Мёртвое сердце

      Петя проснулся около пяти утра. Ему снились дурные сны, но он не мог их вспомнить. Отчасти, он был даже рад, но в груди росло тревожное чувство. Сны были жуткими, он резко просыпался, как водой облитый, и подскакивал, но не мог вспомнить, что его так испугало.       В пять утра он встал и больше не смог заснуть. Третий подъём за ночь отбил всё желание спать, и он тихо выглянул в окно. В кабинете директора и в главном коридоре горел свет, разрезавший ночью непроглядную темноту во дворе.       Петя напряжённо нахмурился. Обычно только у охраны в комнатке горел свет или компьютер, а сейчас свет горел на всём первом этаже. В не завешенных окнах коридора он видел сновавшие туда-сюда фигуры людей, таскавших какие-то бумаги и носившихся, будто в здании начался пожар. Ходил и директор. Петя видел, как он был напряжён. На виске проступала венка, жидкие усики ходили из стороны в сторону, а между двух лохматых брежневских бровей зияла складка. Он прошёлся по коридору, наверное, раз пять туда-обратно, и дважды не выпускал из рук телефона. Судя по выражению лица, он гаркал в трубку и тут же её вешал.       Савицкому становилось всё хуже. Он понимал, что случилось что-то, потому что до половины шестого утра спят все, даже повара, уборщики, преподаватели. А в пять утра на ногах было всё руководство училища, по коридорам ходили незнакомцы в форме.       Он убрал палец от занавески и закрыл окно. Остальные крепко спали, Дианов тихо храпел. Никто не слышал происходящего, не чувствовал. Ребята спали без задних ног, как и всё училище. Но Петя сидел на кровати, держа ладонь на груди и чувствуя, как неприятно там ноет. Сердце билось часто, ему даже показалось, что лучше сходить и разбудить врача.       Почему они не спали? Что случилось?       ***       — Внимание. Общий сбор на плацу училища через пятнадцать минут. Явка обязательна всем. Внимание. Общий сбор на плацу училища через пятнадцать минут. Явка…       Взвод, только разлепивший сонные глаза, поднял головы и уставился на громкоговоритель под потолком, из которого вещал секретарь Михаила Степановича монотонным и спокойным голосом. Петя почти болезненно наморщился. Сердце забилось болезненно часто, ноюще, и он принялся скорее собираться. Нужно одеться, построиться, выйти на плац и найти Рутакова за пятнадцать минут. Уткин, заместитель командира взвода, собрался быстрее всех и пошёл на поиски старлея, велев всем идти на сбор. Все были спокойны, видимо, не до конца проснулись.       Через десять минут весь взвод, кроме Уткина, стоял на плацу в отведённом месте и ждал. Обычно их собирали для важных объявлений, и то это было три года назад, поэтому встревоженные младшие курсы стояли и боязливо перешёптывались. Нервничал и Петя, который видел вдалеке полную фигуру директора в военной форме вместо гражданской. Он переговаривал с секретарём и держал в руке один-единственный лист, завёрнутый в файл, чтобы не промок от лёгкого снега.       — Петь, ты чего? — спросила Саша, хлопнув его по плечу и заглянув во встревоженные небольшие глаза друга. Он смотрел, как побитый щенок или напуганный ребёнок, морща нос и слабо оттягивая ворот бушлата.       — Нехорошо мне. Не нравится всё это, — сухо сказал он, мотнув на директора носом. — Видишь, мрачный, как туча. В пять утра внизу свет горел, военные шастали.       — В три все спали, — буркнула Саша опасливо. К ним подошла Рита. Ей тоже было не по себе. Особенно её пугали перешёптывания младших курсов, бледных и напуганных таким резким сбором. Новости наверняка срочные.       Через минуту пришёл Рутаков, и Саша осторожно взглянула на него. От ночного страха в глазах не осталось и следа, разве что между тёмных бровей складка глубже стала. Он нервничал и шёл, скрестив руки на груди, закутавшись в тёплый зелёный бушлат и стуча чёрными ботинками по асфальту.       — Что происходит, товарищ старший лейтенант? — переборов благоговейный ужас перед ним, спросила Рита.       — Без понятия, — разрушил надежды курсантов он и, необычно строгий, встал перед взводом. Саша смотрела на него, и ей становилось всё тревожнее. Рутаков стоял, нездорово бледный, с такими синяками под глазами, будто не спал, по меньшей мере, неделю, и сжимал руки в кулаки. Старательно избегал взглядом Литвину. Петя нервничал и жаловался на тревогу; даже Рита испуганно стреляла большими синими глазами по сторонам, чуя неладное. Всем было нехорошо, и Сашу это пугало — что могло случиться?       Директор поднялся на небольшую импровизированную площадку на плацу. Все затихли, даже ветер, казалось, улёгся и перестал свистеть в ушах.       — Двадцать первого января, в четыре часа тридцать две минуты ночи, в училище поступило сообщение, — начал тихо Михаил Степанович, чётко чеканя слова. — Двадцать первого января, в четыре часа семнадцать минут по московскому времени, Соединённые Штаты Америки напали на Российскую Федерацию и сбросили несколько бомб на прибрежные районы Охотского моря, разрушив несколько населённых пунктов. Объявлена война.       Рита качнулась на месте, и её за самый локоть подловил Петя, держа, чтобы не упала. Она вцепилась пальцами в его руку и опустила глаза на землю. Какая война? Что за бред? И только одно слово в голове:       Родители.       Они же там, на Дальнем Востоке.       Рита судорожно сглотнула и под строгим взглядом Рутакова принялась успокаивать дрожь и слёзы. Он кричал взглядом: «Заплачешь — урою». Саша застыла в немом ужасе. Какие, к чёрту, бомбы? Что за война? О чём говорит этот мужчина, он, должно быть, спятил?       Отчего-то посмотрела на Рутакова, сжавшего челюсти и губы. Он стоял, напряжённый, как струна. Услышав о войне, он стал белый, как мел, и жадно втянул холодный воздух, закрыв глаза. Он больше не дышал. Стоял, как изваяние, до крови прикусывая губу изнутри, и не знал, что теперь будет.       Никто не знал. Все слышали, что директор продолжал что-то читать с листа, но слушали его единицы. Все замерли, услышав страшное слово «война», и не шевелились, полными ужаса глазами глядя на белый лист бумаги в руках Михаила Степановича.       — Мама, папа, — пробормотала беззвучно Аверина, чувствуя, будто ноги не свои. Ватные такие. И не держат совсем.       Господи.       — С ними всё хорошо, — попытался успокоить её Петя, но у самого всё сжалось в тугой узел. Он чувствовал опасность, беду, но не ожидал такого. — Сейчас мы им позвоним и узнаем, как они.       — Они там, Петь, Петя, там, — горячечно зашептала она, кусая бледную губу и стирая с глаз наплывавшие слёзы. Рутаков злобно обернулся и шикнул, чтобы молчала, но неубедительно, для вида. Он видел безумный взгляд курсантки и понимал её даже своей сухой и чёрствой душой. Рыжая держалась за Савицкого, впивалась ногтями в его кожу, а он со страхом смотрел на подруг. Саша не шевелилась. Стояла, как минуту назад, прямо, с руками по швам. Только взгляд у неё изменился. Стал таким испуганным, как у загнанного в капкан зверя. Полные ужаса и страха болотные глаза, широко распахнутые и остекленело мёртвые.       С ней всё нормально?       Рутаков дёрнулся и развернулся обратно. Какого чёрта его волнует Литвина? Волнует Аверина? Остальные? У самого снова начинается персональный ад.       Директор закончил читать с листа и поднял взгляд на курсантов. Все ждали громкого «вольно» и стояли, как вкопанные. Михаил Степанович оглядел лица курсантов. Взволнованные, испуганные, у кого-то даже злые или со стоявшими слезами.       Бедные, глупые маленькие дети. Совсем же дети. И их могут отправить на войну? Вот этих ребят? Директору было почти совестно смотреть им в глаза. Его дед рассказывал ему обо всех ужасах, что ему пришлось пережить на фронте на Второй мировой войне. А теперь всё это будут переживать эти мальчишки и даже девчонки.       — Вольно, — сказал он тихо, и все курсанты ринулись толпой в столовую и в жилое здание, чтобы посмотреть новости.       Вместо ожидаемого гвалта слышались лишь тихие переговоры, почти перешёптывания, словно все боялись нарушать страшную тишину, нависшую над ними. Рита со всех ног побежала к телефону, а за ней побежал Лёша. Он едва успевал протискиваться за ней, ловкой и маленькой, через толпу, и нашёл её несколькими минутами позже, в холодном девчачьем кубрике.       — Мам, мама, — бормотала она в трубку, откуда слышались только короткие тихие гудки. — Мам, возьми трубку.       Лёша тихо подошёл сзади и прислушался. Звонок снова не прошёл, и Рита уже утирала рукавом мокрый от слёз нос. Она безжизненно шелестела под нос, молясь, чтобы они взяли трубку, чтобы были живы. В ответ короткие гудки.       — Они же живы, да? — всхлипнула она, в двадцатый раз нажимая иконку звонка у маминого номера. — Почему они не берут трубку?       — Успокойся, — Лёша положил руку на её худощавое плечо и сжал покрепче. Он боялся за неё. Аверина стояла бледная, с красными припухшими глазами, кусала губы до крови и отдирала кожу с них, дрожащими пальцами держала телефон, не отрывая его от уха. С каждым коротким гудком по щеке стекала новая слеза.       Она боялась всего. Боялась, что американские бомбы упали там, где гостили её родители. Боялась начавшейся войны, боялась, что на фронт отправят её или её друзей, что ей придётся сражаться с винтовкой в руках и жертвовать жизнью.       В кубрик вошли Петя и Саша. Они похоронно молчали, держа в руках телефоны. Литвина дрожала, поэтому, чтобы никто не видел её панического ужаса, села и закрыла лицо руками. Она видела сотни фильмов о войне, читала, как люди голодали, умирали от разрывов снарядов, автоматной очереди или бомб. Видела изуродованные трупы, калек, оставшихся без рук, ног, глаз и невесть чего ещё. И понимала — такой может стать и она. В любой момент.       А если ядерная война? А если из Москвы или Питера сделают вторую Хиросиму?       Петя подошёл к Рите, изнывая от её горячечных взываний к маме и папе. Тридцать второй звонок, залитое слезами красное лицо и огромные, полные ужаса и надежды синие глаза, смотревшие на всех с мольбой, будто они могли что-то изменить. Им было больно смотреть на неё.       — Мам, — гробовую тишину в комнате нарушил отрывистый вопль, и Рита прижала трубку к уху. — Господи, г-господи, вы живы.       Из трубки послышался тихий виноватый ответ, и Лёша с Петей облегчённо выдохнули. Рита судорожно стёрла слёзы и бессильно упала на край кровати, сжимая в побелевшем кулаке край тёплой зелёной куртки.       — Я очень испугалась, — шепнула она, глупо и виновато улыбаясь себе. Она переставала плакать. Мысль о том, что живы мама и папа, вселяли в неё силу и спокойствие. — У вас всё хорошо?       — Бомбы далеко отсюда упали, малыш, — ласково приговаривала мать. — Мы сами в ужасе. Тёте Розе плохо стало, мы вызывали врача, я совсем забыла позвонить тебе.       Они молчали несколько минут, слушая спокойную тишину. Никаких разрывов, воздушных тревог, истерик и криков. Всё хорошо. Всё тихо, спокойно. Не надо бояться.       Лёша осторожно сел рядом с ней и притянул к себе за плечи, стараясь успокоить. Она не плакала, но мелко дрожала, стискивая в руке телефон как последнее, что у неё осталось. Рита, всхлипнув, сжалась в его объятиях и уткнулась лбом в Лёшино плечо, совсем забыв, что пытается его не трогать и игнорировать.       Он живой и рядом.       — Я очень боюсь, — шепнула она в трубку, и Лёша прижал её к себе крепче, по-родственному нежно целуя в макушку. Она не должна бояться. Пока они все здесь, им ничего не грозит.       — Мы все боимся, — ответила мама также тихо.       — Когда вы прилетите обратно?       — Мы купили билеты. Рейс на послезавтра, но тут неразбериха, его могут чуть перенести. Не волнуйся, у нас тихо.       — Приезжайте скорее, там опасно, — бросила она, шмыгая забитым носом и слабо обнимая Лёшу в ответ, бессознательно гладя его по спине и чувствуя лёгкое успокоение, теплоту и спокойствие. Пока всё хорошо.       — Мы собираем вещи. Тётю с собой возьмём, если ей лучше станет.       — Хорошо. Люблю вас, — она говорила шёпотом. На голос не было сил.       — Скоро будем. И мы тебя очень любим. Пока, малыш, нужно собираться.       — Пока.       Рита сбросила трубку и положила горячий телефон на колени. Лёша гладил её по голове и молчал, не зная, что говорить. Он не боялся так, как остальные, потому что знал, что они — курсанты, будущие офицеры. Они должны учиться, на фронт их отправят в экстренной ситуации, когда каждый солдат будет на счету. Так было во всех войнах, и должно быть в этот раз. Им не о чем волноваться, ведь так? Наша армия ведь не допустит такой крайности, чтобы посылали курсантов на фронт, да?       Петя сидел с Сашей и боялся с ней говорить. Она не отнимала ладоней от лица уже минут пять и почти не дышала. Сидела, как статуя, в одной позе и молчала. Петя осторожно коснулся её плеча, но Саша скинула его и испустила рваный истерический вздох. Не плакала. Уже хорошо. Сашиных слёз Петя бы не вынес, в последний раз она плакала при нём, наверное, классе в восьмом.       Война.       