпатичной, каких сотни, а на деле оказывалась всё интереснее с каждым днём.       А ещё она была красивая. Ходила с королевской осанкой, даже когда убиралась, двигалась грациозно, а роскошные рыжие волосы заплетала в две красивые косы. У неё была милая улыбка, сражавшая Никиту наповал, а ещё у неё был ангельский голос, не звонкий и бойкий, как у Литвиной, а спокойный и мелодичный. А особенно ему нравились её светлые голубые глаза со смешными рыжими ресницами. Глаза вечно улыбались и живо смотрели по сторонам, а Никита каждый раз, когда ловил на себе её озорной взгляд, запинался и краснел.       Подступиться он к ней не решался. У такой-то очаровательной девушки в училище, полном симпатичных и умных парней, должен быть хоть кто-то. Наверняка, ей тут знаки внимания со всех сторон летят. А, впрочем, может, и нет?..       Именно с этим вопросом Никита и пришёл в училище в разгар учебного дня, когда все курсанты были на занятиях. На входе он, сложив зонт, вымокший от проливного дождя со снегом, приложил проходную карту к турникету и, с улыбкой поздоровавшись с Михаилом Степановичем, взбежал вверх по лестнице, чтобы найти брата. Он уже искал его в общежитии при училище, но сырая серая комната пустовала, а в столовой и библиотеке Влада не было.       Он нашёл его в одном из коридоров, когда шёл к кабинету, где шли занятия у Риты. Может, он был там, устраивая очередной внеплановый зачёт для своих несчастных подопечных?       — О! — воскликнул Никита, поправляя лямку рюкзака и идя навстречу брату. Тот был сегодня бодрее обычного, без явных синих кругов под глазами и с относительно здоровым цветом кожи. — Я тебя искал.       — Не удивлён, — ответил Влад, подозрительно смотря на рюкзак. Сегодня он был в гражданской одежде, видимо, на работе дали выходной, а куртка и рюкзак промокли до нитки, как и края штанин. — По делу?       — Ну, возможно…       Влад покивал. Если Никита говорил «возможно», значит, да. Но это его ничуть не обидело, и он приготовился слушать, что же у него такое случилось, раз он решил обратиться за помощью к нему. Влад надеялся, что ничего серьёзного, и повёл брата в свою комнату, чтобы никто не мешал разговаривать.       Он видел, что Никита сегодня взволнованный и даже нервный, цепляется на рюкзак и почти не говорит, мечтательным взглядом смотря на дорогу и улыбаясь своим мыслям. Казалось, ему не терпелось выболтаться, но он терпеливо ждал, пока они окажутся наедине в полупустой комнате Влада.       Никита скинул рюкзак на диван и развалился рядом, стуча ботинком об пол.       — Ты бы куртку снял, мокрая же, — посоветовал Влад, садясь рядом. Пружины в подушке неприятно скрипнули, а из открытого окна подул противный ветер, нёсший в комнату мокрый снег и крупные капли дождя.       — Ага, — Никита повесил куртку сушиться на стул и, поймав настороженный взгляд брата, собрался с духом и начал: — У меня дело. Больше никто помочь не может.       Влад напрягся ещё больше. Зная, сколько друзей у Никиты, сколько связей во всех городских структурах и знакомых, которые могут вытащить его из любой дыры, он удивился, что помощи он просил у него.       — В общем, я хотел кое-что у тебя узнать…       — Не мнись, как баба, Никит, — мягко сказал Влад, хотя лицо оставалось непроницаемым и напряжённым.       — Ладно, — усмехнулся блондин и выдал: — Аверина Рита у тебя во взводе же, да?       Запахло жареным. Влад уже чувствовал, что скажет дальше Никита, и заранее страдальчески скривился.       — Допустим. Какое дело?       — У неё есть здесь парень?       Рутаков мысленно застонал. Лучше бы Аверина должна была ему целое состояние, или они бы смертельно разругались, или по учёбе, или ещё что случилось. Но только не это, потому что Влад чувствовал, кто будет посредником в извечных романтических бреднях брата.       — Я откуда знаю? — недовольно взъелся Влад, скривившись. — Мне до Авериной дела нет, кроме её оценок и нормативов.       Никита, чувствуя, что настроил брата враждебно, вскочил с дивана и сложил руки в молитвенном жесте, строя глазки.       — Влад, детка, ну прошу, подумай.       «Детка». Влад устало закатил глаза и, укоризненно на него посмотрев, встал рядом с ним, свысока смотря на эти полные надежды карие глаза, молящие, чтобы он рассказал, что знает.       — Дианов вроде лез, но я ничего не знаю, что у них там, — пробубнил он, надеясь, что на этом брат отстанет.       — Больше никто? — переспросил он. Он уже знакомился с друзьями Риты: с Сашей, с Петей и Лёшей. И он знал, что хотя бы внешне Лёша Дианов ничего особенного из себя не представляет, а как человека он знал его плохо.       — Не знаю, — сухо ответил Влад. Никита полез в рюкзак и достал оттуда файл с кучей разноцветных бумажек, сложенных аккуратными квадратиками, а Влад сразу замотал головой, не желая ни в чём участвовать. Он не знал, как его угораздило влюбиться в Аверину, и знать не желал, как и делать что-то, о чём, видимо, Никита начнёт просить.       — Ты можешь ей под подушку подкладывать эти записки? — он потряс файлом перед лицом Влада. — По две штуки в день, разных цветов, одну с цифрой, а другую со словом, а?       — Что ты затеял?       — Там, э, приглашение на свидание, — заалел Никита, как подросток, хотя раньше так никогда не делал. — Очень надо, Влад, пожалуйста!       — Проси об этом её друзей, не лезь ко мне с этим.       — Они проболтаются, — твёрдо сказал он, пытаясь всунуть файл в руки брату, которые он прятал за спину. — Им я не могу пока верить. Ну чего тебе стоит? Утром положил две штучки и всё! Там 5 пар записок, тебе пять раз в кубрик пробраться и положить, Влад.       — А если это увидит кто? Ты знаешь, что обо мне подумают? Скажут, что я копаюсь в вещах курсантов или, хуже того, в одну из курсанток втрескался, — отнекивался Влад, сжимая руки в кулаки, чтобы не всунули файл. Записки были приторно яркие, бумага — красивая и расписанная завитками, а в них аккуратным почерком написано по слову или цифре. Тошно смотреть. — Позор будет лютый, Никит. Иди и дуру-Литвину проси.       — Влад, я бы сам клал, если бы мог быть здесь каждый день и если бы знал, где её кубрик и какая её кровать, — он посмотрел в хмурое лицо Влада, на угрюмо сдвинутые тёмные брови и непроницаемый взгляд. — Пожалуйста. Она мне очень нравится. Чего тебе стоит? Я тебя больше ни о чём просить не буду.       Влад вгляделся в его глаза и неожиданно вспомнил, сколько Никита сделал для него в прошлом и сколько делает сейчас. Он вспомнил, как много лет назад Никита, ещё школьник, ухаживал за ним, как за ребёнком, кормил почти что с ложки, веселил и не давал загнаться в глубокую депрессию, не спал ночами, будил, когда снились кошмары, и почти не гулял с друзьями и знакомыми. Он тогда приехал к нему из другого города, бросил школу и ушёл на домашнее обучение, а потом год почти безвылазно сидел дома, смотря за ним.       А теперь он просит кинуть пару бумажек под подушку девчонке? И Влад смеет ему отказывать в таком пустяке?       Совесть нещадно загрызла, и Влад покорно протянул вперёд руку, а Никита, сияя благодарной улыбкой, вручил ему треклятый пакет с пёстрыми записками.       — Век должен буду.       — Ничего ты мне не должен, — отмахнулся Рутаков, а про себя подумал, что на самом деле Влад должен Никите гораздо больше, чем этот пустяк.       — Ты запомнил, как класть? Одну с цифрой и одну со словом, разных цветов, каждый день по две, хорошо?       — Ладно, — покорно сказал Влад, высыпая ворох бумажек из пакета на стол и закрывая форточку, чтобы не испортить листки дождём и снегом. Он развернул парочку и понял, что должно собраться: «Приходи в субботу после увольнения на КПП». Вся эта романтика была непонятна Владу. Ему было куда проще подойти к девушке и в лоб пригласить на свидание, не терзая себя почти неделю догадками вроде «а пойдёт она или нет?», «а вдруг я ей не нравлюсь?». Но всевышний уберёг его от такой сомнительной радости, как влюблённость, и Влад этому радовался, совсем не понимая, почему брат так улыбается и мечтательно зависает в собственных мыслях.       — Ещё раз спасибо, очень выручил.       