Мёртвое сердце

      Саша в глубоком расстройстве сидела в училище. Перед самым увольнением мама написала ей короткое смс: «Сашунь, я приболела, не приезжай, не хватай заразу». Литвина звонила ей и спрашивала, как она себя сейчас чувствует. Она настойчиво предлагала приехать, съездить за лекарствами и приготовить обед, раз ей плохо, но мама сказала, чтобы она сидела в училище и даже не высовывалась, чтобы не подхватить заразу. Вместо Саши ей будет помогать Игорь, её отчим, при одном имени которого у Саши скрипели зубы. И надо же — вместо родной любимой дочери о маме будет заботиться этот шовинист Игорь, заноза в её жизни последние лет пять!       Она сидела, обиженная на весь мир, кроме мамы.       Те, кто в увольнение не уехал по домам или погулять, остались в училище и смотрели в зале по большому телевизору фильмы. Обычно крутили военные, причём чаще документальные, чтобы совмещать приятное с полезным. Парни, как дети малые, с упоением смотрели по телевизору фильмы про лётчиков-асов, про подвиги героев прошлых войн и могли обсуждать это часами. А Саша крутила на столе телефон, ожидая очередную смс от мамы.       — Вот так летать хочу! — раздался вдруг возглас в кучке курсантов, и Петя оторвался от телефона. Все начали шумно разговаривать. Кто-то спрашивал, зачем же парень тогда не в лётном училище, кто-то спрашивал, и чего же в этих полётах такого, мол, просто красивые петли, то ли дело наземный бой.       — А смысл? — встрял кто-то. — Незачем сейчас.       — Почему это незачем? — ответил первый возмущённо.       Саша прислушивалась к разговору. Обычно обсуждение фильма не заходило дальше рамок самого фильма: мальчишки могли обсуждать какую-то личность, трюки и манёвры, приплетая к этому все свои знания из училища. Но они очень редко отходили в обсуждении от фильма, а этот спор запахнул чем-то интересным.       — Войны же не будет, — неожиданно звучно вставила Саша, чтобы перекричать толпу. Все притихли, удивлённо смотря на курсантку.       — С чего ты взяла? — насмешливо бросил какой-то смутно знакомый парень из другого взвода. — Обстановка напряжённая, мало ли, когда рванёт?       — Да бросьте, — спокойно посмеялась Саша, вставая со стула и пихая телефон в карман. Она говорила о войне слишком спокойно, не принимая её всерьёз. Она допускала её, но только в далёком будущем. Сейчас её быть попросту не могло. — У нас одна из лучших армий мира, ядерные ракеты, новейшее вооружение. На нас никто даже не подумает нападать, а сами мы в войну не полезем!       — Американцы, — упёрто ответил он.       Петя усмехнулся. Он, конечно, вместе со всем училищем каждый вечер смотрел новости и читал их в Интернете, слепым он не был и видел, какая в мире обстановка. Но он был согласен с Сашей. Война с Америкой была чревата тяжёлыми последствиями для обеих стран и для мира в целом, поэтому начинать её ни одной из сторон не было смысла.       — Они не станут.       — Возьмут кучку прихвостней и нападут, — меланхолично вставил кто-то. — Все сейчас базы строят, вооружаются, скандалы из ничего раздувают. У меня даже дед говорит, мол, каюк вам, ребята, на вашем веку что-нибудь да произойдёт.       Саша прыснула. Уж словам чьего-то деда и политиков она не верила, они могли наплести с три короба, а люди уши развесят и поверят. Да, в мире неспокойно, но войны не будет — так считала и она, и Петя, и Лёша, и Рита, и практически все, кроме вот таких вот скептиков. Если бы какая-то мощная страна напала на Россию, это вылилось бы в новую мировую войну, а она не нужна никому. Все будут сдерживать агрессию до последнего.       