Рита неожиданно вздрогнула и скинула с себя Лёшины руки, смотря на него полными неподдельного ужаса взглядом. Кольнуло сердце, и Дианов нахмурил брови. Только бы не заплакала опять.       — Штаты, — просипела она. На голубые напуганные глаза снова наплыли жгучие слёзы. — Это ж Штаты. Они нас разнесут, да? Убьют всех?       Рита понимала, чем грозит эта война между сверхдержавами. Это ведь не мелкие междоусобицы с соседями из-за куска земли. Это Россия и Штаты. Ядерные державы. Сотни миллионов человек населения.       — Курсантов трогают последними, Рита, не разводи панику, — неожиданно резко сказала Саша, растирая лицо ладонями и бросая мимолётный опустошённый взгляд на Петю. Она знала — если заплачет и начнёт истерить Рита, у неё тоже сорвёт тормоза. Нужно оставаться спокойной, хладнокровной и рассудительной. Не ударяться в панику. Наверняка, уже что-то делают, набирают армию, растягивают по незащищённым участкам границ. Не нужно бояться. Всё хорошо.       Так уговаривал себя каждый, но Риту начинало трясти. Вспоминались страшные картины старых военных хроник, рассказы ветеранов. Даже вызубренные наизусть характеристики ракет и бомб стали казаться очень страшным. Раньше это были сухие цифры, ничего не значащие, далёкие от жизни. А теперь и она может попасть в эти радиусы поражений бомб.       — Нас убьют, — как в лихорадочном бреду зашептала она, скидывая с себя руки Лёши, которыми он настырно пытался поймать Риту, чтобы угомонить. — Убьют. На фронт отправят и каюк. Я ж не смогу убить.       — Рит, успокойся, — встрял Петя, когда рыжая вскочила на ноги и, стирая рукавами новые слёзы, посмотрела на него так затравленно, словно её уже посылали в самое пекло, которого даже не было ещё. — Никто никого пока не убивает.       Рита наморщила лицо, как ребёнок, расплакалась и выбежала из кубрика, захлёбываясь слезами, и Лёша ненавидяще уставился на него.       Пока, Петь? Какое, к чёрту, «пока»?!       Дианов вскочил следом и, сжав челюсти, побежал за Ритой. Савицкий виновато прикусил губу и съёжился. Вот брякнул.       Он посмотрел на Сашу. Бледную, напуганную, но изо всех сил пытающуюся казаться храброй и бесстрашной. Всем видом пыталась показать, что ей всё равно, пошлют ли её на фронт, что она ни капли не боится. Как это в её духе!..       Но она с головой выдавала себя мелочами, которые не смог бы заметить никто больше, кроме Пети. Он знал этот её жест — мелкие прикусывания губы изнутри. Саша делала так всегда, когда нервничала. Она зарывалась пальцами в чёрные густые волосы и тянула зажатые между пальцев пряди волос, тихо стучала кончиками пальцев по голове и не смотрела никому в глаза, чтобы никто не поймал её боязливого взгляда.       Она боится.       Петя тихо опустился рядом и попытался её обнять. Он думал, она отпихнёт его, но она безвольно поддалась и сжала в кулаке штанину. Прятать страх — да любое чувство — перед человеком, которого знаешь половину жизни — глупость последняя. Петя читал её, как открытую книгу.       — Всё будет хорошо, — прозвучало неубедительно, и Саша кисло усмехнулась, обнимая Петю в ответ. С ним было спокойнее, появлялось чувство защищённости, даже дышать становилось легче.       — Надеюсь.       Петя крепко поцеловал её в волосы и придвинул к себе, чтобы продолжить успокаивать бессмысленной болтовнёй, далёкой от проблем. Это обычно помогало.       Но дверь резко открылась, и на пороге появился Никита. Красный, задыхающийся от бега и согнувшийся, в уличной одежде и снегу. Он держал руку на груди, пытаясь угомонить бешено колотящееся сердце, и с трудом разогнулся, чтобы поискать в кубрике Риту. Взгляд у него был встревоженный, быстро бегавший от предмета к предмету, и он еле стоял. Видимо, бежал от самого метро.       — Где Рита? — шумно выдавил он, цепляясь пальцами за дверной косяк и в ожидании впиваясь взглядом в Петю и Сашу.       — Убежала. В туалете, наверное, — ответила она, и Никита снова выпрямился, чтобы бежать дальше. — Она плачет, лучше её не трогать, пусть…       Никита разругался, услышав, что она плачет, и не стал слушать дальше, побежав по коридорам в поисках ближайшего туалета. Как её не трогать? Как оставить одну в такой момент? Она же такая… мирная, трусливая, что ей наверняка так страшно и плохо, как никому.       Он услышал голос Дианова и остановился, резко сворачивая в сторону. Лёша тихо нашёптывал, умоляя, чтобы Рита открыла дверь, перестала плакать и успокоилась, потому что ничего страшного не происходит. Он слышал её тихие завывания и всхлипывания, и с большим трудом заставил себя пойти туда. Она плакала. Не кто-то, а она, та, которую он полюбил чуть ли не с первого дня знакомства, которую обожал, та, чьих слёз он боялся, как смерти.       Никита бесшумно вошёл в сырую ванную, где возле одной из запертых кабинок стоял, изнывая от беспомощности, Лёша. Он уткнулся лбом в дверь и спокойно уговаривал её открыть «эту чёртову дверь», пока он её не выломал. Рита отвечала что-то нечленораздельное, даже Дианов не понимал, что она мелет.       — Уйди, — шикнул Никита, и Дианов резко выпрямился во весь рост. Только его для счастья не хватало. Он недовольно наморщил нос и неприязненно посмотрел на блондина, снимавшего мокрую от растаявшего снега шапку. Лёша покорно отошёл в сторону, потому что услышал, как притихла Рита, услышав его голос, перестала горячечно что-то бормотать и плакать.       Ей спокойнее с ним.       Он мрачно вздохнул и ушёл. Если Рита успокоится быстрее с ним — пусть. Главное, чтобы не плакала и ничего не боялась. Аверина не должна ничего боятся, он не даст попасть ей в беду или умереть.       Никита бросил шапку на раковину и подошёл к запертой кабинке. За ней, сидя на холодном полу и сжимаясь от ужаса в комочек, сидела Рита. Заплаканная, красная и с неуёмной дрожью в пальцах и руках, она не хотела выходить, чтобы такой её видел Никита.       — Выйдешь, нет? — нерешительно спросил он, не найдясь, что сказать ещё. Как только он узнал о войне — услышал объявление, прочитал в интернете, увидел в новостном выпуске, — он сорвался и поехал сюда, думая, что сразу найдёт, чем её успокоить, что стоит ему только появиться на пороге, как она чудесным образом успокоится. А теперь стоял у проклятой двери, слушал задушенный плач и не знал, что ему делать. — Рит, открой.       Он бестолково дёрнул за ручку и подумал: откроет она дверь, а что дальше? Он даже не знает, что ей сказать. Что он выдаст? Что скоро загремит кровопролитная война? Что скоро половину её знакомых загребут на фронт, если всё пойдёт по плохому сценарию? Что её тоже могут забрать, если война не закончится, когда они окончат пятый курс?       