Мёртвое сердце

      Саша не могла долго быть с матерью и отчимом. В родном доме впервые за долгое время стояла тяжёлая, неуютная атмосфера, и мама ходила такая жалобная, потерявшаяся, что Саша не могла на неё смотреть.       Дома становилось плохо.       Потому что Саша ловила скорбные взгляды, будто её уже забирали на фронт. Потому что слышала тяжёлые вздохи в словно наэлектризованном молчании в комнате. Потому что никто не включал громко телевизор или музыку. Потому что по новостям всё крутилось вокруг призывов, боёв у восточной границы, вереницы плохих новостей о захвате очередного городка или куска земли, острова. Потому что даже отчим не орал, будто соболезновал ей и тоже боялся неизвестности. Потому что Настя не радовала домашних звонким смехом, успокаивавшим натянутые нервы.       Были сотни «потому что», и Саша на следующий же день уехала в училище, тяжело попрощавшись с мамой и Игорем, потому что не увидятся они долго — Саша должна учиться, а они уезжают на несколько недель к родителям отчима, чтобы проведать его маму, которую увозили вчера на скорой.       В училище было не сильно лучше, но курсанты хотя бы становились оживлённее, словно очнулись от вчерашней похоронной спячки. Местами даже слышался смех, напряжение понемногу спадало, и у Литвиной всё переставало сжимать в тугой ком в животе, резко перехватывать дыхание. Становилось спокойнее. Даже Рита пришла в себя, хотя по-прежнему не отлипала от Никиты, будто он был её единственной опорой, будто срослась с ним.       Вчерашний день казался ночным кошмаром, после которого она стала ненавидеть новости. Её нервировал и пугал этот монотонный и равнодушный голос диктора за кадром. Смотреть на сожжённую деревню, снятую с высоты птичьего полёта, тоже не хотелось. Американцы даже толком на землю не ступили, а деревни на берегу Чукотки спалили дотла. О жертвах она даже не слушала, отвлекая себя на что угодно вокруг.       Петя тоже вернулся в училище днём двадцать второго января. Видеться с родителями особо не хотелось — он никогда с ними не ладил. Но мать так настаивала, что он не мог отказать. Встреча выдалась напряжённой, сухой и закончилась только мамиными слезами, добившими Петю окончательно.       К середине дня в училище было почти пусто. Занятий не было, как и большинства педагогов на месте. Было от силы человек сорок курсантов, которые были не местными и не могли поехать домой по какой-то причине; директор; Евстахов, дневавший и ночевавший на работе, холостой и без детей; Рутаков, который на пару с Никитой почему-то был здесь, а не с родителями или кем ещё; и ещё несколько педагогов. Больше не было никого. Кубрики пустовали, и единственными местами, где собирались по кучкам курсанты, были полупустая столовая, библиотека и задний двор.       Саша, Рита и Петя пришли на обед. Вообще, они не помнили ни одного дня, кроме новогодних и летних каникул, когда бы курсантов выгоняли из училища или не кормили, даже когда оставалось двадцать или десять учеников. В столовой всегда была повариха. Эта вредная, страшная, как смерть, тётка исправно готовила с помощниками, и сейчас у них на подносах стоял ароматный и дымящийся гороховый суп, гречка с мясом в подливе и миска салата с компотом.       После вчерашней голодовки, когда куска в горло не лезло, Петя с аппетитом стал есть. Девчонки лениво ковырялись, думая, кто о чём. Рита думала о будущем и о Никите — он пошёл к Владу с каким-то разговором, сказал, что им нужно наедине поговорить. Саша думала о маме, но упорно пыталась взять себя в руки и перестать накручивать себя, пока всё нормально, не унывать.       Саша страдальчески скривилась, когда услышала тихий щелчок — звук включающегося телевизора — и заставку новостей. Раньше она любила новости — всегда интересно, что в мире происходит. Но теперь всё внимание было приковано к Дальнему Востоку, политике, вопросам войны и мира. Хотя, какого мира? Его не будет, пока одна из стран не разгромит вторую.       — Срочные новости.       