Мёртвое сердце

      Он больше не мог так. Шестой месяц на войне. Палящее солнце, почти жарящее, заставляющее истекать потом и умирать от жажды, пока вокруг взрывается сухая земля, гремят снаряды и слышатся отчаянные крики-команды, пытающиеся перекричать шум вокруг.       — Товарищ младший лейтенант, — тихий голос по рации отвлёк Влада от осмотра местности. Он прятался за обломками огромной бетонной стены и, чуть высунув нос, выискивал вражеских снайперов. Патроны быстро заканчивались. Если встретится с врагом, то шансов выжить почти нет. — Товарищ…       — Здесь я, — раздражённо бросил он, приметив вдалеке одного солдата, маленькую точку бледно-зелёного цвета. Он взглянул в бинокль — свои — и вздохнул с облегчением. Где достать оружие и патроны? Времени мало, этот район они уже не отобьют, нужно спасать тех, кто остался. — Что?       — Нас семеро, — помертвелый голос Тёмы он даже не сразу узнал, настолько измученный он был. Евстахов тяжело сглатывал и говорил отрывисто, сосредоточенно. — Стрельников убит. Патронов мало. Что прикажете?       Влад видел своих в бинокль. Они были далеко, такие крохотные человечки, навзничь лежащие на полу дырявой груды бетона, раньше бывшей домом. Их закрывал столб негустого серого дыма с пеплом, но он видел фигуру Артёма, с растрёпанными и грязными каштановыми волосами, напряжённым лицом. Он лежал, распластавшись на животе, и безотрывно смотрел в прицел снайперской винтовки, ища врагов и методично их отстреливая. Рука мелко дрожала, губы высохли от жажды, а остальные шестеро сидели рядом, полумёртвые. Их держала одна лишь стенка за спиной. Иначе бы они упали давно.       Что прикажете, лейтенант?       Что он мог приказать им, измученным и больным? Они также, как он, страдали от удушающей жары и зноя, с трудом дышали и тряслись над последними патронами, не зная, есть ли вообще шансы сбежать. Город захватывали в кольцо, и неясно, есть ли хоть крохотные дороги и переулки, по которым можно убежать.       — Нужно уходить, — сказал он тихо. Остатки его взвода сидели на четвёртом этаже, их было видно в огромную дыру во всю стену. В городе было много своих, но ещё больше здесь было их, американцев, стрелявших без разбора по врагам и гражданским. У них был приказ: сровнять город с землёй. Они то уходили из города, прячась неизвестно где, то снова возвращались, совсем путая врагов. — Идти можете?       — Одного тащить придётся, — ответил уже Мелихов, потому что Евстахов снова начал стрелять. — Куда уходить?       — Осмотритесь. Должен быть хоть какой-то путь, не могли они за три часа окружить город, — прошипел Влад, глядя в небо. Такое светлое, чистое и голубое, что не верилось, что под таким небом может быть ад. Изредка где-то раздавались хлопки, а вслед за ними в небо летели клубы чёрного дыма, смешанного с пеплом и отвратительным запахом. Дышишь — мутит и кружится голова. Дышать невозможно, найти спокойное место — ещё нереальнее. — Пока не осмотритесь, ни шагу с места. Затихните и сидите.       Рация ненадолго смолкла, Влад вцепился в бинокль, когда увидел далеко в небе серые точки летевших бомбардировщиков. Ещё один налёт? Который за день? Откуда у них, мать твою, столько бомб и самолётов здесь, так далеко от страны?       Они летели быстро и держали курс на город. Рутаков сжал челюсти — через считаные мгновения они откроют люки и сбросят на руины маленькие, но мощные бомбы, которые добьют остатки русских в городе и разрушат последние хлипкие постройки, точнее, обломки, которые стояли на честном слова и дрожали только от звука летевших самолётов.       — Быстро вон из здания! — заревел Влад в рацию. Самолёты закружили над городом кольцом, словно прицеливаясь, примеряясь с уцелевшим постройкам, и Влад замер на месте, смотря на дом, где были остатки его взвода, его друзья и те, с кем он шесть месяцев бок о бок сражался.       — Дом выдержит, товарищ младший лейтенант, — отчего-то уверенно сказал Артём.       — Он на соплях, мать вашу, стоит! — крикнул Рутаков и, мельком оглядевшись по сторонам, выбежал из укрытия. Его давно оторвало от своих, и пробиться назад он не мог второй час. — Одна бомба, и вам каюк!       Влад бежал со всех ног, хромая в давящих ботинках и изнывая от жары, шумно дыша пеплом и раскалённым воздухом, обжигавшим лёгкие. Он уже скинул всё, что мог, выпил всю воду, которую удалось добыть, и всё, чего он хотел — скорее уйти отсюда, забрав своих. Пусть их хоть расстреляют за измену. Он больше не мог так.       Один самолёт стал сбрасывать бомбы. Эти серые гладкие бока снились в кошмарах, исписанные длинными рядами букв и цифр через тире, с именами их изобретателей. Влад бежал, как мог. Американцы испарились из города, а русские как могли прорывались через пока тонкое кольцо окружения.       Свист далеко за спиной, протяжный и пробирающий до ужаса, и хлопок. Сильный взрыв, откинувший Рутакова на несколько метров вперёд, пока тот не влетел в искорёженный кусок стены и груду балок. Он со сдавленным стоном рухнул на землю. Руки, ноги, всё на месте, даже не ранено, кажется. Он попытался открыть глаза — картинка мелко дрожала и ходила ходуном, а ветер нёс клубы дыма. Откуда-то сверху сыпалась горячая сухая бетонная крошка. В голове стоял звон, шею было не повернуть — она болезненно отдавала в затылок.       — Товарищ младший лейтенант, — видимо, звали его далеко не в первый раз. Влад дрожащей рукой подтянул к себе рацию и, шатаясь, попытался сесть. Кружилась голова, и он намертво держался за прут, торчавший из обломка стены, чтобы не упасть обратно. Рутаков боялся закрывать глаза, чтобы не потерять сознания. Тогда конец. — Вы живы?       Евстахов говорил дрожащим голосом и запыхался, видимо, бежал.       — Жив, — выдавил из себя Влад и схватился за горло, закашливаясь от дыма и горячего воздуха. — Вы целы?       — Да. Пытаемся уйти, но тут лестницу разрушило, внизу дыра на два этажа. Ищем, на чём спуститься.       — Уходите, — сипло пробормотал он, тряся головой. С волос посыпались грязь и пыль, а перед глазами всё поплыло ещё хуже.       Рутаков долго не мог встать с места. У него ещё ныла нога, не так давно раненая и только-только зажившая, и наступать на неё было больно. Он чувствовал синяк на полноги и боль в голове, словно череп разламывали надвое. Он стиснул зубы и со страдальческим воем прополз пару шагов вперёд. Влад выглянул из-за стены, стоя на четвереньках и цепляясь пальцами за раскалённую землю, как за последнюю опору.       Нельзя падать, слышишь?       Упадёшь — не встанешь. Как Олег, как Миша. Не встанешь ведь.       Всё плыло и сливалось в огромное цветное пятно, в котором сложно было что-то различить, отделить тела от зданий, небо от земли. Свист летящих бомб, разрывы зданий и земли, чьи-то голоса — всё сливалось в отвратительный шелестящий шум.       В дом полетела граната, и Влад даже не сразу её заметил. Такую маленькую, зелёную американскую гранату, брошенную с какой-то чудом уцелевшей высотки в десять этажей.       И разрыв, который он запомнит на всю оставшуюся жизнь. Взрыв на втором этаже дома, где граната закатилась в разбитое окно, и чёрные клубы ядовитого дыма, поднимавшиеся далеко в ясное небо. А рядом свистнула бомба, упав на заваленную дорогу, и дом затрясся. Стены нижних этажей изрешетились в мелкую и большую дырку, перекрытия скрипели и ломались.       Дом развалился, как карточный домик, в одно мгновение. Стены порушились и свалились в огромную кучу, пустив пыль на десятки метров в сторону.       — Евстахов, приём, — почти шёпотом выдавил он, цепляясь отощавшими пальцами за грязную рацию и закашливаясь от дыма. — Сержант Евстахов.       