Мёртвое сердце

      Саша в предвкушении стояла на пороге квартиры, тихо звоня в дверь. Плечо ныло от тяжёлой сумки с подарками, она продрогла от мороза на улице до нитки, но сияла. Часы недавно пробили семь вечера, она только что приехала от Риты, где прятала подарки маме, сестре и даже отчиму — настолько хорошее у неё было настроение.       Дверь открылась тихо — Настя спала ещё, — и Саша, пряча сумку за спину, вошла в квартиру. Дверь открыл Игорь, чёртов сексист с лицом, изрезанным лёгкими морщинами. Она недолюбливала его, но сейчас она была настолько счастлива и так горела в предвкушении праздника, что была готова обнять даже его.       — Проходи, — сказал он так, будто она спрашивала разрешения.       Саша скинула взмокшую от растаявшего снега куртку и повесила её на крючок в тёмной прихожей. На кухне готовила фирменную утку мама, и от запаха у Саши потекли слюни. Она, кивком поздоровавшись с ней, пошла в свою старую комнату, в которой она жила с самого рождения. Теперь это была комната Насти, её маленькой десятимесячной сестры, которая появилась совсем неожиданно — маме было сорок, и обзаводиться вторым ребёнком она даже не думала из-за возраста.       Дом был празднично украшен, так, как любила мама. На стенах были наклеены вырезанные ажурные снежинки, в каждой комнате стояла или большая, или миниатюрная ёлочка, обвешанная шариками и игрушками. В комнате Насти горели блёклые голубые огоньки гирлянды, а сама девочка сладко спала. Саша не стала её будить — она и так её измучила играми за последние дни.       Тихо положив сумку с подарками за кресло, она поцеловала Настю в лоб и ушла на кухню. Нужно было помочь маме с ужином.       — Что мне делать? — спросила она весело, заходя в небольшую кухню и оглядываясь. На столе стояли пустые начищенные миски под салаты, вся плита была заставлена кастрюлями, в которых варились овощи, а по телевизору гремели праздничные концерты и песни.       Этот Новый Год казался ей особенно чудесным. Она впервые за всё время учёбы в училище стала практически круглой отличницей, сдала все зачёты без единой тройки или двойки. Она смогла доказать старлею, что девушки тоже чего-то стоят. У неё улучшились оценки. По-прежнему была кучка горячо обожаемых друзей: Петька, Рита и Лёша. Мама была счастлива с Игорем пятый год, у неё родилась сестрёнка. У всех всё было хорошо, Рита влюбилась по уши, мама словно помолодела лет на десять, и Саша ходила уже третий день с развесёлой улыбкой. О большем она и мечтать не могла.       — Можешь сделать салаты, — предложила она, но поймала на себе укоризненный взгляд дочери. Салаты — пустяковая работа. — Хорошо, тогда салаты, закуски и всё, что захочешь сделать ещё сама. У нас будет утка с печёной картошкой.       — Обожаю, — довольно протянула Саша и повязала поверх кофты фартук. Она засучила рукава и принялась за готовку.       — Подарки под ёлку? — пошутила мама.       — Конечно, ма, — съязвила по-доброму она, стругая в салат картошку. — Всего двадцать один годик, можно и под ёлку.       — Двадцать два уже скоро, — вздохнула мама неверяще. Ей всегда казалось, что Саша ещё маленькая девочка, которой в школу впору ходить, а она уже училась на четвертом курсе вуза, да притом военного! Ей не верилось, что дочь выросла так быстро.       — Да, — тоже вздохнула Саша, улыбаясь. — Как же хорошо всё, а! Давно так не было!       Саша помнила прошлый Новый Год. Мама тогда ходила с огромным животом, её мутило от всего подряд. Оценки у Саши были такие, что смотреть в зачётку тошно было. Отчим только и делал, что ругался с Сашей каждый раз, когда её видел. Дом никто не украшал толком — мама с Игорем выплачивали кредиты за мебель для детской и холодильник, было не до этого.       Но сегодня Саша была неописуемо счастлива. Жизнь налаживалась, несмотря на мерзавца-старлея. Даже на улице витала атмосфера праздника, отовсюду играла музыка, пелись песни, на окнах квартир висели пёстрые гирлянды с огоньками. Пахло любимой едой.       — Милая, мне нести стол в гостиную? — послышался низкий голос отчима. Его сухая жилистая фигура появилась в дверях, и Саша отвела взгляд на доску с овощами.       Единственной причиной, по которой Саша старалась терпимее относиться к нему, было то, что он действительно любил её маму, а Настю почти боготворил. Мама расцветала, когда он называл её приторно-сладким «милая», улыбалась, словно впервые влюбившаяся школьница, и молодела на глазах.       Поэтому Саша стойко сносила его «бабам место на кухне и с детьми» так долго, как позволяли нервы, и старалась даже улыбаться.       