Рита подняла взгляд с тарелки и уткнулась в телевизор, как и остальные курсанты. Одна Саша продолжала есть, загребая еду горками и пихая в рот. Не слушать. Не слушать. Не слушать. Оно не нужно.       — Пришли сообщения с Дальнего Востока, — ведущая закопалась в бумагах и продолжила: — Пассажирский Boeing 777, летевший рейсом N-*** из Магадана в Москву, был сбит американскими истребителями. Сообщается, что самолёт упал в районе Ленска около часа назад. На борту было триста шестнадцать пассажиров и шесть членов экипажа. Информации о погибших пока не поступало.       Рита перестала дышать и двигаться, безотрывно глядя в телевизор, где диктор продолжала читать о новостях с фронта и пока мелких столкновениях и боях. Только что там были кадры очевидцев, снимавших на телефоны крохотную точку вдали — падающий сбитый самолёт, полный невинных людей, гражданских. Даже не военных…       Петя посмотрел на Риту. Сердце болезненно сжалось, потому что он понимал, что сейчас будет с Ритой. Рейс был тем, которым меньше четырёх часов назад вылетели из Магадана её родители.       Петя пнул Сашину ногу под столом, чтобы она наконец отвлеклась от еды. Литвина недоумённо подняла голову и поймала нервный взгляд Пети, стрелявший на Риту. Она таращилась в экран и открывала рот, будто что-то хотела сказать.       — Мама, — только выдала она и полезла в карман куртки. Петя помнил её отчаянные попытки дозвониться до мамы ещё вчера — вчера, а кажется, что так давно — и истерику. Саша тоже полезла в телефон, не понимая, что случилось — она действительно не слушала новости и отвлекалась на еду, как могла. В глаза бросилась яркая красная полоска в новостях с пометкой «срочно». Сбит пассажирский самолёт рейса Магадан-Москва.       Рита открыла контакты в телефоне и стала звонить маме. Она сидела пугающе спокойно, не дрожала, не истерила, как вчера. Просто смотрела бегающим взглядом на полупустую тарелку, чувствовала, как глаза начинали щипать слёзы, и слушала короткие гудки. Даже не длинные — короткие.       — Они…       — Может, они не сели в самолёт, — Петя не знал, зачем это крякнул. Он ведь понимал — это очень вряд ли. Её родители звонили рано утром дочери и говорили, что заранее в аэропорт приехали, чтобы не опоздать, потому что следующий рейс только через несколько дней. Они были в том самолёте и не могли выжить. Даже если они были живы, когда летели вниз, то, упав, точно разбились.       Зачем давать ложную надежду?       Саша в ужасе наблюдала, как подруга методично, словно робот, набирает маме и папе и сбрасывает трубку. Снова звонит и снова сбрасывает, натыкаясь на короткие гудки и сообщения, что связи нет.       Рейс был их.       Саша отодвинула в сторону поднос и стала искать в Интернете хоть какую-то информацию о погибших. Она понимала, что, скорее всего, все пассажиры и все члены экипажа мертвы. Судя по кадрам из новостей, у самолёта были такие повреждения, что он тут же начал падать вниз и разбился на приличной скорости.       Там невозможно выжить.       Рита снова поднесла телефон к уху. Девятнадцатый звонок, короткие гудки и отвратительный гул в столовой. Почему они не берут трубку? Телефон сломался? Сел? Связи нет в полёте?       — Это был их самолёт, — просипела она и, отняв от уха телефон, выронила его на колени. Саша подскочила с места, когда Рита вдруг схватилась за сердце и сжала в костлявом кулаке ткань рубашки.       — Рита, Рит, ты в порядке? — перепугалась Литвина, хватая её лицо в ладони и смотря в лицо. Она жмурила глаза и тяжело дышала, морща нос и пригибаясь нывшей грудью к ногам.       — Иди медсестру ищи, чего встала! — прикрикнул Петя, и Саша, задрожав, метнулась из столовой. Медсестры постоянно не было в кабинете, и найти её в здании бывало целым приключением.       — Рита, слышишь меня? — Петя взял её за руку и перекинул её через шею, помогая ей встать.       — Мама там, папа, — не отвечала она, лихорадочно бормоча только эти слова. Савицкий увидел, как в уголках глаз появлялись крохотные слезинки, нос покраснел и сморщился, а Рита согнулась, испуская какие-то болезненные стоны.       Куда её нести? Или лучше ждать врача и не трогать?       Петя заметался, но быстро поднял её на руки и понёс через коридор и по лестнице на второй этаж, шагая через ступень. Прохожие встревоженно смотрели на Риту, которая нервно и почти истерически колотила Петю руками и с визгом требовала отпустить, закашливаясь, бурчала что-то про самолёт и плакала, тяжело дыша. Ей было действительно сложно дышать — лёгкие будто сводило судорогой, не дававшей набрать воздуха.       — Самолёт, — вскрикнула она и так сильно дёрнулась, что Петя едва удержал её на руках, не уронив. Он бережно, но намертво сжал её. Она крупно дрожала — даже при желании не встала бы на ноги — и трясла его за ворот, будто чего-то от него хотела. — Они их убили.       Петя пнул ногой дверь медкабинета и к огромному удивлению обнаружил там медсестру, которая встрепенулась, как услышала визг в коридоре.       — Что такое? — спросила она, откидывая ручку на стол и вскакивая со стула.       — Я… не знаю, — заполошно бросил Петя, сажая трясущуюся рыжую на койку и крепко держа её за обе руки. — Самолёт сбили с родителями, ей плохо стало…       Медсестра, набрав чего-то в тонкий шприц с острой иглой, подошла к курсантке и, расстегнув рубашку на верхние пуговицы и оголив дрожащее плечо, с трудом вколола успокоительное. У неё была истерика.       Петя, отвернувшись, быстро скинул Саше смс, что он нашёл медсестру. Аверина продолжала дёргаться и отупевшим взглядом смотреть в пол, качаясь, как больная, и плача.       — Убили, — просипела она, стирая с лица слёзы дрожащими руками. — Самолёт… упал.       — Успокойся, — ласково сказал медсестра и положила свои руки на её мокрые ладони, но Рита, взвизгнув, их скинула. Медсестра шатнулась, увидев её больной взгляд и панический страх в глазах — с таким она на практике ещё не складывалась, курсанты были мирные, и в медпункт почти никто и никогда не ходил.       — Сбили, — продолжала она нервно, и Петя страдальчески зажмурился. Почему это досталось Рите? Почему не кому-то ещё? Почему ей, а не тому, что мог бы перенести это спокойнее? Почему ей, так привязанный к родителям, так их любящей? — Самолёт горел… страшно.       Медсестра осторожно коснулась её плеч и нажала на них, укладывая Аверину на холодную, застеленную простынёй койку. Ей нужно было дать ещё успокоительного, потому что она продолжала нести какую-то бессмыслицу, бормотала и плакала, скулила так, что Пете с сердцем становилось плохо. Он не мог слушать только две вещи в мире — плач Риты, почти младшей сестры, и Саши, которую безумно любил. Он готов был вынести всё, кроме этого.       А теперь Рита ревела, захлёбываясь слезами и дёргаясь на койке, пока медсестра ловила её плечо и пыталась сделать ещё один укол.       — Никита, — заполошно шепнула она и неожиданно подскочила. Медсестра, поджав губы, усилием уложила её обратно. Рита зажмурила глаза, и по горячим красным щекам потекли слёзы, стекая на взмокшие рыжие кудри. — Где он? Его уже забрали? Никиту…       — Куда забрали? — не понял Петя.       — Да приведите вы, кого она просит, — раздражённо пробурчала медсестра, и Петя, вздрогнув, как ошпаренный выбежал из кабинета, быстро ища в телефоне номер Никиты. Он уже не помнил, зачем его взял, но сейчас он оказался очень нужен.       — Бери, бери трубку, — бормотал он. За дверью слышались тяжелые всхлипывания Риты и больное бормотание всего двух слов: «самолёт» и «Никита». Бредит? Что с ней такое? Шок? Истерика?       Никита взял трубку не сразу, насторожившись, потому что не знал, с чего вдруг ему мог позвонить Петя. Они не общались близко, чтобы звонить для дружеской болтовни, и Никиту сковало нехорошее предчувствие. Он сделал знак, чтобы Влад замолчал, и опасливо взял трубку.       — Да?       — Никит, Рите плохо…       — Что с Ритой?! — Никита вскочил с дивана и вслушался в тревожный голос Пети. Влад, стоявший рядом, устало вздохнул — вечно с курсантами проблемы.       — Самолёт с родителями сбили час назад, по новостям передали. Она трясётся, ревёт, я её к врачу отвёл. Не знаю, что там. Тебя зовёт.       — Вы в медпункте?       — Да.       Никита сбросил трубку и, не сказав ни слова брату, побежал в медпункт. Влад должен понять, а вот Рите плохо. Он шёл туда, борясь с собой. Она плакала. Опять плакала, и на этот раз повод есть. Что ему делать? Что сказать, чтобы ещё хуже не сделать?       Он на миг замер перед дверью и, услышав невнятное бормотание Риты, решился войти.       — Никита! — громким визгом проехалась она по ушам, и блондин боязливо сжался, огромными шагами идя к ней. Он с трудом поднял глаза и ужаснулся — она выглядела больной и до смерти напуганной. Глаза опухли от слёз, а щёки ненормально горели. Медсестра недовольно скривилась. Ей только-только удалось её угомонить и уложить на койку, остановить бред и истерику.       Аверина, как только Никита сел на койку, вцепилась в его кофту и, дрожа, вжалась в него.       — Их сбили. Они мертвы, да? Убили?       Никита не знал, что ему делать, и искоса поглядывал на медсестру, будто спрашивая, как ему быть. Врать ей? Не врать? Добить или дать ложную надежду, чтобы хоть немного успокоить?       — Можно уйти? — спросил он тихо. Рита, казалось, от гудения в ушах и собственного плача никого и ничего не слышала. Медсестра, подумав, всунула парню в руку пару таблеток успокоительного и отпустила их. Больше она ничего не могла для неё сделать — больше нельзя колоть. Нужно просто ждать, пока подействует это.       — Рит, пойдём, — уговаривающим голосом шепнул он, но, потрогав её, понял, что она даже на ноги не встанет. Он осторожно поднял её на руки и попытался как можно скорее отнести в пустой кубрик, где их бы никто не стал трогать. Он злобно шикал на каждого, кто пялился на них, даже прогнал тихим матом Петю и Сашу, но любой вокруг видел, как Никита был напуган. Он совершенно не знал, что делать.       Он даже не слышал новостей об упавшем самолёте. Но, видимо, там были её родители. Тогда у них не было шансов выжить. Если снаряд попал в самолёт, то он не пролетел и пары километров, начав падать. Вряд ли кто-то выжил.       Он отнёс её в девчачий крохотный кубрик и закрылся изнутри. Рита еле встала на ноги и, шатаясь, подошла к нему. Холодные мокрые пальцы вцепились в его заледеневшую от страха руку, и огромные голубые глаза уставились с немой мольбой.       Будто бы он мог что-то сделать.       — Позвони кому-нибудь, узнай, где они, ты же можешь, — зашелестела она, и Никита полез в карман штанов.       — Только сядь и перестань плакать, — взмолился он, осторожно сажая её на койку и отходя к окну. Он не знал, за что хвататься. Связи у него были везде, где они только могут быть, но он не знал, куда именно ему звонить. А ещё боялся услышать, что её родители были в самолёте и умерли. Рита этого не переживёт.       Аверина безотрывно смотрела на напряжённую спину Никиты, не моргая и почти не дыша, только изредка стирая слёзы и держась за крестик. Она бы молилась, если бы могла думать о чём-то, кроме мамы с папой, кроме того, как им было страшно, пока самолёт падал, и какой страшной смертью они умерли.       — Да, — с кем-то нервно говорил он, изредка поглядывая на девушку и смотря, в порядке ли она. Кажется, стала успокаиваться. По крайней мере, не дрожала и не несла бред. — Аверины, да. Рейс N-*** из Магадана, сегодня в десять утра. Да, разбился, я знаю. Аверины в самолёте были?.. Да, они… Были или нет?!       Рита громко сглотнула и впилась взглядом в лицо Никиты, ища там какую-то подсказку. Но он прятал глаза, смотря, как ногтями ковыряет краску на подоконнике, и молчал, кусая губы.       — Зарегистрированы на рейс, не опоздали, — послышалось из трубки.       — Выжившие есть? Хоть кто-то?       На том конце провода притихли, и Никита начал мысленно изнывать. Он не мог больше терпеть этот взгляд Риты, такой умоляющий, полный надежды и страха, видеть, как из её покусанных губ проступает кровь, и горящие щёки мокнут от редких слёз.       — Выживших нет.       Никита тяжело вздохнул и на миг прикрыл глаза, кусая губы и не зная, как об этом сказать Рите. Он чувствовал, как ей плохо и как она молится, чтобы они остались живы, и не хотел добивать её. Теперь у неё нет родителей. Самых любимых и родных людей у неё отняли. Их больше нет.       — Это точно?       — Там была группа спасателей. Живых нет, только тела. Мне жаль, Никит, правда, но…       — Понял, спасибо, — сухо бросил Никита и неохотно бросил трубку, потому что сейчас придётся рассказать об этом ей. Он медленно подошёл к Рите и присел возле неё на корточки, стискивая в ладонях её тонкие колени. Он чувствовал на себе её прожигающий взгляд и не мог выжать из себя эти страшные слова: «выживших нет». Два коротких слова, а как они могут сделать больно…       — Мертвы, да? — как-то пугающе спокойно прошептала она почти одними губами и положила ледяную руку ему на голову. Он болезненно сжался и смог только кивнуть. Поднять глаза не было сил и храбрости. Он, поджав губы и прикрыв глаза, ждал, когда она снова начнёт плакать, но она молчала слишком долго.       Никита взял её за руки и посмотрел в лицо. Оно уже не было таким красным и заплаканным, из глаз не струились слёзы. Губы по-прежнему кровоточили, волосы были мокрыми, и выглядела она не так жутко, как десять минут назад в медкабинете. Если бы не пустой стеклянный взгляд, мёртвый и потухший, и мелкие качания вперёд-назад, как у больного.       — Рита, — просипел он, садясь рядом с ней и беря её лицо в ладони. Она не противилась и не смотрела на него. Никита испугался — что с ней? Она не истерила, но выглядела ещё жутче. Потому что не реагировала на его слова, потому что шаталась, как больная или помешанная, потому что смотрела на всё пустым, будто стеклянным взглядом, потому что взгляд был направлен куда-то сквозь всё. — Рита, ты меня слышишь?       Она вяло отшатнулась, и Никита послушно убрал руки от её лица. Рита, зарывшись пальцами в растрёпанные косы, подпёрла лицо руками об колени и уставилась вниз. Не дыша, не моргая и не трясясь в истерике. Не бормоча, не дёргаясь.       — Рита, — он осторожно обнял её за плечи, и Рита безвольной куклой свалилась к нему в объятия. — Ответь мне, пожалуйста. Может, тебе лучше ко врачу?       Рита даже думать связно не могла — видимо, действовала лошадиная доза успокоительного. Воображение не щадило её, рисуя горящий падающий самолёт, внутри которого, заколоченные заживо в гробу, падали ни в чём не повинные люди. Её родители. Самый близкие, родные и любимые родители.       Они просто упали. Их сбили.       Их больше нет.       ***       В звенящей тишине училища всем было не по себе. Большей части курсантов не было здесь, а те, кто остался, изнывали от страха, неизвестности и невозможности съездить домой. Никто не веселился и не смеялся, даже не пытался растормошить людей вокруг. Почти все видели, что было с Ритой в столовой, и после этого все стали ещё мрачнее и тише, будто разделяли с ней её горе.       Одному Рутакову в тишине становилось немного спокойнее. Пока всё тихо, нет воя сирены воздушной тревоги, нет разрывов и автоматных очередей, можно жить спокойно. Война — она далеко, не здесь.       В глухой тишине было жутко услышать далёкую игру фортепиано. Музыка напоминала какой-то похоронный траур, марш, и Влад скривился — кто придумал в такое время играть такие жизнеутверждающие мелодии?       Звук доносился из актового зала. Там стояло единственное фортепиано, на котором почти никто и никогда не играл, разве что по праздничным концертам. Влад на миг остановился в коридоре и посмотрел направо, где в дальнем тёмном тупике была дверь в зал, захлопнутая наглухо. Он слышал музыку и удивлялся, что за кривая и одновременно мелодичная игра?       