Влад покивал, а Никита погрузился в мысли о предстоящем свидании. Он уже всё продумал, заказал столик в лучшем ресторане, нашёл, в какие красивые места можно сходить прогуляться. Оставалось только надеяться, что она согласится пойти. Ему казалось, что он нравится Рите, хотя уверен в этом не был. Но она так мило с ним болтала, тратила почти всё свободное время на встречи с ним и всегда находила где-то косметику, которую здесь не жаловали, чтобы выглядеть ещё лучше, чем она есть. Наверное, всё-таки нравится…       ***       Саша и Рита, попрощавшись с друзьями, пошли в кубрик. День выдался тяжёлым, устные опросы были почти на каждом занятии, и за всем этим следил Рутаков, нависая над бедными курсантами, как туча. Измотанные, они сразу рухнули на кровать и, поставив мобильные телефоны на зарядку, даже не стали лезть в соцсети, чтобы списаться с друзьями не из училища или с родителями. Не было сил.       Рита, сладко зевнув, до отбоя и проверки Рутакова успела переодеться. Они тихо шептались с Сашей, болтая обо всём, что придёт в голову, и радовались, что живут в этом крохотном холодном кубрике, сделанном из подсобки, потому что не было лишних ушей и людей.       Когда в кубрик заглянул Рутаков и, проверив, на месте ли все, ушёл, девчонки завалились спать. Рите не спалось: слишком много мыслей было в голове. И почти все были о Никите, учёбе или Лёше, назойливо кружившемся возле неё, как будто она мёдом мазана. Она, зажарившись под тёплым одеялом, скинула его в ноги и перевернула подушку холодной стороной к себе. Горячей рукой с удивлением нащупала бумажку, а рядом ещё одну.       — Саш, — тихо шепнула она, выуживая их. Она включила на телефоне слабый фонарик и стала разворачивать записки. Саша поначалу бубнила, жалуясь, что подруге не спится, а она страдает, но, увидев записки, загорелась интересом.       — Что там?       Рита нахмурилась. Под подушкой лежали две бумажки: красненькая с надписью «в субботу» и зелёная с округлой тройкой. Рыжая показала подруге бумажки, и та выхватила их, с любопытством разглядывая.       — Выглядит, как пазл, — с видом знатока сказала она. — Наверное, приглашение куда-то.       — Думаешь? — Рита заволновалась.       — А что ещё? Не Евстахов же зовёт зачёты исправлять.       Рита скривилась и забрала бумажки, в темноте под фонариком разглядывая почерк. Но гадать тут было сложно, чьё это: буквы были печатные, как и цифры.       — Но кто мог подкинуть? — задумалась она. Сердце стало биться чаще, она сладко задумалась, что это мог бы быть Никита. Ладошки от волнения вспотели, она заулыбалась, как дурочка, жалея, что написано всё было печатными буквами.       — Дианов, кто же ещё, — усмехнулась подруга, разбив все мечты Риты об стенку реальности. — Из твоих поклонников только он знает, где твоя койка.       Аверина заметно сникла духом и закинула бумажки в дальний угол ящика. Глупо было надеяться, что это Никита. Он её кубрика в глаза не видел, что уж койку знать. Зато здесь постоянно был Лёша. Вот он, видимо, и подкинул сей сюрприз. Собирать «пазл» дальше резко расхотелось. Лёша уже раз тридцать звал её на свидание и, надо сказать, что один раз она всё-таки согласилась сходить, но разочаровалась, потому что Лёша был слишком настырный и лез к ней.       — Не хочется идти, — сказала она тихо. — Я Лёшу люблю, но по-дружески, как брата, с которым ещё в песочнице играли. А как на парня я на него даже смотреть не могу…       — Не твоя вина, — ответила сонно Саша, которая, однако, хотела подбить подругу сходить туда, куда её зовут. Неважно, кто это будет. Литвина не была падкой на романтику и такие сюрпризы, но знала, как от них млеет подруга, и удивлялась, почему она так резко против. — Спи. Получишь все записки — посмотрим, может, там будет зацепка, кто это. Нечего раньше времени отказываться.       Рита долго не могла заснуть. Она думала о Никите и желала, чтобы это были его записки, потому что он ей очень нравился. Стоило ей подумать об их свидании, как она начинала краснеть и даже в темноте закрывать горящие щёки одеялом, улыбаясь и чуть не пища от радости. Но шансов было мало. Саша всё правильно сказала про Лёшу. Он был романтиком, дарил ей цветы, постоянно звал гулять, и вполне в его духе было бы устроить этот номер с записками.       