Мёртвое сердце

      Набитая курсантами столовая снова гудела. Все стояли в очереди и шумно обсуждали прошедшие праздники, весело улыбались. Никто не жаловался, как обычно, на липкую солёную картошку, приклеившуюся к тарелке, на жиденький суп и специфический компот, который цветом напоминал грязь. Всем было не до этого. Курсанты пришли отдохнувшие с праздников и радовались, пока не успев устать.       Влад тяжело опустился за офицерский стол поодаль от остальных преподавателей и командиров. Ему не хотелось слушать их разговоры о новой технике, о курсантах, каждый день мозоливших ему глаза, о приказах «сверху». Он ковырялся вилкой в пюре совершенно без аппетита, и всё, что заставляло его есть, это то, что он когда-то целыми днями ходил совершенно без еды, а оставить целую порцию для помойки не мог. Грызла совесть.       Он достал из кармана телефон и зашёл в Интернет. Курсантам запрещалось носить на занятия телефоны, а преподаватели могли таскать их с собой везде. Он под неодобрительным взглядом директора стал листать новости, одни и те же каждый раз. Там в кафе взорвался газ, там обрушились перекрытия, там мошенники наживаются на бедных пенсионерах, там очередная знаменитость «блеснула» интеллектом, там кого-то поймали на взятках.       В Москве арестован гражданин Соединённых Штатов Америки, задержанный по подозрению в шпионаже.       Рутаков нахмурил брови. В груди неприятно заныло, появилось неясное тревожное чувство, и есть расхотелось совсем. Он отпихнул тарелку и продолжил читать. Пахло всё это дурно. Такое выливается в громкие международные скандалы, которые не остаются без последствий для отношений между странами.       Соединённые Штаты своей вины не признают.       Влад стиснул челюсти и сжал кулаки. Одно упоминание об этой стране, об американцах будоражило в нём свирепую злобу, смешанную с животным низменным страхом. Он помнил всё, что они сделали ему, и не мог простить ничего, ни единой капли крови и ни единой жизни. Он ненавидел их и боялся, но страха не выдавал ничем.       Он не смог впихнуть в себя ни ложки больше и быстро ушёл из столовой, провожаемый озадаченным взглядом Евстахова, только-только севшего к нему за стол.       К ужину звонили старые сослуживцы, с которыми он общался раз в полгода по старой памяти, для банального обмена любезностями и новостями. Он никогда не звонил сам и, честно говоря, не был рад звонкам этих призраков из прошлой жизни. Но сегодня новости были срочными, ему позвонили сразу трое, не сговариваясь.       На Аляске стоят ракеты разной дальности. Российские войска втихую стягивают на Дальний Восток, опасаясь внезапного нападения.       Звучало, как приговор. Обстановка накалилась до предела. Рутаков шестым чувством знал, что это конец. Войска не стягивают к границам просто так, чтобы не вызвать этим новый скандал о беспричинной агрессии. Владу было знакомо это чувство, будто ты сидишь на пороховой бочке, которая вот-вот рванёт и оставит от тебя ошмётки мяса. Нет, ты не сидишь, ты к ней привязан. По рукам и ногам. Без шанса спрятаться. Ты просто сидишь и беспомощно ждёшь, пока рванёт.       Он не стал слушать их дальше, просто сбрасывая трубку. Ему хватило того, что он услышал, и обсуждать, что же делать, он не хотел.       Огромная пороховая бочка. Когда — уже даже не «если» — она рванёт, всему настанет конец: хрупкому миру, тысячам людей, их спокойной жизни, сытой и радостной. Даже этим глупым курсантам конец. И ему тоже. Всё погрязнет в аду из крови, пепла и смерти. Как тогда…       Он боялся, что всё, что он уже пережил, начнётся сначала. А кто бы не боялся?       Снова в голове самый страшный звук — воздушная тревога, протяжный монотонный вой, от которого стынет кровь в жилах. Он помнил, как в первый раз его услышал: хотел забиться под стол, не зная, что ему делать, куда бежать. Тогда он словно забыл себя, забыл всё, чему его учили в училище, и от ужаса замер на месте. Позднее этот звук даже приелся — он слышал его постоянно. Но менее страшным он не стал, продолжая сниться в назойливых кошмарах и воем раздаваться в ушах даже днём.       