Рация не отвечала, и Влад встал на дрожащие ноги, кашляя от пыли. Глаза слезились не то от пыли и жары, не то от осознания — их больше нет. Дома нет. Их нет.       Там просто невозможно выжить, Влад.       — Тёма, — просипел он, делая робкий шаг вперёд. Он боялся идти туда. Не страшно, если завалит и его, не страшно, если он подорвётся на мине. Страшно, что там они. — Ответь.       Он рвано выдохнул и пошёл вперёд, медленно перебирая больными ногами и слушая необъяснимо больные удары сердца по рёбрам. Оно билось часто, глухо и неверяще. И они умерли? И Артём? И остальные?       Он стоял в метре от первых обломков и не дышал. Он забыл обо всём: о больной ноге, о жаре под сорок, о том, что умирает без воды уже сутки, о том, что еле стоит на дрожащих ногах. Всё вмиг сжалось до этой пыльной серой кучи в этаж размером.       Может, они ещё живы? Хоть кто-то?       Влад влез на бетонную плиту и присмотрелся, не видно ли отсюда кого. В доме было только семеро, он смотрел на эту рухлядь два часа. И там, под тяжёлыми обломками, грудой металлолома, остатками мебели, лежали они, его последние друзья и близкие.       Он уже не помнил, как долго пробыл там. Он помнил стёртые в кровь ладони и дрожащие пальцы, лицо, всё в грязи и пыли, и горькие невыплаканные слёзы, щипавшие мутные глаза. Он помнил, с каким криком пытался откинуть в сторону обломок, тщетно пытаясь спасти их. Помнил, как бессильно падал каждые несколько минут и вставал, продолжая, как одержимый, разгребать в одиночку завалы. Он знал, что это не поможет, что один он никогда этого не сделает, но продолжал зачем-то, будто верил, что они ещё там, что они ждут хоть чьей-то помощи, что они ещё живы.       Падали бомбы. Гремели снаряды. Слышались далёкие автоматные очереди и оружейные залпы.       Он не помнил, когда нашёл Тёму. В памяти отпечаталось только его лицо: бледное, синеющее, с раскиданными и слипшимися от грязи каштановыми волосами, с разбитыми губами, залитыми кровью. И взгляд серых глаз. Мёртвый, замерший, но ничуть не испуганный. Всё произошло так быстро, что он даже не осознал, что умирает. Просто в одно мгновение его не стало. Он лежал с развороченным животом, в луже крови и с арматурой в животе, прибитый к завалам бетонной плитой. Мёртвый.       Он помнил это внезапное осознание. Как набатом в голове.       Здесь НЕВОЗМОЖНО выжить, Влад. Они мертвы.       Он помнил, как долго сидел рядом с последним умершим другом. Он даже не пытался вытащить его, не трогал его, не нарушал его покоя. Боялся не почувствовать его пульс, боялся трогать мертвенно холодную кожу, боялся смотреть в глаза, но не мог отвести взгляда. Тряслись руки, даже дыхание удавалось лишь с кашлем и судорожной дрожью. Он не шевелился долго, смотря на труп и понимая, что из них не выжил никто. Остальные лежали глубоко под обломками и мертвые, иначе он кто-то ответил по рации, кто-то бы кричал, плакал, звал на помощь.       В городе впервые за несколько часов стало тихо. Слышался только треск огня где-то вдалеке и шум горячего ветра, опалявшего кожу. И мертвый Артём лежал у колен.       Он почти не помнил, как его нашли свои. Он помнил только, что от взвода, от друзей у него остались только воспоминания и две сорванные мелкие нашивки с краёв правых рукавов, которые они сделали себе для забавы. «С-т Евстахов А.Е». «С-т Мелихов Д.Т».       ***       Саша не могла заснуть. Рита спала, как убитая, потому что половину ночи шепталась по телефону с родителями, которые уехали на Дальний Восток к родственникам, и сейчас вырубилась.       Саше было не с кем даже поболтать. Ей то слышались шаги в коридоре, то казалось, что сейчас раздастся приевшийся за неделю крик «Подъём!», то дуло из крохотной щёлки в окне. Организм находил тысячу и одну причину, чтобы не спать. Она была измотана учёбой, но не могла и глаз закрыть. Не спалось отчаянно, как бы они ни ворочалась и как бы удобно ни ложилась.       