Спор продолжался долго. Все уже отвлеклись от фильма и разговаривали о войне. Младшие курсы сидели в сторонке, в основном, а старшие бурно разговаривали. Все поделились на несколько лагерей: на тех, кто заверял, что скоро «рванёт», на тех, кто был уверен в мире ещё долгие годы, и тех, кто вообще воздерживался от высказываний. Те, кто молчал, даже боялись думать о войне и втихую молились, чтобы эта незавидная участь досталась далёким потомкам, но не им. Это были самые разумные люди: они и не закрывали глаза на очевидные вещи, и не горланили, как бесстрашно бы пошли в бой. Они отмалчивались в сторонке, смотря, как Саша и Петя спорят с тем, кто так настырно говорил про американцев.       Если бы их не разогнали по кубрикам командиры, когда фильм закончился, спор мог бы перерасти в драку между особо вспыльчивыми и нервными парнями. Саша и Петя ушли из зала, оставшись при своём мнении — войны не будет. Так говорили даже командиры в училище, а уж многим из них было за полтинник и в жизни они много смыслили, тем более, в делах войны.       ***       Рита не была в зале и не смотрела фильмы. Она в одиночестве выбирала наряд на встречу. Завтра будет та знаковая суббота. Саша обещалась прийти к пяти и помочь с выбором, но ещё никого не было, поэтому она стояла напротив кровати и, разложив на них два наряда, выбирала между небесно-голубым простеньким, но красивым платьем, и пышной голубой юбкой до колен с блузкой. Она решила не надевать слишком красивых вещей, потому что не было написано, свидание это или нет. Тем более, если это дьявол-Рутаков действительно подкидывал записки, он только наорёт, что она протащила «свои бабские рюши в военное, мать его, училище», скажет, что она позорится тут, не посмотрев, что у неё увольнение.       Она остановилась на платье и, взяв его в руки, выхватила из-под кровати туфли на невысокой шпильке. Она пошла в ванную, где можно было взять утюг с гладильной доской и отгладить платье.       Платье она не надевала аж с прошлого Нового года, когда праздновала его дома с родителями. Даже свой День Рождения она провела в форме, поэтому гладить милое платье, самое девчачье из всех, что она могла представить, было непривычно. Вся её жизнь состояла из штанов, брюк, рубашек и военной формы, которая мозолила глаза четвёртый год.       Дверь в ванную приоткрылась с тихим скрипом, впустив шум из коридора. Рита обернулась и увидела Лёшу, шедшего с тазом смятых грязных вещей. Он никогда не уезжал из училища к родителям на выходные, потому что те жили в далёком Мурманске.       — Привет, — весело поздоровался он, идя к старой стиральной машинке, работавшей на честном слове уже второй год. Он попытался разглядеть, что же такое яркое гладит Рита, и с разочарованием увидел миленькое платье цвета её голубых глаз.       — Привет, — ответила она, наблюдая, как Дианов, зависнув в своих мыслях, кидает вещи в барабан машинки. — Что-то случилось?       Лёша заметил, что под гладильной доской стояли красивые белые туфли на шпильке, и подозрительно сощурился.       — Ты куда-то идёшь?       Рита, покраснев неестественными пятнами, кивнула. Она не знала, к кому шла, и делала это только по просьбе Пети и Саши, мол, поржать. Им казалось смешным, что Рутаков мог влюбиться в Аверину. И дело даже не в Рите, в неё мог влюбиться кто угодно, а в том, что Владислав Андреевич мог бы в теории испытывать нежные чувства.       — Да, — ответила она без лишних пояснений и принялась доглаживать пояс платья.       — Куда, если не секрет?       Он, закрыв машинку, включил её и со спины подошёл к Рите. Это платье он видел у неё впервые и слабо представлял его на ней, за три с половиной года привыкнув к военной форме, двум лохматым медным косам. Ему хотелось взглянуть на неё в платье, потому что такой он видел её в последний раз на выпускном в одиннадцатом классе.       — Лёш, — укоризненно сказала она, стараясь быть мягче. — По делам.       — Сегодня?       — Завтра, — зачем-то сказала она и, подняв платье с гладильной доски, осмотрела со всех сторон. Нужно повесить его на вешалку, чтобы не смялось до завтрашнего вечера, а у туфель отмыть испачкавшийся носок.       Дианов поджал губы. Он не был дураком и знал, что, если девушка так прихорашивается, значит, её позвали на встречу или свидание. Он знал, что был далеко не единственным поклонником Риты, и гадал, кто же это мог быть. Ему оставалось надеяться, что это не Никита, про которого так часто жужжала Аверина, сверкая довольством и белозубой улыбкой, иначе все попытки Лёши за три года пойдут в пропасть.       — На свидание? — осторожно спросил он.       — Наверное, — нервно улыбнулась она, и Дианов удивлённо поднял бровь. Если бы это был Никита, звавший её на свидание, она бы искрилась и улыбалась, как дурочка, нервируя Лёшу одним существованием этого идиота. А она вела себя странно, нервно. Это давало ему маленькую надежду.       — Ха, смешно, — сказал он. — Не знаешь?       Рита пожала плечами, а Лёша вздохнул, видя, что подруга разговаривать не настроена. Он мельком обнял её из спины и, поцеловав в волосы, пожелал спокойной ночи. Риту как током пробило, она подскочила на месте и только в последний момент обняла его в ответ. Дианов спешно ушёл, а рыжая осталась наедине с платьем.       ***       К концу полугодия Рутаков сходил с ума. Этот взрыв его требовательности продолжался почти весь декабрь. Он требовал одних пятёрок, постоянно заходил на пары, вместе с учителями проводил внеплановые тесты и за каждую отметку ниже четырёх проедал мозг курсантам. Преподаватели жалостливо смотрели на учеников, не спавших от усиленной зубрёжки, и не понимали, к чему такая требовательность. У курсантов было множество предметов, и успевать по всем ним на отлично было не под силу даже самым сообразительным. Училище престижное, попасть сюда стоит огромных трудов, что уж учиться, но старлей превращал жизнь курсантов в ад.       Другие командиры резко сменили мнение о Рутакове, сложившееся ещё в сентябре. Сначала он показался им щенком, юным и зелёным, которого по какой-то нелепой случайности назначали командиром взвода. Они смотрели на юнца свысока, как на сопляка, пока он не показал себя. Командиры в полном шоке наблюдали, как у взвода раздолбаев оценки сначала скатились в пропасть из-за его огромных требований, а потом так стремительно поползли вверх, что учителя, да и директор, молча удивлялись такому чуду. Оценки улучшались также быстро, как быстро синели круги возле глаз у курсантов Рутакова, и также стремительно, как росло их раздражение и ненависть к старлею. Его уважали даже бывалые командиры, даже те, кто воевал за границей.       И под конец декабря курсанты почти не спали. Единственным отвлечением курсантов от учёбы был сон, а для Риты и записки таинственного поклонника. Все зубрили за едой, повторяли теорию на зарядке, проводили часы в стрелковом тире, только чтобы сдать зачёты на требуемое «отлично». У Саши Литвиной лопался мозг — она вспомнила всё, что проходила с первого курса, и поняла, что никогда в жизни не знала столько.       Никто не думал о предстоящем Новом Годе, не думал, как в прошлые годы, что же и кому подарить, как порадовать близких и друзей, и куда сходить на каникулах. Взвод Рутакова выл от нависавших экзаменов.       Последние экзамены остались позади ещё вечером пятницы, после того бурного обсуждения фильма в зале. Саша с друзьями с трудом, но сдали последний экзамен на отлично, выжав из себя последние силы. Им было бы проще сдавать, если бы в кабинете не сидел Рутаков, которому, такое складывалось ощущение, заняться больше нечем. Он сыпал вопросами похлеще преподавателей предметов и мог бы сам преподавать что угодно, если бы хотел.       Петя и Саша первыми бессильно вывалились из аудитории, отбили «пять» и поплелись в кубрик, чтобы отоспаться. Официально они могли уйти на каникулы только завтра вечером, но занятий и экзаменов у взвода больше не было.       