Влад не говорил о происходящем никому. Тот, кто должен, давно в курсе происходящего. А курсантам об этом знать ни к чему. Пусть в покое доживают последние мирные месяцы. А может, недели? Дни?       Или просто свои последние месяцы?       Он не поднимал паники и ходил, глубоко замкнувшись в себе. Он игнорировал всё, что мог: наивных первокурсников, шаставших туда-сюда, других преподавателей, отвратительный липкий снег и ледяной ветер на улице, любой шум и любую душу вокруг.       Он тихо завидовал тем, кто был в неведении. Курсанты, все как один, даже одетые одинаково, улыбались и с готовностью встречали новое полугодие, не чувствуя нависавшей угрозы, словно у них атрофировались зрение и слух разом. Они, как слепые, не видели всего вокруг, кроме своего маленького мирка с глупыми житейскими заботами и учёбой. Любое неосторожное слово властей, любой неверный жест мог спровоцировать начало боевых действий.       И Влада призовут. Он это знал, чувствовал. Старший лейтенант с опытом войны, с «прекрасными» характеристиками. Но он боялся не этого.       Никита. Превосходный пилот-ас, выписывающий на истребителях-бомбардировщиках такие кренделя, что не каждый опытный пилот сможет. Его заберут. Это приводило Рутакова в дикий ужас. Сам Влад умер много лет назад, оставив душу с умершими товарищами и мирным временем до войны, и теперь его гнилая «душа» просто отбывала срок в теле до физической смерти. Ему было всё равно, заберут его или нет. Он боялся за брата.       Да даже за этих сопливых детей вокруг, курсантов, он боялся. Он помнил, как его, только что выпустившегося из училища парня, забрали туда. Туда, откуда он по-настоящему не вернулся. И он знал, что с этими курсантами всё будет то же. Они переживут это и будут остаток дней мучиться с кошмарами, горами таблеток, дрожью в руках и смертями близких, травмами, увечьями и психическими сдвигами. Или умрут, сложив головы в бою.       Ведро ледяной воды на ногу было как снег на голову, и Рутаков, шипя от злобы, отвлёкся от мыслей. Перед ним стояла Литвина, до безобразия свежая, без прежних синих кругов вокруг глаз, стройная и по-девичьи красивая, юная. Спокойная, беззаботная и нетронутая войной. С беспечным взглядом болотных глаз на пол-лица, немного нервной улыбкой уголком губ.       Скоро ты забудешь, что такое улыбка, Литвина.       Она до белых костяшек сжала в руке швабру и с тихим писком посмотрела на грязную мокрую штанину старлея.       — Простите, конечно, товарищ старший лейтенант, — играла в тихоню, но он слышал язвительную нотку в голосе. — Но вы сами его опрокинули. Нужно смотреть, куда идёте.       Он не стал орать в ответ. Саша только увидела, как он чуть сморщил нос и пару раз тряхнул мокрой ногой, брызгая грязью во все стороны. А потом и вовсе ушёл. Молча, без привычных нотаций и леденящих душу взглядов. Даже слова не сказал, не упрекнул в тупости, неловкости и невесть чём ещё.       — Всё в порядке, товарищ старший лейтенант? — сдержанно прыснула она, внимательно всматриваясь в его озабоченное лицо и взгляд угольно-чёрных глаз, отсутствующий и скорбный. — А то вы не орёте, уж не случилось ли чего?       — Засунь своё хамство и мнимое остроумие в задницу и не суй нос, куда не просят, — сипло прошипел он и быстро ушёл.       Ему было всё равно на мокрые штаны, хотя ещё два часа назад он наорал бы на курсантку за криворукость. Наорал и мокрого места бы не оставил.       