Она сдёрнула одеяло и вышла из кубрика в ванную. На их этаже был ремонт, поэтому она осторожно прошмыгнула по полутёмной лестнице наверх. Нужно было умыться, напиться водой из-под крана и привести нервы в порядок.       Она долго умывалась под слабой струёй воды, чтобы не шуметь, и тёрла глаза. Она зачем-то будила себя этим и мотала головой, растрясывая узел волос на макушке. В зеркало она опять начинала узнавать себя с лёгкими кругами под глазами, насмешливой полуулыбкой и умными глазами.       Как же заснуть? Подъем через три часа, а она ходит и не спит. Ведь на занятиях будут ругаться, если она начнёт вырубаться от ночного недосыпа, а на марше она будет клевать носом и ходить, как сонная ворона. Саша тихо вздохнула, выключила холодную воду и, вытерев руки об чьё-то полотенце, висевшее на крючке, тихо побрела обратно.       Она шла мимо комнат учителей и командиров, боясь наткнуться на кого-то. Попадёт точно. В три часа ночи курсантам запрещено разгуливать по зданию.       Саша прислушалась, когда до ушей донеслись шорохи из комнаты справа. Комната была старлея Рутакова, она уже бывала там однажды, выполняя очередной идиотский приказ, и отчётливо запомнила эту дверь. Оттуда слышалось неразборчивое, почти неслышное придушенное бормотание и шорох одеял, тихий скрип кровати. Она бы и не услышала их, если бы не прошла достаточно близко к двери и не обладала таким тонким слухом.       Хотела пройти мимо.       Но остановилась и приложилась ухом к двери, пытаясь понять, что там происходит и почему он не спит в такой час. Может, собирается устроить очередной ночной подъём взвода по команде? Или смотрит фильм? Копается в бумажках по ночам, потому что днём от взвода почти не отходит?       Саша тихо прыснула, когда додумалась до больного — может, он не один?       Её загрызло любопытство, и прежде, чем она успела подумать, что делает, она постучала в дверь. Она ляпнет первый попавшийся предлог или отговорку. Уж с враньём у неё нет проблем.       Почему старший лейтенант не спит в такой час? Может, и случилось что?       — Товарищ старший лейтенант, — негромко позвала она, постучавшись ещё раз. Шум в комнате стих, и ей на миг подумалось, что все шорохи в комнате ей послышались — настолько тихо стало там. Дверь он открыл не сразу, только через минуту, и Саша незаметно отшатнулась назад, испугавшись его вида.       Господи.       Он стоял бледный, совсем бескровный, и, кажется, держался рукой за дверной косяк, чтобы не упасть, впивался пальцами в несчастное дерево так, что выпирали тонкие белые костяшки. Сжимал челюсти, хмурил чёрные брови. Губы слились в одну бесцветную полосу. И дышал он слишком тихо, сдерживаясь, и отрывисто, будто трясся телом.       Глупая Литвина. И чего она припёрлась в такой час?       Он устремил на неё такой ненавидящий взгляд, что Саша вжала голову в плечи, хотя ещё в сентябре дала себе клятвенное обещание — никогда не трусить перед ним.       — Чего припёрлась, Литвина? — попытался сказать злобно, но в низкий голос вначале мелко дрогнул. Он чертыхнулся про себя, ещё сильнее сжимая в пальцах дверной косяк и буравя брюнетку взглядом. У неё был такой глупый и растерянный вид, что он с трудом сдержал кислую насмешку.       — Шум услышала странный, решила узнать, всё ли в порядке, — буркнула она первое, что пришло в голову. И посмотрела в его непроницаемые угольно-чёрные глаза, из двух щелей на короткий миг в ужасе раскрывшимся. Он быстро взял себя в руки, но Саша уловила этот взгляд.       