Петя проспал всего два часа, потому что проснулся от неожиданной мысли: может, стоит хотя бы попроситься у Рутакова уйти в увольнение раньше? Всё равно делать ещё день здесь нечего, уроков и экзаменов нет.       С этой мыслью он встал с кровати и взглянул на часы. Пятница, 28 декабря, 19:52. Ему хотелось погулять с Сашей, и разрешение уйти он готовился вытягивать у Рутакова с боем.       Он нашёл его нескоро. Экзамен закончился полчаса назад, и старлей испарился в воздухе, никому не сказав, где будет находиться. Конечно, отчитываться он не обязан, тем более, перед курсантами, поэтому Савицкий нашёл его в коридоре, когда тот, усталый, но, кажется, не сильно злой, шёл в жилое крыло.       — Товарищ старший лейтенант, разрешите обратиться, — издалека начал он, нагоняя Рутакова. Послышался тяжёлый вздох, но старлей остановился и повернулся к курсанту, вопросительно изгибая бровь.       — Ну?       — Разрешите мне и Литвиной раньше в увольнение уйти. У нас кончились занятия и зачёты, а до завтра ждать не хочется.       — Не хочется ему, — передразнил сухо Рутаков, смотря в напряжённое лицо курсанта. Черты лица у него и без того были грубые, не слишком красивые, а если он ещё и смотрел напряжённо, сосредоточенно, то выглядел совсем несимпатично. — По распорядку все уходят на праздники в 18.00 двадцать девятого декабря, курсант Савицкий.       — Но…       — Близнецы мои сиамские, — повышая тон, продолжил Рутаков, — перебьётесь. Вот будет увольнение — хоть в хостел езжайте и резвитесь, сколько влезет.       Петя покраснел и с возмущённо-смущённым видом посмотрел на кривую ухмылку Рутакова. Савицкий знал, что только слепой не видел, как он относится к Саше, и даже их далёкий от всего старлей это знал. Но почему он позволяет себе говорить такие гадости?       — Владислав Андреевич, вы…       — До завтрашнего вечера вы сидите здесь. Мне за ваши шкуры отвечать не хочется, если что-то случится, — сказал Рутаков тоном, не терпящим возражений, и развернулся. Петя понял, что просить дальше смысла нет. Он не даст разрешения. Из большой вредности, из непроходимой бесчувственности. Не даст и всё.       Петя шумно выдохнул носом и, поджав губы, поспешил уйти. Ничего, он погуляет с Сашей на праздниках. А завтра днём можно и в училище чем-нибудь заняться, например, помочь Рите с подготовкой к встрече с таинственным некто.       Петя хотел пойти в кубрик, но вспомнил, что наедине с собой он там не побудет. Там двенадцать голосящих парней, собирающих вещи на каникулы, и ор там такой, что уши вянут.       Поэтому он пошёл в библиотеку. Сейчас она пустовала, заброшенная курсантами, сдавшими сессию, и он забился в самый дальний угол, который нашёл, чтобы никто не видел, чем он занят.       Он берёг телефон пуще собственного глаза, потому что в нём были её фото ещё со школьных лет. Там была она всякая: злая из-за отчима или оценок, весёлая от его шуток, радостная и любопытная, с горящими болотными глазами и бойким видом. Она была там с содранными коленками после езды на скейтборде, с растрёпанными волосами; была в унылой школьной форме или в праздничных платьях на праздниках; была спящая после ночных прогулок на даче или кривляющаяся на камеру. Он знал её с пятого класса, когда переехал в новый дом и познакомился с соседской девчонкой Сашей, грозой двора, которая могла отмолотить парня одной только палкой до горючих слёз. У него с тех лет остались сотни и тысячи фотографий, которые он делал везде и всегда, чтобы остались на память. Но, главное, там были видео. Здесь она училась кататься на скейте, держась за его руку, пока их с хохотом снимала Рита; здесь забивала голы на футболе; здесь лазила по деревьям во дворе.       