Вообще, Игорь был на семь лет старше мамы, у них были схожие взгляды на жизнь, принципы и ценности. Саше бы даже нравился отчим, если бы не его взгляды на женщин века эдак восемнадцатого, которые он высказывал постоянно.       — Неси, милый. Я скоро принесу еду.       А стол получился приличный и хороший. Несколько бутылок шампанского, вино, горячая утка с печёной картошкой, три здоровые миски любимых салатов: вечного оливье, крабового салата и селёдки под шубой. Стояли тарелки с холодными закусками, пачки соков и вазочки со сладостями.       Всё это можно будет есть дня три, пока не испортится. Саша, приодевшись в милое светлое платье, села за стол, а вместе с ней и мама с Игорем. Отчим ухаживал за женой, а Саша качала на руках проснувшуюся от шума сестру. Девочка была похожа на отца: круглолицая блондинка с красивыми маленькими глазами и родинкой у виска. У неё были огромные милые щёки и пушистые ресницы, из-под которых она задумчиво смотрела на Сашу, пока в полусне лежала на руках и широко зевала.       Новый Год они встречали нешумно, потому что в кровати спала Настя. Они послушали традиционное обращение президента по телевизору, где который год подряд говорилось о трудностях, с которыми пришлось столкнуться стране, и о том, с каким достоинством мы их преодолели; говорилось, что будущий год обязательно будет счастливым для России, и полон замечательных моментов, каких и в этом году было много.       Саша и мама под бой курантов жгли бумажки с желаниями и выпивали их с шампанским, морщась, а потом до поздней ночи тихо слушали концерт, смотря на одни и те же знакомые лица на экране. Саша бурно рассказывала о жизни в училище, о том, какая крыса у них командир взвода, как он их гоняет, и хвасталась, что при всём этом смогла стать почти отличницей. Отчим под строгим взглядом жены даже не язвил по этому поводу, а с натянутой улыбкой слушал.       Все были счастливы. Саша подарила маме красивую серебряную подвеску, на которую копила с мизерных выплат в училище, отчиму подарила запонки для рубашек, как ей советовал Петя, а для сестры она купила погремушку. На большее денег не хватало, но все остались довольны и такими приятными подарками.       Этот Новый Год Саша хотела запомнить долго, как один из самых счастливых с самого детства, самых солнечных и тёплых.       ***       Рита отмечала Новый Год в компании многочисленных родственников, столпившихся в их небольшой квартирке за длинным столом. Все теснились, ставили стулья почти вплотную друг к другу, но они привыкли праздновать Новый Год в таком широком кругу и по-другому не могли.       Здесь было человек десять, и все дарили друг другу подарки, сияя улыбками и радостью. У Риты было много родственников: целое скопище тёть и дядь, двоюродных братьев и сестриц. Были живы все бабушки и дедушки, их братья и сёстры. Вся родня не уместилась бы сюда даже при желании, поэтому этот круг из десяти человек ещё назывался «тесным и семейным».       Стол ломился от еды, приготовленной родителями и привезённой роднёй в качестве гостинцев, все сидели за столом и шумно обсуждали новости последних месяцев. Вот, у Риты три недели назад родилась ещё одна сестра, Рита даже не поняла, троюродная или ещё более дальняя, и поэтому тётя Лена не приехала сегодня. Кто-то купил дом, кто-то ездил за границу на отдых, у кого-то дети выпустились из школ.       — Ритуль, а как твоя учёба? Я уж и забыла, где ты учишься! — воскликнула бабушка.       — В военном училище, ба, — громко сказала Рита, чтобы перекричать остальных, подливая шампанского всем, у кого было налито меньше половины бокала.       — В военном! — как будто впервые услышала она и ужаснулась. Да разве женское это дело — война?       — Мальчишек много, небось? — привычно подколол дядя. Рита густо покраснела и вспомнила о Никите. Другие «мальчишки» её не занимали больше, ни на кого не хотелось больше смотреть.       — Бать! — возмущённо вступилась двоюродная сестра. — Неприлично! Тем более, у неё есть парень.       Сестрица из добродушной вредности показала кончик языка Рите и посмеялась. Аверина только бросила детское «бе-бе-бе» в ответ, тоже улыбаясь. За столом стоял такой шум, что не все сразу и услышали, что началось обращение по телевизору.       Первые секунды года встречались радостными криками, оживлёнными разговорами, звонким чоканьем бокалов и общим весельем.       ***       Влад не праздновал Новый Год уже пять лет. Ему никогда этого не хотелось, всей суеты вокруг простой смены даты он не понимал. Пока все в непонятной ему радости бегали по магазинам, скупая продукты и подарки по космическим ценам, готовили кастрюли лишней еды, он в глухом одиночестве сидел в своей затхлой пыльной двушке и не делал ничего. По телевизору шли противно-радостные концерты, сыпались наигранные представления от противных приевшихся рож, и смотреть это у него не хватало нервов.       