Что его могут забрать в любой момент? Отвезут на Дальний Восток, посадят в истребитель-бомбардировщик и скажут: бей врагов, пока не сдохнешь?       Что он ей скажет?       — Я боюсь, — безжизненное сипение с ноткой паники в голосе.       Он закрыл глаза и медленно вдохнул. Дёрнул за ручку ещё раз — по-прежнему закрыто. Никита слышал шум откуда-то снизу. Она сидела на полу, прижавшись худой спиной к двери.       Бедная.       Он опустился на колени рядом и уткнулся лбом в холодную дверь. Слышал её рваное дыхание в сантиметрах от себя и судорожно думал: что ей сказать?       — Выходи.       — Ты будешь меня жалеть, и я опять расплачусь.       Никита грустно усмехнулся. Она ведь и не прекращала плакать.       Он снова вжал в руке дверную ручку и нажал. Та со скрипом поддалась, и Рита отползла в сторону, чтобы он мог открыть дверь. Аверина думала, что уже успокоилась, что сдержится и не заплачет больше, но подняла глаза и увидела сочувствующий и жалеющий взгляд Никиты. Он сидел молча, ничего не говоря, словно считал, что страшная тишина вокруг — это правильно.       Скорбный взгляд говорил красноречивее слов, и Рита, едва поднявшись за ним на ноги, снова заплакала. Никита сжался. Её слёзы как удар ногой в грудную клетку, в самое сплетение. Он протянул руки вперёд, и Рита после пары вялых шагов оказалась возле него, так близко, что слышала неровное дыхание и чувствовала, как он напряжён.       Она сделала ещё шаг и кинулась в объятия. Никита не дышал, намертво стискивая её в объятиях и прижимая к себе. Сквозь толстую куртку чувствовал, как она дрожала, и хмурил брови. Что её так испугало?       Он не понимал — всё пока спокойно. Боёв практически не идёт, потому что Дальний Восток почти голый, и американцы без особого сопротивления проходят внутрь. Это потом будет настоящая война, когда туда стянут армию с запада, когда туда поедут эшелоны солдат.       — Вдруг они нас всех убьют? — тихо спросила она, пряча лицо в его толстой тёплой куртке. Он почти не слышал, что он бормотала, и наклонился, целуя в висок.       — Не убьют.       — А если меня воевать отправят? Я же не смогу убить человека. Меня просто застрелят. Или бомбой прибьют.       — Не болтай, — строго сказал он. — Тебя никуда не отправят, ты будешь здесь, в полной безопасности, потому что ты курсантка. Вас не будут трогать до последнего. А «последнего» не будет, потому что этого никто не допустит, слышишь?       Рита не знала, почему он говорит так уверенно, будто видел будущее. Откуда ему знать, что случится? Откуда ему знать, сколько у американцев снарядов, людей? Сколько у них сил? Может, им трёх недель хватит нас разбить?       Она рвано всхлипнула и, оторвавшись от Никиты, стала нервно дрожавшей рукой расстёгивать его куртку. Она тянула застёжку вниз медленно, чувствуя на себе взгляд парня и боясь поднимать глаза, чтобы не увидеть в них скорбь и лёгкий шок, а главное — бессилие, его огромное желание её успокоить и невозможность этого.       Она расстегнула его куртку и прижалась к нему, грея заледеневшие руки под тёплой курткой. Никита мелко вздрогнул, когда её ладони коснулись горячей спины, а холодный нос уткнулся в шею, но крепко прижал её к себе. Рита почти не дышала, сердце билось необычно медленно, иногда замирая. Она чувствовала, как быстро колотится его сердце под тёплым свитером, как он шумно дышит, как гладит её спину горячими ладонями.       Так спокойнее.       И тут ужасное осознание ударило в голову. Никита ведь тоже военный. Лётчик. Пилот истребителя-бомбардировщика. Он же говорил ей ещё при знакомстве.       — Никита, — не дыша, начала она. Блондин отвёл глаза в сторону, когда поймал на себе полный надежды и ужаса взгляд бездонных голубых глаз. Знал, что он спросит. — Тебя тоже заберут, да?       Она всхлипнула, увидев, как он поджал губы и спрятал глаза.       — Скажи, что нет, пожалуйста.       А он не мог соврать. Его могут призвать в любой момент. Уже в ближайших эшелонах его могут отправить на фронт, если ситуацию не удастся урегулировать мирно. Хотя какое, к чёрту, теперь «мирно»? Никто не простит им две тысячи жизней невинных мужчин, женщин и детей, убитых под первыми бомбами. Война объявлена, о переговорах даже речи не будет…       — Никита…       — Могут забрать, — честно ответил он и почувствовал спиной, как она сжала в кулаках его свитер. — У них много самолётов, кто-то же должен их сбивать.       Он увидел ужас в её глазах и поспешил хоть как-то успокоить:       — Но кроме меня пилотов много, так что не волнуйся пока.       — Как? — прошелестела она, снова прижимаясь к нему и зарываясь носом в горячую шею. Под губами билась жилка. — Я видела, как самолёты падали. Чуть что загорится — конец.       — Боже, Рит, — мягко усмехнулся он. — Есть системы катапультирования. Я не идиот, чтобы оставаться в горящем самолёте. Сейчас с этим проще. Спущусь на парашюте, и всё. Не бойся.       Риту это почти не успокоило. Вместо картин ужасного будущего ей представлялись горячие самолёты, на огромной скорости летящие навстречу земле, и пилоты внутри, заживо заколоченные в гробу. Почему-то про катапультирование не думалось.       Аверина оставила осторожный поцелуй у него на шее и вздохнула, борясь со слезами. Вспоминались огромные, почти бессчётные числа погибших в разных войнах, и Рита начала жалеть, что пошла в военное училище.       Никиту могут забрать. Его могут забрать. И когда она успела так влюбиться, чтобы бояться за него до истерик и дрожи при одной мысли о том, что их могут разлучить? Когда?       Рита не знала, как и когда, но понимала, что без него не представляет жизни. За месяц с лишним она так привыкла к нему, к его шуткам, улыбке, смеху и даже к запаху, что не знала, как могла жить без него раньше. Он казался безумно родным, самым близким человеком в мире.       Аверина тихо шепнула, задыхаясь от волнения:       — Я тебя люблю.       Никита вздрогнул почти неощутимо, но Рита почувствовала, как заколотилось его сердце под её ухом, и грустно улыбнулась. Она сказала это в первый раз.       Блондин понял, что задыхается, когда воздуха в комнате стало ощутимо недоставать. Она призналась ему в любви? В любви — не в симпатии? Впервые сказала ему, что любит его? Сердце забилось быстрее, и он с глупой улыбкой прижал её к себе крепче, стискивая её до невнятного писка.       — Я должен был сказать это первый, — улыбнулся он, целуя её в лоб и ловя блестящий любопытный взгляд на себе — она хотела видеть его реакцию и осталась довольна, потому что он стоял смущённый, красный и с расцветшей улыбкой. — Я тоже тебя люблю. И никуда от тебя не денусь. Всё будет хорошо, веришь мне?       — Верю.       Они долго стояли молча. В училище стояла гробовая тишина, действительно страшная, если подумать, что мальчишек со старших курсов могут забрать. Но Рита стояла спокойная, с грустной и счастливой улыбкой одновременно, цепляясь за смешной коричневый свитер Никиты и мечась от мысли к мысли.       — Успокоилась? — мягко спросил он, поднимая её красное и припухшее от слёз лицо. И всё равно она ангельски красивая, даже зарёванная и красная, как томат.       — Да.       Рита вздрогнула, когда в тишине раздался короткий звон пришедшей смс. Ей уже лет сто не приходили смс — все сидели в соцсетях. Она настороженно взяла телефон в руки и увидела одно-единственное смс от «Злейшей жути»: «Через пятнадцать минут в 214». Это, видимо, была общая рассылка, и она мрачно сдвинула брови — зачем Рутаков их собирает?       — Что такое? — спросил Никита, беспардонно заглядывая в телефон. Он засмеялся, поняв, что номер его брата записан у девушки как «Злейшая жуть», и потрепал её по волосам.       — Зачем собирает?       — Я знаю? Наверное, скажет, что мы все в дерьме, и прочитает нотацию, что вы теперь должны учиться втрое лучше и усерднее. Но ты его не слушай, он много пугает. Это ж Влад.       ***       Через пятнадцать минут курсанты в полном составе стояли возле закрытой двери. Бледные, напуганные и нервные — столько всего обрушилось за день, что они не знали, чего ожидать от общего сбора Рутакова.       Рита стояла в стороне от всех, держа за руку Никиту и слушая тихое биение его сердца. Рядом с ним становилось спокойнее, она не дрожала, как осиновый лист, и не захлёбывалась в слезах, но в груди было неприятное чувство, словно всё связали в тугой узел, перемешали в ком, который жалобно ноет и болит. Она не могла не думать о войне. Всё будет, как когда-то? Перебои с электричеством, еда по карточкам, дефицит даже необходимых товаров? Письма, потому что связь накроют, а телефоны в полевых условиях заряжать негде? Проводы мальчишек на войну? То, что может случиться там, на фронте, она боялась представлять, потому что знала — и дня там не протянет. Умрёт. От страха, от пули в грудь, от бомбы, от голода, холода. От чего угодно, но умрёт. Ей так казалось.       Внезапно дверь скрипнула и открылась будто сама по себе, потому что в следующее мгновение Рутаков уже сидел за письменным столом. Взвод молча вошёл, приняв это как приглашение, и по привычке построился в две короткие шеренги. Одна Рита не встала со всеми, намертво держась за Никиту и не думая отходить от него ни на шаг. Она видела, что Рутаков с траурным молчанием сидел, смотря на сцепленные где-то под столом пальцы, и молчал, словно забыл, зачем всех собрал.       Аверина резко отвернулась, когда он посмотрел на неё. Испугалась мёртвого взгляда. Старлей выглядел совсем раздавленным, даже хуже, чем обычно, и походил на восставший из могилы посиневший труп. С синими кругами вокруг угольно-чёрных глаз, с полуприкрытыми веками, с обкусанными до кровавых ран губами, он переводил взгляд с одного курсанта на другого. В полутёмной комнате был свет только от затянутого тучами пасмурного неба, больше не горело ни лампочки, и от этого атмосфера становилась ещё тяжелее. Рите становилось плохо.       — Аверина, встань в строй, — сухо приказал он, и все медленно повернулись на Риту и Никиту, тихо забившихся в тёмном углу за шкафом. Саша смотрела на всё безразлично и быстро отвернулась, но Лёша долго не мог перестать думать, как Никите удалось успокоить её за каких-то пять или десять минут, когда он полчаса изнывал под дверью, только умоляя его впустить. — Курсант Аверина, встань…       Рутаков увидел, как Рита прячет от всех лицо и сжимает между тонких пальцев свитер Никиты, цепляясь за него и ни на минуту не думая двигаться с места. Она держалась за него, и Никита искоса посмотрел на Влада, взглядом прося дать ей постоять с ним, не разводить скандалов сейчас, когда все так потрясены. Рутаков недовольно сжал челюсти, но быстро перестал злиться, вдруг поняв, что он боится ничуть не меньше курсантов. А Аверина… она ж девчонка ещё, мелкая, зелёная, которая не знает, с чем ей, возможно, придётся столкнуться. Девушка его брата, в конце концов, и как он мог отказать Никите в этой чепухе? Он прав — не время цепляться к курсантам.       — Директор просил передать, что даёт всем трёхдневный отпуск по домам, если кто хочет, — бросил он, но все поняли по голосу, что собрал он их не для этого. Рутаков не увидел особой радости. Хотя, разве он ждал сейчас счастливого визга курсанток и веселья мальчишек? — И…       Он тяжело сглотнул. Зачем он вообще позвал этих спиногрызов? Что он собирается им сказать? Потравить душу, что половина сдохнет, если их призовут? А смысл?       Он помнил, каким идиотом был в их возрасте. После пятого курса он намылился в армию, добровольно отправился на войну на другом конце земного шара, даже не понимая, на что идёт. Он был до маразма оптимистом, жил в розовых очках и не представлял себе, что война может сделать с двадцатидвухлетним парнем, как она может сломать его и как может отравить всю последующую жизнь.       — Если вас призовут, процентов тридцать-сорок умрут, — начал он почти шёпотом, и Саша не узнала его голоса. Обычно он был громкий, рычащий, агрессивный и уверенный, а этот шёпот был похож на предсмертный хрип задушенного человека. Не Рутаков это говорил, не мог он так. — Я воевал, знаю, о чём говорю.       Никита прижал ладони к ушам Риты, а она, кажется, против и не была особо, пряча лицо в тёплом свитере блондина. Он думал, она не должна этого слышать, чтобы не пугаться дальше.       Взвод почти синхронно поднял глаза на Рутакова, и он сжал челюсти, прикусил до тупой боли язык. Он не хотел говорить об этом никому и никогда, но пытался уберечь их от своих ошибок — добровольного отправления на фронт. Он не хотел призывать к дезертирству, но считал, что они должны сидеть здесь, в тишине и спокойствии, пока могут, чтобы не ломать себе жизни и психику. Он не знал, почему вдруг решил их оградить от его участи — разве ему не было на них плевать вчера вечером? Но он чувствовал, что и сам за них в ответе. И помнил, как семь лет назад уехал на фронт развесёлым дураком, у которого на уме были одни девчонки и мечты о военной славе, который не понимал, что даже в маленьких войнах гибнут и остаются инвалидами люди, и помнил, каким вернулся. Безвольным анорексиком, овощем с выпирающими костями, облезлой спиной и такой расшатанной и больной психикой, что он ещё год лечился, почти не выходя из квартиры.       