Сначала шёл красивая и медленная мелодия, но до такого траурная и тоскливая, что становилось паршиво и тошно от одного звука. А потом резкие оглушительные аккорды, громкие удары пальцев по клавишам и смешанная какофония звуков. Форте, фортиссимо, быстрые переборы клавиш под невнятное тихое пение. И звук клавиш, скатывающихся от громких низких нот к высоким, похожим на капель, снова стихает до еле слышного, траурного.       Влад сделал несколько шагов к залу, и тихая музыка снова пошла по накатанной, взорвавшись через несколько секунд громкими сложными аккордами.       Это была странная музыка, похожая на борьбу хандры, страха и отчаяния с волей и верой, такая же неровная, с резкими перепадами из одной — тихой и унылой — крайности к какому-то громкому безумию.       Рутаков бесшумно подкрался к залу и привычно тихо дёрнул ручку двери. Та поддалась без малейшего скрипа, и Влад осторожно заглянул в мрачный зал, где в тусклом свете ламп над сценой сидела и играла незнакомая курсантка. Она сидела спиной, широкими жестами хватая тонкими длинными пальцами аккорды и что-то нашёптывая под нос, подпевая под унылую мелодию.       В полутёмном зале он видел только её королевскую осанку, тонкие руки, скользившие по клавишам, и длинные чёрные волосы, струившиеся по ровной спине. Лёгкие кудри плавно покачивались из стороны в сторону, когда девушка мотала головой, следя за пальцами, и кивала головой в такт музыке, подаваясь телом к инструменту и с силой нажимая на клавиши.       Красивая музыка.       Влад встал в дверях и прислонился к дверному косяку, слушая самозабвенную игру и тихое напевание, шёпот, почти неслышный на фоне музыки. Он не разбирал слов и, прячась в тени коридора, слушал игру.       Взгляд скользнул по платью — и кто вообще пронёс его сюда? Зачем? Оно не было кричащим или противно розовым, с блестящими рюшами. Оно было простое, тёмно-серое, траурное и похоронное, так сочетавшееся с музыкой и чёрными волосами, красиво переливавшимися в тусклом свете.       Снова форте, фортиссимо, музыка взорвалась на кульминации, и через несколько мгновений под пальцами курсантки раздавалась лишь тихая капель, почти неслышная. Девушка тихо вздохнула и, нахмурив брови, взглянула на глянцевую поверхность фортепиано. Отражался далеко позади чей-то силуэт, стоявший в дверях, и она, доиграв последние ноты, безвольно опустила руку и повернулась.       Их взгляды пересеклись на короткое мгновение, и Саша поспешила отвернуться обратно, не зная, за что хвататься. В дверях стоял Рутаков, который не выказал никаких эмоций, кроме удивления в угольных глазах.       Его она хотела видеть меньше всего. Ей хотелось побыть наедине с собой, разобраться, как же быть дальше, выплеснуть эмоции в музыке, а не сидеть, нервно стуча по клавишам и не зная, как парировать очередную грубость, которую он, должно быть, сейчас выдаст.       Влад хотел уйти, но по какому-то наитию сделал несколько больших шагов вглубь пустого холодного зала и вышел на свет. Он безотрывно смотрел на Литвину и с трудом её узнавал.       Где непомерный бушлат? Где строгая форма? Что за шпаклёвка на лице? Где отборная ругань, которой сапожники могли у неё научиться? Почему вдруг распущены волосы, обычно завязанные в зализанный пучок? Что за платье, туфли? Литвина вообще знает, что это такое, может, по ошибке надела?       Она не ругалась, как портовый грузчик, не шумела на весь коридор, пытаясь перекричать низкие голоса сокурсников. Не была в нелепой форме, не шипела и не огрызалась.       Разве это Литвина? В сером платье с юбкой-солнцем, с голыми коленями, с изящными туфлями на, чёрт, таких красивых ногах? С распущенными волосами, щекотавшими голые плечи? С мрачными болотно-зелёными глазами, оказывается, такими выразительными?       Она?       — Кто-то разрешал малеваться и напяливать платья? — зачем-то сказал он, усмехаясь краешком губ и скрещивая руки на груди.       Саша, резко ударив по клавишам, подскочила с места и, задрав нос, в лицо выплюнула:       — У меня каникулы, — и как можно ядовитее добавила: — товарищ старший лейтенант.       