А сейчас напала полная апатия ко всему, которая быстро сменялась вселенской злобой ко всему на свете. Сейчас ему было всё равно, что с ним случится и что будет дальше, потому что это неизбежно, незачем страдать и изводиться, а через несколько мгновений его выводили из себя радостные голоса вокруг, привычные беседы преподавателей, эта тихая мирная жизнь. Как они могли вести себя так весело, глупо, когда скоро начнётся она? Жестокая и беспощадная, которая не оставит после себя и тени людей, когда-то беззаботно живших. Кровавая, которая унесёт с собой десятки тысяч — а должно быть, больше — жизней, которая не оставит целых тел для могил, которая сделает людей инвалидами без рук, ног, глаз, заставит их помнить весь этот ужас долгие годы. Безжалостная, которая оставит после себя одну скорбь, гнетущую тишину братских могил и новую кровь.       Она — война.       ***       Очень трудно блефовать с тремя семёрками на руках. Саша это знала и не понимала, как каждый раз умудряется проиграть Пете в пух и прах. За полгода ещё ни одной выигранной партии в «дурака»!       А на кону стояли конфеты, вафли в шоколадке в цветастой обёртке. Конечно, она не голодала, но в училище их держали на правильном и здоровом питании, а так иногда хотелось конфет перед сном.       Петя, самонадеянно хмыкнув, выложил козырную десятку, и Саша сплюнула. Опять он так делает! Бережёт все козыри на потом, а под конец игры выбрасывает один за одним, так, чтобы сопернику было нечем крыть.       — Петя, ты заноза и негодяй.       Савицкий выглянул из-за кровати и взглянул на дверь. Ему почудился скрип, и он боялся, что там будет старлей. Рутаков в лучшем случае отнимет карты, наорёт, выдаст по наряду за азартные игры, а сладкие конфеты спустит в помойку при них, сказав, что неуставным вещам и еде в кубриках не место.       Но никого не было, и он сел обратно, забирая выигранную пачку конфет. Он мастерски играл в карты, потому что в детстве его часто отправляли в летние лагеря, где он почти день напролёт рубился в карты и выигрывал даже у вожатых.       Он поймал обиженный взгляд Саши и, весело усмехнувшись, протянул ей шуршащую пачку конфет. Для неё не было жалко, пусть берёт себе.       — Петя, ты лапа, — заулыбалась она, вскрывая с громким шелестом упаковку и вываливая половину конфет в ладони друга. Нужно делить по-братски — пополам.       Савицкий пихнул конфеты в дальний угол ящика. Старлей имел отвратительную привычку шастать по вещам курсантов и выбрасывать всё, что лежать в ящиках не может по уставу. Особенно часто в ведро летели журналы, припёртые тайком из города во время увольнения. Конфеты летели следом.       Петя видел, что Саша витала в мыслях и была совершенно не с ним, даже в карты играла хуже обычного, выкидывая самую плохую карту из тех, которые он умудрялся подглядеть. Она была рассеянна, это было непохоже на всегда собранную и бодрую Сашу, которую он знал.       — Всё в порядке?       Она ответила удивительно быстро, без удивлённого «а?» и недоумённого взгляда, как обычно делают люди, витающие в облаках. Она тихо сказала, прижимая к груди колени и комкая между пальцев мягкую ткань армейских штанов. Между тёмных бровей появилась складка — значит, дело серьёзное.       — Я не знаю. Ничего не случилось, но мне тревожно.       Петя придвинулся к ней, и Литвина по привычке уткнулась лбом в его плечо. Ей нравилось так сидеть, это казалось уютным и домашним, таким привычным и родным жестом.       — Пролила ведро на ногу старлея, — прошелестела она, будто это её действительно волновало. — Он даже не заорал, не замахнулся, не отчитал. Просто отряхнул штанину и ушёл.       — Это плохо? — прыснул Савицкий, разворачивая маленькую конфетку и откусывая. Давно он не ел конфет — даже на Новый Год старался не увлекаться сладостями.       