Сначала они очень долго дружили. Они ходили друг к другу на ночёвки, наверное, класса до седьмого, пока родители считали это приличным, и не смотрели друг на друга, как на парня или девушку, даже в старших классах. Петя упустил момент, когда она из угловатой и бойкой девчонки, ходячей вечеринки, превратилась в красивую девушку, на которую заглядывался каждый встречный парень. Но он помнил тот день, когда влюбился сам, неожиданно, бесповоротно и навсегда.       Это была вечеринка в честь поступления в училище. Из их школ сюда ушли практически все мальчишки, поэтому было решено устроить большой праздник. Родители скинулись на хорошее кафе, на красивые наряды для девочек и на костюмы для мальчиков. Тогда Саша почти впервые на его памяти оделась в платье, которое он даже сейчас помнил в мелочах: светло-красное, в обтяжку, но совершенно без пошлости, с рукавами по локоть и большим вырезом на нежной спине. Она пришла на праздник в этом платье, кажется, впервые накрасилась, да так, что все парни разинули рты: никто не узнавал в ней Литвину Сашу. Это была не пацанка в мешковатых толстовках, с коленками в синяках, к которой все привыкли, на которую даже не смотрели, как на девочку, а самая что ни на есть настоящая красавица, затмившая всех девчонок на празднике. Петя помнил, в каком шоке он был и как глупо стоял, разинув рот, пока смотрел, как она грациозно шла к нему, приветливо маша рукой. Он даже не думал, что Саша знает, что такое каблуки.       Тогда-то все и открыли в ней девушку. И Петя тоже, который с той вечеринки ни дня не мог без неё. Она тогда потанцевала с ним, только по-дружески, потому что никто из парней не решался её звать, боясь напороться на отказ. Он даже помнил песню, под которую они танцевали. «Ты так красива» Quest Pistols. Давняя песня, которая всем приелась долгие годы назад, вдруг снова стала для него красивой. Саша тогда даже не слушала её, рассказывая что-то Пете, а он думал, как же название песни совпадало с его мыслями. Он помнил тот танец, помнил, как испугался, когда впервые задохнулся от прикосновения к себе девушки, и как ему в первый в жизни раз до зуда в ладонях и губах захотелось потрогать и поцеловать девушку.       Он помнил тот день в мелочах, но не помнил никого, кроме Саши. Все мысли собрались в кучу возле неё, и с того дня он сросся с ней совсем, а фотографии в телефоне берёг, как самое ценное, что у него было. Он любил её, но боялся в этом ей признаться. Саша смотрела на него, как на брата, и делилась всем, чем девушка бы не стала делиться с парнем. Он боялся разрушить дружбу между ними и остаться без неё. Этого он не переживёт, её отчуждённого взгляда и неловкого молчания.       «Сиамские близнецы» — ещё ни с одной фразой Рутакова Савицкий не был так согласен, как с этой.       ***       Почти весь день Саша и Петя помогали Рите собираться. Саша крутилась вокруг неё, думая, как же ей лучше накраситься, уложить волосы: в пышный, художественно растрёпанный пучок, в роскошную косу или просто накрутить локоны?       Одному богу известно, откуда Саша достала плойку для волос и пару колгот под цвет её светлой кожи, как она умудрилась протащить всё это богатство, включая платье, косметику и туфли, в ванную.       — А вдруг это старлей? — опасливо пискнула Рита, закрывая глаза, пока Саша колдовала с тенями. Рыжая старалась не шевелить лицом и не двигаться, потому что Литвина начинала бубнить и злиться.       Петя усмехнулся. Он стоял возле двери и придерживал её своей мощной спиной, чтобы никто не вошёл. Большинство курсантов разъехались по домам на праздники, а те, кто не мог поехать к семьям, сбились в кучки и поехали гулять. Всё, что от него сейчас требовалось — следить, чтобы никто не пришёл, и изредка поддакивать брюнетке, когда та спрашивала, хорошо ли накрасила.       