Рутаков пригляделся. Даже в царившем полумраке заметил лёгкую красную сеточку вен на веках и красный кончик носа, так старательно замазанный девчачьей штукатуркой. Опять плакала?       Бред.       — Сиди, — смягчился он, и Саша тяжело опустилась за инструмент. Нужно было уйти, она знала, что ни к чему хорошему общение с Рутаковым, если их огрызания можно так назвать, не приведёт. У неё не было сил и желания спорить. Хотелось часами играть и напевать унылые мотивы, но не в присутствии него. — С чего вдруг играешь?       Он читал в личном деле, что она занималась в музыкальной школе, но не вдавался в это, потому что к чёрту не сдалось. Он даже не думал, что у Литвиной могло бы выйти что-то стоящее и красивое, а не кривые и режущие уши наборы звуков.       — Почему нет? Может, в последний раз сейчас играю? — горько усмехнулась она и снова положила руки на клавиши. Он видел, как она сосредоточенно примерялась, думая, что же сыграть, но в чьём-то присутствии она играть не могла.       — Видимо, по той же причине и платье? — съязвил он, и Литвина кисло, но улыбнулась. Она искоса взглянула на Рутакова, когда он сделал несколько шагов к ней, и нахмурила брови. Он остановился в метре от фортепиано, не желая подходить ближе. Теперь он видел её красные щёки и покрасневшие глаза, которые та упорно отводила в сторону. — Я серьёзно. С чего вдруг?       Он мельком скользнул взглядом по голым плечам, по серому обтягивающему платью, по юбке, смявшейся у колен, по напряжённому лицу. Не узнавал её такой… вялой? женственной? тихой?       — Я не на допросе, — отрезала она на удивление спокойным и ровным голосом, будто не плакала. За тенью от густых волос пыталась скрыть лицо, но Рутаков безотрывно смотрел на неё, недоверчиво щуря глаза, потому что это не могла быть Литвина. Кто угодно — не она.       Она на миг подняла взгляд и тут же его опустила, потому что старлей не продолжал допрос, не злился, а просто смотрел в одну точку, приподнимая бровь, будто не верил увиденному. Взгляд показался безумно знакомым — также на неё смотрел Лёша на вечеринке в честь поступления в училище, потому что никогда не видел подругу в платье. Петя тогда недоверчиво пялился, а Рутаков сейчас выглядел в точности, как Лёша.       — Любопытствую.       Саша опустила голову и нажала на пару тихих клавиш, собирая мысли в кучу. Это был их самый длинный разговор с самого знакомства, если не считать пререканий, ора и огрызаний. Ей хотелось с кем-нибудь поговорить, но было не с кем. Рита ничего вокруг себя не замечала и плакала в тёплых объятиях Никиты, Петя, кажется, звонил брату, а с Лёшей у неё не было таких доверительных отношений. Да и стал бы он её слушать? Он думал о бедной Рите.       Рутаков был бы последним, с кем она поговорила бы, но она незаметно для себя начала говорить. Хотелось поделиться хоть с кем-то, даже с этим несносным, вечно недовольным и страшным старшим лейтенантом, который отчего-то так внимательно и придирчиво смотрит в её лицо, будто пытается что-то на нём прочитать.       — Люди очень внезапно умирают, — шепнула она, и Рутаков сжал челюсти, снова вспомнив о друзьях. — У Риты сбили самолёт с родителями. У Ленска упал, слышали?       Влад, опустив глаза, чуть заметно кивнул и подпёр голову рукой, положив локоть на гладкую поверхность беззвучного фортепиано. Он не знал, зачем остался слушать Литвину. Может, потому что у неё впервые за пять месяцев был такой жалкий вид?       — И всё, людей нет. Когда я ещё смогу поиграть и погулять в платье? Может, и никогда вообще. Рванёт бомба, и конец, так ведь?       Влад напрягся и прикрыл глаза, чтобы перевести дыхание. Бомба. Снова это паршивое и отвратительное слово. И сотни картин разрывов перед глазами, развалины, горячий ветер вперемешку с бетонной крошкой, дымом и отвратительным запахом. Трупы, трупы, трупы. Вид и запах крови, крики раненных и полная растерянность, когда командиры кричат приказы, а ты стоишь, как вкопанный, боясь идти под огонь врага.       