Он подумал, что такими могут стать и эти пятнадцать курсантов. Даже Литвина. Даже Аверина. Кто угодно. Перед смертью и войной равны все.       — Не обольщайтесь, что именно вы выживете.       Рутаков почему-то посмотрел на Сашу. Та опустила голову и мелко вздрогнула, когда он произнёс это. Он почувствовал, как она боится, но видел только её глупую упёртость — строила бесстрашную, когда даже взрослые мужики дрожат.       — Никто не думал, что война будет. По крайней мере, такой сомнительной чести на нашу молодость никто не ждал, — мрачно усмехнулся он и тоже опустил голову. Он цеплялся взглядом за предметы на столе и постоянно забывал, что хотел сказать. — Но всё-таки это пережить вам придётся.       Петя посмотрел на Сашу. Брюнетка не смотрела ни на кого и, казалось, была глубоко в своих мыслях, совсем не слушая старлея. Рита тоже не слушала, потому что ей закрывал уши ладонями Никита и не отрывал губ от её большого лба.       — Советую вам убиваться здесь, учиться, пока есть возможность, чтобы не сдохнуть там, если вас призовут. Вам повезло больше, вы не пятый курс, который в конце мая загребут на фронт, если война ещё будет идти, — Петя недовольно сдвинул брови. И это им повезло? То есть, они должны радоваться, что на фронт отправляют не их, что вместо них будут умирать другие? — Времени балду гонять, взвод, больше нет.       Курсанты молчали и только иногда поднимали взгляд на Рутакова, всё ещё поражённые тем, что их старлей, оказывается, воевал. Саша думала: это война сделала его таким? Что с ним произошло там, чтобы он стал таким злым, противным, раздражающим каждое живое существо в радиусе километра и, чёрт, таким сломанным и напуганным? Литвина снова опустила взгляд с его лица, когда поймала этот знакомый взгляд, чуть напуганный, болезненный. Именно его он пытался спрятать за серьёзной маской, но не мог — Саша видела, как он судорожно сглатывал, как он говорил тихо, чтобы никто не слышал лёгкого дрожания голоса, как сжимал за спиной руки в кулаки. Он тоже боялся. Боялся, потому что знал, что такое война.       — Но я вас сюда не нотации слушать позвал, — снова его спокойный голос — настолько спокойный, что казался наигранным — нарушил тишину. — Я хотел сказать, что вас призовут в последнюю очередь. Курсантов не трогают до последнего, вы будущие офицеры и должны будете командовать солдатами. Пока вам не о чем волноваться.       Он снова стих и резко выдохнул, как будто собирался сказать то, что вообще не хотел говорить.       — Я как смогу оттяну время, найду вам стрелковые курсы или ещё что. Постараюсь что-нибудь сделать, пока вы все здесь, чтобы вы не сдохли там, как… как некоторые.       Саша исподлобья взглянула на него и вслушалась. Что это была за заминка? Как… как кто? С кем ты хотел нас сравнить, ужасный, страшный и большой старший лейтенант?       Литвина не смогла увидеть его взгляд и напряжённо всмотрелась в его фигуру. Лицо омрачилось настолько, что курсантам было тяжело смотреть на него. Рутаков двигался совершенно обычно: поправлял зачёсанные назад чёрные волосы, нервно барабанил пальцами по столу и говорил, как мог спокойно, твёрдо. Но дышал тяжело и не сверлил злым взглядом каждого встречного курсанта, будто ненавидел его.       Сам не свой.       Взвод поразился словам Рутакова. Никому не верилось, что ему не наплевать на их судьбу, что он станет им помогать. Да разве это их старлей? Что с ним случилось? Где вселенская злоба?       Влад поднял неодобрительный взгляд, когда услышал шмыганье носом в тёмном углу. Аверина стыдливо сжалась, но лица не показала. Она слышала, что говорил Рутаков, и пугалась. Никита не смеялся, как обычно, не веселил её, не целовал без остановки и не улыбался. Старлей не кричал, никого не бесил. Саша не говорила шумно, не дурачилась с Петей, не была той жизнерадостной, гордой и бесстрашной девчонкой, как вчера. Петя похоронно молчал и взволнованно смотрел на Литвину, переживая за неё больше, чем за себя.       Все вели себя тихо и молчали. Уже ничего не было, как раньше. Что же дальше? Что с ними будет через месяц, через три, через год?       А будут ли они через год?       Рита, подумав об этом, снова всхлипнула. Никита уговаривающе шептал ей на ухо, что всё хорошо, но это почти не работало. От новой истерики спасали только объятия.       Влад мысленно отмахнулся. Один раз можно позволить такое. Они всего лишь курсанты, боятся неизвестности и войны. Разница лишь в том, что Рутаков боялся, зная о ней не понаслышке, а они боялись, потому что не знали, чего ждать, и смотрели кровавые фильмы. Но фильмы — совсем не то. На войне не пахнет героизмом, военной «романтикой», и ничего в ней хорошего нет.       — Спасибо, — неожиданно прошептал Савицкий, и Рутаков даже недоверчиво вздёрнул бровь. От него он ожидал благодарности меньше всего. Тем более, зачем благодарить за голые слова?       Кто-то в строю тихо бросил те же слова, и лейтенант даже растерялся. Он хотел сказать то, что должен был, посоветовать не соваться на войну, если не призывают, и забыть об этом, как о кошмарном сне, мечтая, чтобы никто про эти глупые слова даже не вспоминал. Теперь они запомнят, что он бывает не только сволочью.       Рутаков недовольно поджал губы и взглянул на курсантов в последний раз перед тем, как отпустить их на трёхдневные «каникулы».       Вот стояла Саша, живая, целая, но такая бледная, словно её только что ранило, а она потеряла много крови. Стояла и делала жалкую пародию себя, пыталась казаться храбрее, чем она есть, держать спину прямее и выше нос. Но трусливый взгляд болотных глаз бегал по тёмной комнате и, когда пересекался с взглядом Рутакова, резко опускался в пол.       Рядом стоял Савицкий, её вечный заступник и сиамский близнец, который всё это время смотрел только на неё. Рутаков не замечал, чтобы он особо боялся, и считал это дуростью — чем больше ты боишься, тем меньше будешь лишний раз подставляться. Он заботился только о Литвиной.       В углу, пряча от всех заплаканное лицо, стояла Аверина. Лохматая, с растрёпанными короткими косами-колосками, сжимающаяся в крепких объятиях Никиты. Она даже не пыталась прятать страх, в отличие от остальных. И он её понимал — ему тоже хотелось закрыться от всех, разгромить от злости комнату, испинать до синяков какую-нибудь стену, наорать на всех, а потом, схватившись за голову и воя от бессилия и страха, долго и неподвижно сидеть, качаясь, как больной. От страха хотелось даже заплакать, но слёз у него не было ни на что. Только тупой страх.       — В общем, три дня у вас. Двадцать четвёртого января снова занятия по расписанию, — сказал он тихо. — Можете идти.       И все вышли недружным строем, оглядываясь на Рутакова, но совершенно беззлобно. Они смотрели сочувствующе, грустно и с непонятной Владу благодарностью. Ему было непривычно, когда на него смотрели так, и он спешно спрятал глаза и закрыл за ними дверь.       Наконец-то этот мучительный разговор закончился.       ***       Петя держал телефон над кнопкой вызова и не решался нажимать. На ярком экране светилась фотография брата, улыбающегося и весёлого, в военной форме и с винтовкой на плече. Дима служил на границе, на Дальнем Востоке, и они не виделись уже года два. Когда-то они очень близко общались, а сейчас только иногда созванивались.       Петя усмехнулся, вспомнив, как Диму вечно ставили ему в пример: отличник, медалист, ходячая энциклопедия, красавец, спортсмен, шутит хорошо… Петя помнил, как, закатывая глаза, слушал нотации от родителей, что он не такой, как Дима, не такой умный, не медалист… Всё, за что его хвалили — призы на соревнованиях по боксу.       Вся остальная жизнь родителей крутилась вокруг Димы, и Петя с ними постоянно ссорился. Но главный парадокс был в том, что с Димой он дружил и души в старшем брате не чаял. А теперь он вырос и живёт далеко, на Дальнем Востоке, где сейчас начинается война, и служит в армии.       Петя вздохнул и нажал на вызов. В тихом кубрике звуки гудков звучали оглушительно громко. Практически все курсанты взвода разбежались с вещами по домам сразу, как их отпустил Рутаков, чтобы повидаться с родными. Конечно, пока всё тихо и спокойно и никого никуда не забирают, но у некоторых родители решили уехать из столицы от греха подальше, вглубь страны к родственникам, у кого ни там есть.       — Да? — Петя чуть улыбнулся, услышав его голос, спокойный и ленивый, как обычно. — Петь?       — Привет, — ему почему-то полегчало, когда он услышал его. Словно это было то, что нужно сейчас. — Звоню узнать, как ты там.       — Мило, — весёлый смешок из трубки заставил Петю снова улыбнуться. — Всё нормально, если ты об этом. Над головой ничего не летает, бомб не бросают. Я не у самой границы сейчас, до нас, видимо, не дошли ещё.       — А должны дойти? — опасливо спросил Петя, вставая с кровати и подходя к окну. Курсанты кучками, неся тяжёлые рюкзаки, выходили из здания и шли к станции метро.       — Чёрт их знает. Но припугнули нас тут знатно. С аэродрома неподалёку истребители к границе запускают, говорят, у них очень много самолётов. К налётам готовимся.       — Ужас.       Оба синхронно вздохнули и улыбнулись — Петя будто почувствовал, что он тоже улыбается. То, что Дима так спокойно говорил об ужасе вокруг, о войне, его почему-то успокоило. Может, и правда не о чем пока волноваться? Комсомольск-на-Амуре, Хабаровск, Владивосток ещё наши, другие крупные города тоже, так чего волноваться? К западу от Урала даже их ноги ещё не было.       — Звони, пока связь есть. Гнило тут, когда все только о войне говорят. Только нервничаешь впустую.       — Конечно.       Петя задумался — а связь ведь и в правду могут отключить. Даже не отключить. Это сейчас все они могли заряжать телефоны, а что будет потом? В полевых условиях, посреди леса, телефона не зарядишь. Снова письма, почта и конверты? Савицкий невесело и кисло улыбнулся.       — Ты тоже пиши. Расскажешь, что у них там? А то тут некоторые такую панику разводят, что сам пугаешься. Аверина ревёт, как будто у неё уже и парня, и друзей, и всех на фронт увезли, и её скоро пошлют, и умер кто, не дай бог. Трясётся. Все почему-то думают, что они очень сильные.       — Отрицать нельзя. Были бы слабые — не напали бы. Непредсказуемо, как всё сложится. Посмотрим. Но мы попробуем их быстро отсюда прогнать, — неожиданно взвился он. Дима всегда говорил лениво, растягивая слова, словно только что проснулся и сейчас зевал во весь рот, а тут вдруг заговорил с такой серьёзностью и воодушевлением, что Петя удивился.       — Верю, верю.       Петя услышал скрип двери и обернулся. В дверях стояла Саша. Бледный, напуганный и загнанный в угол зверёк. И взгляд у неё был растерянный, жалобный, а голова была непривычно вжата в плечи. И где твоя королевская и гордая осанка, Саша?       — Я тебе перезвоню, ты не против? У вас там вечер уже, да?       — Да.       — Я к утру позвоню. Пока, рад был слышать.       — И я тебя, — почти ласково и весело сказал брат и, бросив тихое «пока», сбросил звонок.       Петя пихнул телефон в карман. Литвина медленно подошла к нему и встала напротив, молча и не дыша. Ещё вчера она жила, как оказалось, совершенно тихо, беззаботно и роскошно. А теперь вся её жизнь висит на волоске. Одна бомба по электростанции, и нет интернета, света, телевизора, ничего нет. Другая бомба, и в городе дефицит еды и самых необходимых вещей. Третья бомба, и нет её близких людей. И нет её. Всё теперь висело на волоске, стояло на трещащем льду. Это её пугало. Но добивало осознание — от этого нигде не спрятаться, не закрыться, никуда не убежать.       — Родителям позвонила? — спросил он и положил грубую ладонь на её ссутулившееся худое плечо. Саша опустила голову, тяжёлый пучок волос также безвольно повис.       — Да. Я поеду к ним вечером, когда они вернутся от бабушки.       — Вот и хорошо, — Петя обрадовался, потому что видел, как Саше нужен хоть кто-то рядом. Лучше — мама, потому что Саша, как бы ни пыталась казаться гордой, независимой и свободной, всё равно обожала и любила маму. И сейчас ей нужна была её поддержка.       Но сама Саша, видимо, не была рада. Брюнетка сделала мелкий шажок вперёд, к нему, и безвольной куклой уткнулась лбом в его плечо. Руки повисли, как отказавшие, и слышалось только тяжёлое дыхание, тихие сглатывания острого комка в горле.       Когда он видел её такой разбитой в последний раз?       Никогда такой не видел и боялся за неё. Она вела себя неправильно, не так, как вела себя всегда. Даже в самой отвратительной ситуации она брала себя в руки и говорила, ходила твёрдо, ничего и никого не боясь. А сейчас…       Петя вздрогнул, когда услышал тихое всхлипывание, и попытался отойти от Саши, чтобы заглянуть в её опущенное лицо. Но её тонкие руки, вцепившиеся в рубашку, остановили его. Она не хотела, чтобы он видел её слёзы. Савицкий не знал, что делать. Она была ему, наверное, самым близким человеком на земле, но она плакала так редко, что он разучился её успокаивать, и теперь стоял, напряжённый, как струна, и не знал, куда деть руки, ноги. Куда деть себя. Как успокоить её.       — Ну чего ты?       Прозвучало удивительно сухо, чёрство, потому что голос резко сел, и Петя, чтобы это сгладить, осторожно обнял её и прижал к себе. Она не заходилась в истериках, как это делала Рита, не умела плакать до севшего голоса, опухшего лица и дрожи. Она всегда плакала тихо и так, чтобы это видело как можно меньше людей. Плакать она позволяла себе только при Пете и Рите, потому что знала — они друзья, как брат с сестрой, поддержат и никому никогда не расскажут. Ей хотелось выглядеть в глазах окружающих сильной.       — Никто пока не умер, Саш, — весело сказал он.       — Пока, — кисло и тихо посмеялась она, позволяя себя обнять, но не обнимая в ответ. Как же тошно от всего. И как же страшно…       Петя выругался и снова прикусил язык. «Мастер поддержки», кажется, так его в шутку обзывала Рита? И за что ему такой злой язык?       — Прости. Не это хотел сказать.       — А сказал это, Петь.       Он передернул плечами и поволок её за собой на кровать, чтобы она села. Саша послушно, как марионетка, поплелась за ним, только пряча за руками лицо. Она не любила плакать на людях, потому что выглядела она отвратительно: глаза и нос краснели, веки покрывались бледной сеточкой вен, щёки горели. И не хотела она никому показывать, что может быть слабой.       Петя нахмурился, когда Саша беззвучно уткнулась лбом ему в грудь и сжалась. Он знал, как успокаивать Риту, потому что та плакала куда чаще подруги. Аверину нужно было смешить, отвлекать, не давать думать о проблеме, и тогда она переставала плакать и начинала думать над вещами трезво. А что делать с Сашей? Её отвлекать бесполезно — если Литвину что-то волнует, она не перестанет об этом думать.       — Я хотел сказать, что всё хорошо. Может, это быстро закончится и ничего с нами не случится.       — Это не закончится быстро. И у нас, и у Штатов сил много. Быстро это кончится, если спустят пару ядерных бомб, — шепнула она. — Не дай бог. Лучше долго.       Петя гладил её по голове. Хотелось её поцеловать, обнять так, как ему нельзя, и долго-долго успокаивать. Он притянул её к себе и взглянул на щель под дверью. Там кто-то стоял, виднелись две черных тени от чьих-то ботинок.       Скрипнула дверная ручка, и в пустой тихий кубрик заглянул Рутаков, злой, нервный и будто растерянный. Он строгим взглядом оглядел кубрик и на несколько мгновений остановил взгляд на Литвиной, сжавшейся и замершей, будто так Рутаков не смог бы её увидеть. Она спрятала лицо за руками и отвернулась от двери, а Петя отвёл взгляд с Саши на старлея. Тот несколько раз глупо хлопнул глазами.       Господи.       Это Литвина плачет?       Он даже не сразу поверил, приподняв одну бровь. Уж эта заноза во взводе, бойкая, упрямая — если не называть это ослиной упёртостью — и не по-девчачьи стойкая, не могла плакать. У него в голове не вязался привычный её образ и то, что он видел собственными глазами. Сжавшаяся, тихо плачущая на груди у Савицкого, бледная и настолько безжизненная, вялая, что не была похожа на саму себя.       Рутаков коротко взглянул на Савицкого и, поймав его злой взгляд, ответил сухим и чёрствым взглядом, к которому все привыкли. Он быстро вошёл в кубрик и, чувствуя, как курсант сверлит в его спине дырку, стал открывать поочерёдно дверцы шкафов, будто бы там могли остаться вещи.       — Дианов здесь ещё? — спросил он строго и резко повернулся. Самым краем заметил осторожный взгляд заплаканной Литвиной, когда та выглядывала, чтобы посмотреть, кто пришёл. Она злобно нахмурилась и снова спрятала лицо — его видеть она хотела сейчас меньше всего. Страшная, заплаканная, разбитая. И этим вот ей в лицо он будет потом тыкать, говоря, по обыкновению, что все бабы такие вот плаксивые дуры, и «ты, Литвина, ничуть не лучше, только корчишь из себя невесть кого». Она разозлилась на себя, что позволила себе расплакаться, но ничего сделать не могла.       Рутаков увидел её взгляд. Глаза вдруг показались незнакомо большими, тёмно-зелёными и такими грустными, жалостливыми и напуганными, что он всерьёз задумался, не померещилось ли ему. И короткие пряди волос, вывалившиеся из вечного тугого пучка, лезли в глаза, и по щекам текли редкие слёзы. И снова она спрятала лицо, а Савицкий своими грубыми большими ладонями отвернул её к другой стене.       Литвина.       Плакала.       Осознавать это было дико. Он знал её почти пять месяцев и видел злой, растрёпанной, сонной, весёлой, серьёзной, высокомерной. Взять любое дурное качество — такой он её видел. Но не плачущей.       — Нет, — почти рыкнул Петя и взглядом стрельнул на дверь. Рутаков хрипло усмехнулся и ещё раз взглянул на Сашу. Пряталась от него, будто бы он не знал, что она плакала, и комкала в руках бедную рубашку Савицкого.       — До него дозвониться не могут родители, — зачем-то пояснил он, и курсант поджал губы, откровенным взглядом намекая уходить. А он не мог сдвинуться с места, пустым взглядом смотря на ссутулившуюся курсантку. Литвина плакала.       Это даже звучало дико.       — Может быть, вы уйдёте, товарищ старший лейтенант? — не выдержала Саша и сказала это почти ровно. Она так старалась говорить спокойно, так старалась сделать вид, что всё нормально, но мелкая дрожь голоса в конце, и она выдала себя с головой.       Рутаков хотел огрызнуться, но зачем-то сдержался. За этот день столько дерьма успело произойти, что он не мог даже огрызаться с курсантами, добивать их, несмотря на всю свою чёрствость и свинство. Он понимал их, понимал, как никто другой, и знал — его могут забрать на фронт куда раньше них, если не повезёт.       Вот там можно бояться и плакать, Литвина. Не здесь.       Он пошёл к двери и на выходе почему-то сказал, обернувшись:       — Все кошмары впереди. Слёзы на потом оставь.       Саша на мгновение сжалась, поняв, насколько же он прав. Она не знала, что будет дальше, но понимала — лучше не будет точно. Разве может стать лучше в войну?       Петя вспылил и хотел ответить ему, но лейтенант ушёл раньше и закрыл за собой дверь.       Оба сидели молча и думали, когда же этот отвратительный и страшный день двадцать первого января закончится, что же будет дальше и как жить сейчас, пока есть время, спокойствие и жизнь.       И Рутаков ведь прав — нужно ценить настоящее, где всё ещё хорошо. Ценить, пока не стало хуже, ведь прошлое назад не вернёшь. Плакать надо будет потом, когда всё кончится. Потом.