Он наблюдал, как Саша крутилась вокруг Риты, сидящей в красивом лазурном платьице на табуретке, и красила ей глаза. Ему нравилось молча смотреть и слушать, как девчонки перешёптываются, думая, что он их не слушает и думает совершенно о своём.       Он думал о Саше. Его не занимало больше, Рутаков или нет зовёт на встречу его «младшую сестрёнку» Риту. Он смотрел, как увлечённо Саша крутит рыжие волосы подруги, то прикидывая к образу пышный пучок, то раскидывая локоны по плечам и довольно улыбаясь.       — Если он, что делать будешь? — спросила Саша. Ей не представлялось, чтобы Рутаков, красиво одетый, пришёл на свидание с какой-то девушкой, любовно смотрел бы на неё без стеклянного или мрачного взгляда, от которого в груди всё сжимается, а сердце перестаёт биться. От него всегда веяло холодом, казалось, что с его присутствием в любом помещении понижалась температура. Рите почти хватало одного его крика или взгляда, чтобы побелеть. Ноги у неё подкашивались даже при виде его спины.       — Убегу, — нервно посмеялась Рита, смотря в зеркало, пока Саша осторожно брала прядь её волос в руки и накручивала на плойку.       У неё была мысль, что Никита мог бы попросить брата подкидывать записки, и это было всем, что заставляло её идти вместо того, чтобы закрыться в кубрике и сидеть там. Она сомневалась, что старлей согласился бы на такой вздор, даже помогать кому-то в романтических похождениях он бы не стал. Но всё-таки она надеялась, что это Никита.       Через полчаса Саша закончила, а потом ещё минут десять любовалась своей работой. Сейчас Рита выглядела непривычно красивой. Волшебным мазком косметики пропали круги под глазами — спасибо за них Рутакову — и исчезли следы недосыпа; вместо уродовавшего зелёного бушлата на размер больше и военной формы на ней сидело небесного цвета аккуратное платье с юбкой-солнцем до колена и игривым вырезом на груди; на шпильке она казалась гораздо выше ростом, но всё равно была ниже подруги, и ноги казались ещё стройнее и красивее. Саша гордилась, как красиво завила ей волосы, которые крупными волнами щекотали голые плечи.       Рита смотрела в зеркало и не верила, что это она. На ней давно не было платьев и нарядов, всё слилось в скудный гардероб в зелёно-серых тонах.       — Красотища, — заверил Петя, одобрительно кивая. Он хотел бы посмотреть на Сашу в таком образе, женственном и элегантном, в каком иногда видел на праздниках.       — Я побегу, — прошелестела Аверина, хватая с табуретки сумочку с телефоном. — Спасибо, ребят.       — Отзвонись потом, — прыснула Саша, маша ей на прощание рукой.       ***       Рита взволнованно стояла возле пропускного пункта и мусолила между пальцев застёжку сумки. До 18.00 ещё три минуты, она зачем-то пришла так рано, торопилась, будто бы знала, что придёт он. Рядом не было даже зеркал, поэтому она, смотрясь в грязный экран телефона, проверяла, не размазалась ли помада. Сердце пропускало удар каждый раз, когда она слышала шаги в прилегавших коридорах, Рита оглядывалась вокруг, выжидая сама не зная кого.       Она не верила, что придёт старлей. Старлей слишком холоден и бесчувственен для сюрпризов.       Рита, вздохнув, снова поправила рыжие кудри и украдкой глянула на часы. 18.01. Никого нет. Коридор пустой и тихий, только компьютер в комнате охранника тихо шумит, а на верхних этажах слышатся голоса.       Может, и не эту субботу ввиду имели? Хотя, наверное, она получила бы ещё одну записку с датой…       Ледяной ветер, впущенный открывшейся с улицы дверью, пробрал до костей, и Рита съежилась, обняв себя за плечи. Послышался громкий топот, снег слетел с ботинок на грязный коврик, и Рита, кусая губу, присмотрелась к двери. Показалась белобрысая голова Никиты, засыпанная снегом. Он шёл, отряхивая куртку и волосы после метели на улице и шумно дыша, как после бега, а напряжённый взгляд испарился, когда он увидел её, такую красивую и взволнованную, в коридоре.       