Нечему радоваться.       Последние семь лет радоваться нечему.       У него не было друзей, с которыми можно было бы весело провожать старый год и встречать новый. Не было семьи и тех, кого он был бы рад видеть, ради кого ему хотелось бы затевать всю эту праздничную ересь, на подарки кому хотелось бы тратить деньги. Почти все такие люди, когда-то любимые Владом, остались в прошлом и никогда из него не вернутся. Он погряз в одиночестве. Да и выбираться из него не хотелось, он сросся с ним, ему давно было комфортно одному, как в скорлупе, — без лишних эмоций, привязанностей, любви и друзей.       Он не собирался праздновать и в этом году. У него был отец, но с ним он не разговаривал шестой год, и видеть его, честно говоря, не хотелось. У него был Никита, последний оставшийся дорогой человек в этой грёбанной жизни, но он даже не позвонил ему. Наверняка, празднует с огромной толпой друзей, которых не видел несколько лет.       И чёрт с этим.       Ты же привык, Влад.       Он встал с дивана и подошёл к холодильнику. Внутри не было ничего вкусного. Яйца, молоко да варёная картошка — всё, чем он мог перебиться до утра. Пустые холодные полки, на которых эта еда смотрелась смешно.       В тёмной комнате не горел свет. Были открыты шторы на окнах, и света от праздной улицы, фонарей и салютов ему хватало. Не хотелось включать ни свет, режущий глаза, ни телевизор. Хотелось напиться до беспамятства, чтобы отключиться от грязной реальности, но пить было нечего, а магазины уже закрывались. Да и спускаться в такую метель, выходить из надёжного кокона тишины не хотелось. Там обязательно будут люди, радостные до противного, и поздравлять его, когда ему так тошно и гнило.       Он нажал кнопку на старом чайнике и взял телефон. Снова ни смс, ни звонка от брата.       — Спасибо, мать его.       Голубая подсветка чайника потухла, как только вода закипела. Он достал чашку и хотел налить кипятка для противного зелёного чая, но раздался звонок в дверь. Влад сначала даже не поверил, когда увидел на пороге Никиту, держащего в руках тяжёлые пакеты из продуктового. Он был весь в снегу — зима была одной сплошной метелью. Нос и щёки, все в веснушках, были красные от мороза, а глаза весело улыбались.       Он открыл дверь.       — Привет тухлым одиночкам, — бросил блондин, без спроса заходя в тёмную квартиру и зажигая свет. Влад сощурился от ярких лучей и забрал у Никиты пакеты. Надо же, сколько накупил. И фруктов, и выпивки, и даже овощей для салатов, будто он готовить умел что-то, кроме горелой яичницы.       — Привет, — прозвучало растерянно.       — Не ждали? — сказал он, шустро скидывая грязные ботинки и вешая куртку.       — Я думал, ты с друзьями или Авериной.       — Э, с Ритой сошлись, что пока рано вместе праздновать, да и она с семьей давно договорилась, — смущённо пролепетал он, таща пакеты на кухню и зажигая там свет. — Друзей всех я уже перевидал, как приехал в Москву, да и тебя, детка, одного оставить не мог.       Влад пошёл за ним и сел за стол, наблюдая, как Никита вертит в руках продукты, половину пихая в грустный пустой холодильник, а другую половину кладя на стол возле раковины.       — Мило, — хмыкнул Влад, выключая яркую люстру и включая только слабый свет над барной стойкой.       — Ну и свинарник, — в ужасе сказал Никита, когда заметил слой пыли на полке, где валялась пачка макарон. — Как ты здесь дышишь вообще?       — Спокойно. Я здесь пару раз в году бываю.       — Ещё и убираться! Я думал, одной пыткой с готовкой отделаюсь, — Никита еле захлопнул маленький холодильник, теперь доверху набитый едой.       Влад усмехнулся. Когда-то Никита прекрасно готовил, лет семь назад, когда вынуждали обстоятельства, но с тех пор он почти не трогал готовку. Когда-то он учился в военном училище, и его кормили в столовой, потом он жил у отца, у которого была домработница, а последний год он перебивался в питерских кафешках и ел у случайных девчонок, к которым заглядывал на ночь, или у сердобольных подружек, кормивших его, «бедного и несчастного».       — Оливье, гриль с рисом и селёдка под шубой пойдут? — спросил Никита, с непривычки не знавший, за что хвататься. — У меня четыре часа, надеюсь, успею.       Блондин засуетился с готовкой, вываливая из шкафчиков горы посуды и не зная, что начинать готовить сначала.       — Рад, что ты приехал, — невпопад и тихо бросил Влад, смотря на брата, копавшегося в полках, чтобы найти тёрку или ещё что, чего на кухне Влада отродясь не было.       Никита слабо улыбнулся. Разве мог он променять родного брата на кучку давних друзей, половину из которых он уже забыл? Оставить его одного в такой светлый праздник, чтобы он, сидя в тёмной душной комнате и пустым взглядом смотря в потолок, сидел в полном одиночестве и сотни раз прокручивал в голове что, что так давно хотел забыть — войну, смерть и кровь, убитых друзей?       Разве мог?       Они долго молчали. Влад смотрел, как Никита с неожиданно вернувшимся увлечением готовит, и не знал, чем заняться ему. Блондин громыхал кастрюлями, шумела холодная вода из-под крана, нож редко стучал по доске. Тихие и мирные звуки отвлекали от звуков разрывавшихся снарядов, иногда раздававшихся в ушах, как призрак из прошлого.       — Как ты себя чувствуешь?       Как, Влад?       Шесть лет он живёт одним и тем же, во сне переживает раз за разом то, что хочет забыть навсегда и никогда не вспоминать. Ночами воет от бессонницы, с остервенением чешет безобразные шрамы, дерёт кожу на шее, чтобы отделаться от поганого чувства чужих рук, перекрывающих воздух. Ему тошно смотреть на себя в зеркало, на эти ужасные круги под глазами, на бледную истерзанную кожу, на безжизненный взгляд, совсем как у покойника, недоразумением заточённого в живое тело. Ночами он чувствовал глухое одиночество, поедающее душу. Закрывая глаза, видел эти поганые американские рожи, слышал их отвратительную речь и чувствовал затхлый запах подвалов. А на утро просыпался и шёл к курсантам, этим безмозглым бестолочам, доводивших его своей глупостью до кипения.       — Нормально, — на голос не хватило сил.       Никита знал, что он врёт. Как минимум, ему просто плохо. «Нормально» ему не было, пожалуй, с училища. Но он не стал расспрашивать дальше, чтобы не растравлять раны дальше.       — Я спросить хотел, — Влад почувствовал в голосе брата наигранную весёлость. Снова берёт козыри — веселит его и отвлекает.       Влад встал и от нечего делать принялся резать варёные яйца. Монотонные занятия отвлекают и успокаивают. Так, кажется, говорили врачи?       — У тебя ж девчонки нет?       Влад улыбнулся краешком губ и прыснул язвительным смешком.       — Мне тридцать скоро, какие «девчонки»?       — Не знаю, — Никита пожал плечами и ссыпал в салатницу мелко нарезанные огурцы. Закипела кастрюля, и он кинулся к ней, прогоняя полотенцем горячий пар от мебели. — В училище же есть девчонки. Конечно, почти все заняты, но я слышал, что Литвина не пристроена…       Влад поперхнулся воздухом и злобно уставился на брата. Его карие глаза бесстыже и явно весело смотрели на него, он был в восторге от своей шутки.       — Я лучше с поварихой из училища пересплю, — прошипел Влад, продолжая резать. И кто сказал, что это помогает? Нож только громче и резче стучит, выдавая его злобу с головой, а острое лезвие то и дело попадает по пальцам, оставляя крохотные порезы.       Никита улыбнулся. Он был знаком с «поварихой», этой дородной огромной женщиной, больше походящей на шкаф на толстых ножках. У неё была противная сальная голова, прикрытая шапочкой, даже кожа плоского лица блестела от сала. Нос был огромной картошкой в чёрную точку, мелкие глазёнки недоверчиво и злобно смотрели на всех. Целых зубов, не золотых, у неё, пожалуй, было штук пятнадцать, а изо рта временами несло чесноком. Про габариты поварихи говорить нечего — ляг бы такая на Влада, она бы его в лепёшку раздавила и не заметила.       — Литвина — взбалмошная дура и только, — процедил он, не желая даже думать о ней. Противная, упёртая, безмозглая, с самооценкой под потолок, с глупой гордостью, которую следовало бы засунуть куда подальше и поглубже. Таких раздражающих девушек — если Литвину с её неженской манерой поведения можно назвать «девушкой» — он ещё не встречал в жизни.       — Ну, по мне - нормальная девчонка, — пожал плечами он и с усмешкой оторвался от готовки, направив остриё ножа на брата. — На Риту даже не смотри.       — Боже упаси, — мрачно сказал Влад.       Новый Год они встречали вдвоём. Это был первый накрытый стол на праздник за несколько лет. Пусть сидели они практически в тишине, мало говорили и много — очень много — пили, Влад не чувствовал себя одиноким и брошенным. У него всё ещё был Никита, который был и будет рядом всегда, который не оставит его одного. Влад пил только за него и за мир, потому что больше ничего ценного для него не было, и тихо радовался шуткам Никиты, как в последний раз. Наверное, это самый хороший Новый Год за последние годы.