Саша перевела взгляд на окно, вглядываясь в тёмное-тёмное небо, безлунное, затянутое унылыми тучами ещё с раннего утра. Она видела свет в окнах зданий напротив, видела крохотных человечков, занятых своими делами, и пыталась отвлечься. Но не выходило. Перед глазами вставал старлей. Его острые черты лица, напряжённые челюсти, проступившие желваки, острый прямой нос, сморщенный от отвращения в гармошку, до болезненного бледная кожа. Она запомнила, как сквозь карманы штанов проступали костяшки пальцев — так сильно он сжимал кулаки. Он стоял, как обычно: с прямой, как доска, спиной, напряжённый от головы до кончиков пальцев ног, словно стоял на плацу или шёл на параде. Она бы не заметила ничего особенного, если бы в память не врезался его взгляд, перехваченный лишь на секунду. Полный безумного, почти животного страха, бегающий от предмета к предмету, суетливый и словно паникующий; Рутаков пытался скрыть необъяснимый страх за привычной маской злобы, но она видела этот страх. Совсем непонятный ей ужас. Он дышал рвано, часто и сбито, придушенно, прикусывал губы изнутри, пытаясь болью отрезвить себя, и сжимал руки до проступавших белых костяшек.       Он чего-то боялся, и Сашей овладевало смутное чувство тревоги. Разве может бояться он, большой и страшный лейтенант?       — У него взгляд был… ну, — она замялась, не зная, как описать это. Таких испуганных глаз она не видела раньше. Но больше всего её пугал не взгляд, а то, что так мог смотреть Рутаков, который не боялся никого и ничего. Который вставлял слова поперёк слова директора. Который смотрел ненавидяще на всех и ни с кем не был любезен, словно не знал этого слова вообще. — Он смотрел так, будто в него собираются стрелять, а он безоружный и связанный. Я не знаю, как по-другому сказать, Петь. Но он выглядел напряжённым и испуганным. Это жутко.       Петя улыбался. Конечно, он ведь не видел этого. Не понимал.       — Надо было видеть. Я ещё подумала, что сейчас разорётся, хотя ведро он сам опрокинул. Ты представляешь, он даже не смотрел, куда идёт! И это Рутаков!       — Странно, но не более того, — ответил Савицкий, призадумавшись. Он посмотрел на Сашу, но лица не увидел в тени съехавшего набок тяжёлого пучка волос. В кубрике было темно, но он чувствовал напряжение подруги, слышал её голос. Он был удивительно монотонный и тихий. Саша никогда не говорила так. — Тебя это реально заботит?       — Тревожно, — она подняла лицо. Петя смотрел недоумевающе, и Саша разозлилась: — Да не за него тревожно, идиот. В целом нехорошо. У него взгляд был, будто минимум на глазах человека убили.       Он не обиделся на «идиота». Савицкий знал, что это любя и не со зла. Саша часто говорит, не подумав, и обижаться на неё за такие мелочи глупо.       — Не думай об этом. У него свои проблемы, — он приобнял подругу за хрупкие плечи, когда заметил, что та собирается к себе. Скоро отбой. — Спокойной ночи.       — Спокойной, — тихо сказала она, потрепав Петю по волосам и встав.       В кубрике она не могла заснуть долго. Она не знала, что могло случиться, чтобы старлей забоялся. Он казался большим и страшным, который сам испугает, кого хочешь. И ей не представлялось, что он может чувствовать что-то, кроме скуки и злости.       А он — боялся.       ***       — Взвод, подъём!       Саша с остервенением сдёрнула одеяло и, рыча от злости, стала одеваться. Рутаков сходил с ума. Это был четвёртый подъём взвода за ночь, старлей стоял в коридоре, и сна у него не было ни в одном глазу. Он сжимал в кулаке секундомер и ждал, пока сонный, злой взвод вывалится в пустой тихий коридор в полном сборе, с вещмешками, в форме и выстроится.       Саша одевалась быстро, укладываясь в нормативы, но Рита копалась. Она совсем не могла без нормального сна, и просыпаться в четвёртый раз в три двадцать ночи ей было не под силу. Поэтому Саша, одевшись, помогала подруге застёгивать бушлат и приводить себя в порядок.       Они вышли в коридор, когда на секундомере была минута и девять секунд. Рутаков буравил взглядом дырки в сонных и раздражённых курсантах, придирчиво осматривая каждого. Аверина стояла в конце строя, сонно щурясь от яркого света в коридоре. Она забыла заправить штанины в ботинки. У Литвиной мелко дёргались ноздри, пальцы сжимались и разжимались, а взгляд был наведён на Рутакова, словно она смотрела в прицел и готовилась стрелять. Дианов, Уткин, Савицкий и ещё несколько уложились в положенные сорок пять секунд, остальные копались. И их пошлют на войну? Что они будут делать, когда прозвучит тревога? Также копаться? Что будет, если на них внезапно нападут?       — Товарищ старший лейтенант, — не удержалась Саша и выступила из строя, — по какому поводу это всё?       — Это приказ, и вы обязаны его выполнять без вопросов, — гаркнул старлей. — Отбой.       Саша переглянулась с Петей и стрельнула взглядом на комвзвода.       Видишь, Петя?       Савицкий чуть заметно пожал плечами и пошёл вслед за остальными в кубрик. Старлей пятый день подряд сходил с ума. После «дня меланхолии», когда Саша рассказала ему о том случае с ведром, Рутаков как с катушек слетел. Он поднимал взвод по ночам и засекал время, за которое они соберутся. Он гонял их на тренировках втрое больше, давал совершенно идиотские приказы и раздавал наряды направо-налево за косой взгляд или за то, что ты не бросался сломя голову исполнять его прихоти, красиво именуемые «приказами». Снова начал драть три шкуры за оценки. И делал это жёстче, чем раньше, хотя казалось, что хуже быть не может.       Он сходил с ума. И сейчас бы влепил наряд курсантке Литвиной, если бы у неё уже не было вороха дел на завтра.       Саша бесилась, потому что чувствовала себя глупой цирковой собакой, которая по команде встаёт, даёт лапу и носит тапки. Рита уставала до такого, что ни на какую злобу у неё, отходчивой и невспыльчивой, сил не оставалось. Она падала в кровать с отбоем и не просыпалась бы, наверное, трое суток к ряду, если бы не ор Рутакова.       А Пете становилось тревожно. Сначала он заразился настроением подруги и ходил полдня сам не свой. А после стал чувствовать необъяснимую тревогу в груди, какое-то смутное чувство грядущей опасности. Не случалось ничего, всё шло своим чередом, но Савицкий ощущал, как в груди всё сжимается с тугой маленький ком, а сердце необъяснимо тяжело бьётся. У него было чутьё на неприятности, он предчувствовал их, как зверь. Так шутила Саша.       Он пытался успокоить себя: Петя, всё хорошо. Но ему было нехорошо. Он ходил в медпункт, проверялся, не заболел ли, но врач дважды выносил вердикт: здоров, как бык. Савицкий не мог понять, что же не так, и оглядывался вокруг. Вот Саша, здоровая, вспыльчивая и уже забывшая о том взгляде Рутакова. Вот Рита, зевающая на парах во весь рот от ночного недосыпа, тоже целая, здоровая и весёлая, как обычно. Вот Лёша, влюблённо смотрящий вслед рыжей подруге и общительный, как всегда. Где-то был Никита Андреевич, горячо обожаемый Ритой и любящий её. Были родители, были друзья. Был свирепый старлей. Всё было, как обычно.       Но что-то не так, он чувствовал это неприятной тяжестью в груди, смутной тревогой. И чувство было такое, что опасность где-то близко, совсем под носом, а он её не видит, словно слепой. И непонятно волнуется.       Что не так?..       ***       Рита сидела, беззаботно болтая ногами и крепко держа за руку Никиту. У него были тёплые ладони, гревшие её тонкие холодные пальцы в морозное утро, и такая же тёплая улыбка. Она никогда не сходила с его доброго лица. Что бы ни случилось, он улыбался хотя бы краем губ.       — Я могу сходить в магазин за вафлями, если ты хочешь, — он крепче стиснул её тонкую руку и посмотрел на улицу. Кучка курсантов, закутанная с головы до ног, вся в снегу и продрогшая, лопатой раскидывала снег с дороги по сугробам. В этом году было даже слишком снежно — представить страшно, сколько грязи будет весной.       — Старлей убьёт, если увидит, — вздохнула она.       — Не увидит.       Никита накинул куртку. Он подошёл к Рите, рыжей-рыжей, как второе солнце. Курсантка сидела на широком подоконнике без дела, болтая ногами от скуки, и смущённо покраснела, когда блондин положил ладони на подоконник по обе стороны от неё и наклонился над её покрасневшим лицом. Аверина не прятала влюблённый и дразнящий взгляд, а смотрела в его карие, весело сощуренные глаза.       