Думая об этом, Рита переставала улыбаться и начинала грустить. Половину ночи она не спала, ворочаясь и думая то о Никите, этом озорном очаровательном повесе, с которым всегда было спокойно и весело, то о Лёше, которого она знала с пелёнок и который был в неё влюблён который год.       ***       Когда к среде Рита получила ещё две пары записок, она собрала только «Приходи в субботу после…». После чего? Куда? В какую субботу? Зачем? Она пока не выяснила, кто её звал, потому что Лёша своим обычным поведением себя не выдавал, а больше было и некому.       Саша, сгоравшая от нетерпения вместе с подругой, решила посоветоваться с Петей, кто бы это мог быть. Тот, взглянув на расписные клочки цветной бумаги, посмеялся, посчитав это детскими выходками.       — По-моему, мило, — сказала Рита, — но я не знаю, чьё это.       — Лёшино! — сразу воскликнул Петя, смотря на Аверину, как на дурочку: а кто же ещё? — Он мне, правда, ничего не говорил, наверное, побоялся, что я могу разболтать. Обидно, ну да ладно. Я зуб даю — он подкинул.       Рита собрала в руку записки и снова положила их в дальний угол ящика. Она знала, что скорее всего суббота имеется ввиду ближайшая, а значит, последние записки она получит завтра-послезавтра. Вряд ли это что-то прояснит, и она колебалась, не зная, идти или нет. Она бы с радостью гуляла с Лёшей хоть сутки напролёт, если бы между ними была только дружба и ничего больше. Но ходить на свидания с тем, кто ей не нравился, она не хотела и не могла.       — В общем, в увольнение едем к твоей маме и берём самое симпатичное платье и тайком несём косметику. Главное, чтобы Рутаков не увидел — он эту «бабскую мишуру» с окна третьего этажа на помойку выбросит.       Петя посмеялся и потрепал по голове Риту, оторвав от мыслей.       — Дала бы ты ему ещё шанс, а? — вступился Петя за друга. — Он нормальный парень, третий год тебя добивается.       Рита тихонько вздохнула и пожала плечами, а Саша уже во всю трещала, какое платье ей стоит выбрать и как накраситься, чтобы подчеркнуть красивые глаза. Подруга расписывала, как ей бы пошли красивые волнистые локоны, а не вечные две лохматые косы, и грозилась не выпускать её два часа из ванной, пока не добьётся своего. Петя этого энтузиазма не разделял, потому что не разбирался в нарядах, и только поддакивал Саше.       ***       Пока Рита, Петя и Лёша сидели на занятии у Евстахова, отвечая на каверзные вопросы впервые без извечного надзирателя-Рутакова, Литвина вышла «в туалет», а на самом деле пошла в кубрик, чтобы взглянуть на записи в тетрадях и повторить одну тему, по которой сегодня спрашивали особенно много. У неё была всего пара минут, поэтому она огромными шагами шла в жилое крыло.       Она остановилась в резко притихла, не шевелясь и не дыша, когда услышала в коридоре какие-то шорохи, похожие на шарканье. Если преподаватели увидят её не на уроке в это время, то даже такая малейшая провинность может закончиться вылетом из училища. Она согнулась так, чтобы нигде не было видно её тени, и осторожно выглянула, смотря, кто же там идёт.       Она увидела то, что меньше всего ждала увидеть. По коридору бесшумно, но изредка шаркая, воровато шёл Владислав Андреевич. На лице кислая мина, губы, как обычно, сжаты в тонкую бесцветную полоску, порядком отросшие волосы зализаны назад, а в крепко сжатом кулаке торчал кусок персиковой бумажки.       Он шёл к Саше, не замечая её, и Литвина была готова бежать и молиться, чтобы не попасться, но неожиданно старлей, осмотревшись по сторонам, завернул в девчачий кубрик и с тихим хлопком закрыл за собой дверь. Он пробыл там совсем недолго, всего пару секунд, и вышел, закатывая глаза и осматриваясь вокруг. Больше всего он не хотел, чтобы его застали в кубрике курсанток, пока они на занятиях.       Саша спряталась за стенку и, закрывая рот рукой, бесшумно отползла за ближайший поворот. Она закрывала рот, чтобы не засмеяться раньше времени — мозг поразила нелепейшая догадка.       