Как тогда…       Только этот взгляд был испуганный и больной, скорбный. Он выглянул лишь на долю секунды, Рутаков испугался, что его ночное бормотание услышали. Она это поняла, почувствовала, и осторожно заглянула через его плечо. Комната была тёмная, не горело света, плотно задёрнуты были занавески. Непроглядно темно и тихо. И никого там не было, стол был пустой.       Может, ему снился кошмар?..       — Хватит пялиться, — прошипел Рутаков, и Саша поняла, что всё это время смотрела ему в глаза, пытаясь хоть на секунду снова поймать этот испуганный взгляд. Дура. — Какого чёрта ты шатаешься в такое время по училищу? Марш в кубрик, пока наряд не влепил.       И Саша, коротко кивнув, поспешила уйти скорее в кубрик. Старлей был явно не в духе и, похоже, тоже отвратительно спал, ворочаясь и мучаясь от ночных кошмаров. Иначе что за звуки были из комнаты? Иначе почему он был бы такой бледный, с синими кругами у глаз, перепуганный?       Саша снова не могла заснуть. Она вспоминала его вид, когда она разлила ему воду на ногу. Припоминала дёрганное и агрессивное — чересчур даже для него — поведение в последние дни. Эти непонятные шорохи посреди ночи, беспричинный страх.       И слова Никиты.       У всего есть причины.       Какие же причины так себя вести у тебя, Рутаков?       ***       Влад шумно захлопнул дверь и плюхнулся в развороченную кровать. Простыня лежала мятая, сбитая к изножью, подушка была мокрая от холодного пота и сжатая в комочек в углу. Тихо тикали часы на столе.       Три пятнадцать. Гробовая тишина в училище и за окном. Только его тяжёлое дыхание и тянущая боль в груди. Снова знакомые лица, призраки из прошлого и горячее дыхание смерти в затылок. Воспоминания. Череда кровавых картин, пелена дыма перед стеклянными глазами и дрожь в руках.       Маленькому поломанному мальчику скоро тридцать. Он до сих пор просыпается в холодном поту после кошмаров, как ребёнок. До сих пор пьёт успокоительные, когда совсем плохо, и часто подолгу не может заснуть.       Зачесались и заныли старые шрамы, и Влад, чертыхаясь и мелко дрожа, пошёл в ванную. Он вцепился бледными пальцами в раковину и взглянул в зеркало. Как же отвратительно и жутко он выглядит. И это видела Литвина. Ужасно. И ещё растреплет про это своему близнецу сиамскому. Отвратительно.       Он открыл ледяную воду и облил ею лицо. Снова и снова. Почему прошлое не может оставить его в покое? Почему оно так мешает жить нормально?       Артём, Олег, Миша, Толя, Дима… Сколько их было? Двадцать семь. Двадцать семь человек умерло у него на глазах. Весь его взвод. Все до последнего. И остались от них две измятые потрёпанные нашивки с рукавов и несколько могил тех, кого смогли найти и похоронить, как надо.       Он убил их. Даже Артёма, который был ему как брат, настоящий лучший друг. Он сказал им в тот день занять позиции повыше и стрелять по врагам. Он не отдал вовремя приказа бежать. Бомбы сбросил не он, гранату кинул не он, но он послал их в тот чёртов дом. Он.       Влад пытался успокоить себя шесть лет мыслью, что он не знал, что всё могло так обернуться. Пытался. Но не получалось. Его терзала на части совесть. Скорбь и боль не отступали ни на минуту. В тот день умер сам Влад, похоронил свою душу вместе с их телами и больше не мог жить нормально.       Он мокрыми руками стал чесать изуродованную спину, потому что шрамы снова заныли и заболели. Он не мог так больше. Руки дрожали, словно в метре от него опять взлетала на воздух земля или в винтовке оставались последние патроны. Болела грудь где-то глубоко внутри, гулко билось сердце, стуча по рёбрам. В ушах раздавались стоны раненых и оглушающие хлопки, вой воздушной тревоги. Он чесал шрамы и царапал кожу на шее ногтями, как безумный, и с трудом сдерживал страдальческий стон. Снова не хватает воздуха в холодной комнате, опять отвратительная тошнота и мёртвые тела перед глазами.       Как же всё достало.