И Тёма Евстахов, убитый одной из таких бомб. Мальчишка, который даже не успел понять, что умирает. Он никому не сказал последних слов, не попрощался с друзьями, девушкой, семьёй. Ни с кем. В одно мгновение был, а другое — уже лежал мёртвый, с корявой арматурой в животе.       Бомбы…       Саша подняла глаза и хотела мельком, только краем глаза взглянуть на его лицо, но замерла, заметив скорбный взгляд и поджатые до посинения губы. Он не смотрел на неё и мыслями был совершенно не здесь. Он вспоминал кого-то. Как тогда, когда в своей речи перед трёхдневными каникулами запнулся, будто хотел их сравнить с кем-то, кто, видимо, давно мёртв…       Саша прикусила кончик языка и опустила взгляд. Она кожей чувствовала, как электризуется атмосфера в зале, хотела уйти от греха подальше, но какая-то сила держала её прикованной к пуфику. Рутаков стоял и чёрным мрачным взглядом смотрел в точку на полу, ногтями впиваясь в ладони и не дыша, потому что плечи у него не двигались.       — Простите, — зачем-то стыдливо вякнула она. Литвина понимала, что задела его за что-то очень серьёзное и важное, о чём он, наверное, не хотел вспоминать. Он же воевал. Он говорил. Должно быть, у него на глазах погиб не один человек… Возможно, друг.       — Что? — вернулся из мыслей он и, нахмурившись, взглянул на ссутулившуюся от неудобства Литвину. Та только помотала головой, растрепав чёрные волосы по плечам. — Почему ты здесь, а не дома?       Саша усмехнулась. Хотелось бы ей быть сейчас дома, но там было до невыносимого тошно и угнетающе. Мама смотрела так, будто со дня на день похоронит дочь. Настя не веселила всех. Даже отчим себя странно вёл. Саше было бы гораздо легче, если бы отчим орал и пререкался с ней, сестра смеялась и визжала, стуча погремушками, а мама вечно вела пустую болтовню. Но в доме было плохо, и Саша решила переждать это время в одиночестве.       — Уже съездила, — сухо ответила она, снова выпрямившись. Во взгляде Рутакова появилась какая-то осмысленность, и ей полегчало, чувство неудобства отступило. — А вы почему здесь, товарищ старший лейтенант? Учителей и командиров тоже отпустили.       — Я в курсе, — он издал едкий смешок и кисло улыбнулся. — Некуда ехать, здесь семья вся.       Саша резко подняла голову и вопросительно уставилась на него, а Рутаков под прожигающим взглядом болотно-зелёных глаз скривился и закусил язык, не понимая, с чего вдруг так много болтать начал. Хранил это в тайне год за годом, делая вид, что всё нормально, что не страдает от того, что мать в жизни не видел, а отец был алкашом последним. А тут вдруг проболтался этой дуре, которая испытующе смотрела на него и цеплялась пальцами за складки платья, комкая ткань в кулаках. Дикий интерес в её глазах очень напрягал, и Рутаков сжал руки в кулаки.       Саша наклонила голову набок и нахмурила брови. Что значит «некуда ехать»? У него нет своего дома? И почему «вся семья здесь»? Разве Никита — вся его семья?..       — Я разболтался, — неожиданно сухо бросил он, натянув привычную холодную и злую маску, оттолкнулся от фортепиано и встал ровно. — Иди лучше учись, а не бренчи тут.       Саша опешила от такого хамства, к которому успела привыкнуть. Но именно сейчас Рутаков показался особенно грубым. Ей на миг показалось, что он может быть нормальным, адекватным человеком, но вмиг все иллюзии разрушились об стену его холодности и грубости.       Привычно же.       Саша поджала губы и отвернулась, ещё долго слушая, как его неторопливые шаги эхом раздаются в коридорах и долетают до её чутких ушей. Литвина продолжила играть, но тихо, медленно, часто запинаясь в тех местах, где не запиналась никогда. Её мыслей не оставлял в покое Рутаков, такой холодный, злой, всененавидящий, который внезапно, редкими вспышками, стал проявлять некое подобие человечности. Она не понимала, что с ним не так, что у него случилось такого, что он так озлобился на мир, на женщин, на людей? Что с ним сделала война? А может, и не она?       В чём его причина?