Как только в коридоре стало тихо и нигде не мелькало тени Рутакова, Саша встала на ноги и крадучись пробралась в их кубрик. Она забыла об РХБЗ, об Евстахове с его опросами, о тетради. Литвина, кусая от любопытства губы, полезла под подушку Авериной, а после сползла на пол с беззвучным хохотом.       Под подушкой лежали новые записки. Одна с цифрой, персиковая, а другая с надписью «после увольнения». Что значили цифры, девчонки давно поняли — порядок расположения слов. Но как же Саше хотелось в голос засмеяться! Рутаков, этот грозный бес, занимается такой «дурью», кидая курсантке записки под подушку!       — О господи, — прошептала она, давясь смехом и улыбаясь. Она уже видела лицо Риты, когда она об этом узнает. Наверняка, перекрестится, помолится и будет долго мотать головой, пища, что никуда она теперь точно не пойдёт.       Она взяла записки и, сунув их поглубже в карман, поспешила уйти из кубрика на занятия. Этих бумажек не было в кубрике ещё утром, тем более, она видела бумажку такого цвета в руке старлея.       Петя услышал скрип входной двери и увидел в проходе Сашу, которая поджимала губы и прятала глаза. У неё был неожиданно весёлый вид, а плечи изредка подрагивали, словно она еле сдерживала смех. Литвина упала на стул за партой Пети и, смеясь в кулак, протянула записки на переднюю парту, пихая их в руки подруги. Рита развернула их и, быстро прочитав, повернулась на звук смеха. Саша бесшумно смеялась, положив голову на парту и закрыв рукой, и Петя с Ритой недоумённо переглядывались.       — Вы ни за что не угадаете, кто их кладёт, — еле выдавила она.       Рита напряглась. Если не угадают, значит, это не Лёша. Тем более, вот он — сидит с ними на уроке, никуда не выходит и внимательно слушает Егора Михайловича, что-то монотонно говорящего о том, что следует делать при угрозе радиации.       — Кто? — встрял Петя, наклоняясь к подруге, чтобы слышать её шёпот.       — Старлей наш.       Сказав это, она снова засмеялась. Она помнила тот мученический вид Влада, когда он шёл в кубрик и что-то бубнил под нос, воровато оглядываясь по сторонам, и с каким облегчённым видом он вышел, когда понял, что его «никто» не заметил.       — Старлей?! — аж вскрикнул Петя. Он поймал на себе недовольный взгляд Евстахова и, извинившись, продолжил уже тише: — Ты уверена?       Рита побледнела на глазах. Она недоверчиво сдвинула брови и хмуро посмотрела на подругу, но испуганные глазки выдавали её с головой. Уж лучше Дианов, чем злющий старлей.       — Я своими глазами видела! Он заходил в кубрик, а потом я туда заглянула, нашла записки, — успокоившись, продолжила она. — Он клал. Голову отсеките, если нет.       — Это не мог быть старлей, — пискнула Рита, сидя вполоборота к друзьям. — Мне кажется, рак на горе свистнуть должен или второе пришествие произойти, чтобы он стал так делать. В нём ничего святого нет, он только злится, орёт и травит всех своим ядом. Тем более, он «баб в строю не переваривает», он сам говорил. А как он на меня орёт, а? Это не он.       — А кто ещё?       Рита пожала плечами. Хуже Лёши мог оказаться только старлей. Она не верила, что их мог класть он, но Лёша был с ними весь день, а записки всё же появились. Тем более, когда Саша врала друзьям в последний раз?..       Но ей всё равно не верилось. В Рутакове романтичности ни на грош, тем более, с его отношением к девушкам. Он при ней за три месяца не улыбался даже! Этот человек не способен на милые записки под подушкой, тем более, обращённые к ней — собственной курсантке.       — Я не пойду, — замотала она головой. — Я его боюсь, ну его.       — Рита, сходи, — взмолилась Саша.       — Чисто поржать, Рит, — поддакнул Петя, тихо посмеиваясь над бледнеющей и озадаченной подругой. — Он же тебя там насильно не удержит. Если что — кричи, народу в училище много.       Саша с Петей рассмеялись, в коротких передышках между приступами смеха извиняясь перед Ритой и Евстаховым. Им пришлось перестать смеяться, когда их пригрозились выгнать и повести к директору, но Савицкий и Литвина продолжили перебрасываться смешливыми взглядами и прыскать в кулаки. Одной Рите было не до смеха. Её звал на свидание старлей?