Пришла.       — Привет, — звонко бросил он, осматривая её с кудрявой рыжей головы до пят. Безумно красивая. Красивее, чем в бушлате, безразмерных штанах и армейских ботинках.       — Привет, — голос пропал. Она, не дыша от волнения, смотрела на него. Растрёпанного, розовощёкого от мороза, без привычной широкой улыбки, с искрящимся взглядом. Он поджал губы и поймал на себе полный надежды взгляд.       Какие у неё глаза. Он хорошо запомнил их цвет — светло-голубой, как небо летним утром, с тёмными маленькими крапинками, которые можно было бы и не заметить, если бы он не вглядывался в её глаза каждый раз, когда ловил их взгляд.       18.04. По-прежнему никого больше в зале. Они молчали, стоя напротив, и Никита забыл всё, что хотел сказать. Ещё вчера он придумал сотню лестных комплиментов, но теперь ему казалось, что ни один не подходит, потому что не покажет, насколько красиво она выглядит сейчас.       — Записки, — взволнованно прошелестела она, и Никита словно очнулся, смущённо заулыбавшись.       — Мои, да.       Рита приложила ладонь к сердцу и поблагодарила бога, что это был не Лёша и не старлей. Это был он. Никита усмехнулся, увидев облегчение на её очаровательном лице, но не понял, к чему оно.       — Саша видела, как старлей их клал, — пояснила она и неожиданно рассмеялась, нервно, тихо и с таким облегчением, что Никита заулыбался. Вот уж кто не должен был попасться на таком, так это Влад.       — Стоило больших трудов его уговорить.       — Я догадываюсь!       Когда Рита успокоилась и медленно подошла к нему, стуча каблуками по полу и крутя пышной юбкой, Никита вспомнил, что хотел сказать.       — Рит, я сразу скажу, что это совсем не дружеские посиделки. Я рассчитываю на свидание. Если ты против, я не буду в обиде, — он замялся, поняв, что соврал, и добавил, смеясь. — Ладно, не буду сильно в обиде.       Рита счастливо улыбнулась. Она слушала, что он говорил, вполуха, больше смотря за выражением его лица, усыпанного веснушками и мелкими родинками. Он то растягивал губы в смущённой улыбке, поднимая глаза к небу, чтобы вспомнить, что хотел сказать, то сбивался и молчал, улыбаясь, когда ловил её взгляд.       — Я за курткой, — улыбнулась Рита, и уже через минуту стояла рядом с ним. Хотелось улыбаться всему подряд: ему, друзьям, простым прохожим, миру и метели за окном.       ***       Рита вернулась в кубрик поздней ночью, когда из училища уезжали последние курсанты и преподаватели. Саша была ещё там и скидывала в сумку свой скудный гардероб. Она уже не ждала Риту, почти уверенная, что подруга проснётся утром не у себя и не с игрушками в обнимку.       Но она пришла. С растрёпанными ветром волосами, с каплями растаявшего снега в рыжих кудрях, с тёплой улыбкой на губах, со стёртой помадой и отсутствующим взглядом. Мыслями она была далеко и, казалось, была готова со счастливым визгом кружить по комнате, обнимая каждого встречного.       — Рит?       Она отвлеклась от мыслей и, коротко взглянув на подругу, рассмеялась. Весело, искренне и тепло, как в последнее время смеялась редко, и прямо в одежде, закрывая счастливое лицо ладонями, рухнула в постель.       — Догадываюсь, кто это был, — весело уколола Саша, закрывая сумку с вещами.       — Он, — поддакнула Рита, раскидывая руки в стороны, смотря на тусклую лампу на потолке и с улыбкой прикрывая глаза, словно уходя в воспоминания. — Ты не представляешь, какой он классный и милый. Он… Мы сходили в кафе, а потом он повёл меня гулять по центру. Там всё так красиво украшено! Он водил меня за руку и кормил сладостями с ярмарок, рассказывал много интересного… Потом он позвал меня сделать несколько фотографий у ёлки и… поцеловал, Саш. Я так глупо там получилась, на фото!.. Я знаю, что на первом свидании не целуются, но… Сашка, я влюбилась!