Поцелуй меня.       Он усмехнулся, взяв её круглое румяное лицо в тёплые ладони, погладил пальцами щёки. Какие у неё глаза! Красивые, тёплые и такие влюблённые. Огромные зрачки на всю светлую радужку в тёмную крапинку, игривый прищур и ласковый взгляд, такой нежный, что у Никиты теплело в душе. Он закрыл глаза и поцеловал её легко, почти невесомо.       — Приду — зацелую, — пообещал он и, похлопав по карману и найдя там мелочь, побежал к выходу из училища.       Уже достав пропуск, он услышал злобное рычание. Гудел знакомый голос Литвиной, и Никита, усмехнувшись, свернул с курса на пост охраны, где брюнетка раскидывала огромные стопки бумаг по кучам.       — Собака, — бурчала она, хмуря брови и пуская очередную пачку бумаг на тонкие полоски. — Крыса.       — Что за зоопарк, могу полюбопытствовать? — Никита подпёр подбородок рукой и взглянул за курсантку. Та окинула его злобным взглядом из-под нахмуренных бровей, но, увидев, что это не старлей, смягчилась. Слишком уж у них голоса были похожие, когда они говорили тихо.       — Старлей, — бросила она, поправляя ещё одну пачку бумаг и откладывая в сторону. Весь стол охраны был завален пачками бумаги, а сам охранник сидел в тёмной комнатушке и играл в «косынку» на компьютере.       — О, я мог бы догадаться.       — Прошу прощения, Никита Андреевич, но…       — Никита, — поправил он, улыбнувшись. Ему было непривычно и даже неприятно, что друзья его любимой девушки называли его на «вы» и с такими почестями из-за звания. Он ведь к ним не относится, как командир.       — Никита, — поправилась она, — но твой брат — зверь. Он буйствует, орёт, меня вот припахал бумажки выкидывать, которые давнее десятого года, хотя это работа секретаря. Он поднимает ночью взвод, строит, пока все мирно спят. Ты видел Ритины круги под глазами? Он… сходит с ума. Я в том полугодии думала, что хуже некуда, но, видимо, накаркала! Он… он…       — Хватит, — неожиданно серьёзно отрезал Никита и выпрямился. Он не мог слушать, как Саша запинается, видимо, пытаясь подобрать культурные слова вместо грязных обзывательств, летевших с языка, как она резко двигалась, комкая листы в цепких пальцах, и бесновалась, сыпля гневными искрами из глаз. Она ничего не знала о Владе, зато была горазда распускать язык. — Не говори гадостей о человеке, если о нём ничего не знаешь. У него могут быть причины так себя вести, и при этом весомые. А ты рожу кривишь и язык распускаешь. Он командир и лучше знает, что надо и что не надо с вами делать.       Саша впервые видела, чтобы Никита был серьёзным. Он казался слишком легкомысленным, вечно весёлым. Беззаботным ребёнком, который по недоразумению оказался в теле младшего лейтенанта и пилота. При ней он никогда не рычал, как сейчас, в зверстве походя на своего брата. Он всегда развлекался или любовно тискался с Ритой. Но никогда — никогда за полтора месяца знакомства — не был настолько серьёзен и зол.       — Причины? — всё, что вырвала из его речи Саша.       Никита словно опомнился и, прикусив кончик языка, отошёл от стола. Злоба исчезла с лица, уступив простому расстройству и чувству вины, а взгляд помрачневших глаз упал на пачки бумаг. Саша поняла знак — разговор окончен. Но всё же попыталась разузнать, о чём он говорил.       — Забудь. Перевари и забудь, — твёрдо сказал он и, когда любопытная и напряжённая Саша подскочила со стула, поспешил к турникетам. — У всего есть причины.       Литвина не успела даже рта открыть, как фигура Рутакова-младшего скрылась за тяжёлой входной дверью. Блондин ушёл, оставив Сашу наедине с сотней вопросов, разъедавших ей голову. Он сказал, что у старлея есть причины для такого неоправданно жесткого поведения? Но… какие? Что могло случиться с ним, грозой училища, бесом во плоти, ночным Ритиным кошмаром, чтобы он так испугался чего-то, как тогда? Чтобы так бесновался?       Что с тобой случилось, большой и страшный старший лейтенант?