Мёртвое сердце

      Саша тихо открыла дверь в кубрик, потому что света в щели не было. Может, Рита спит, и ей следует вести себя тихо?       Саша приоткрыла дверь, пролив на скомканную постель грязно-жёлтый свет из коридора. Она прищурилась и увидела в постели спящую Риту, жалостливо сжавшуюся в крепких убаюкивающих объятиях Никиты. Блондин лежал на сдвинутых койках прямо в одежде, даже не скинув ботинок, и, судя по гробовой тишине в тёмном кубрике, боялся даже дышать, чтобы ее не разбудить. У него слипались глаза, но он не спал, кутая Риту в тёплые одеяла и не отрывая губ от её лба.       Он сощурился от света и, прикрыв лицо Риты от света ладонью, сонно посмотрел на Сашу, заглядывавшую в маленькую щёлку. Литвина быстро поняла, что её и Риты кровати сдвинуты и заняты, поэтому даже без просящего взгляда Никиты поняла, что спать ей придётся где-то ещё.       Саша грустно взглянула на Риту. Она не видела её лица, но чувствовала, как ей плохо и как спасителен для неё сейчас этот сон и Никита. Она боялась даже представить, что может остаться без матери, и очень волновалась за Риту.       Блондин поймал её вопросительный взгляд и отвёл глаза. Она спрашивала, как себя чувствует подруга, а он не знал, что ответить. Сказать, что сначала в истерике ревела, потом молча качалась, как больная, что-то бормотала про самолёты, смерть и войну, а потом, проплакавшись часа с два, без сил свалилась и неожиданно заснула?       Саша поняла без слов и закрыла за собой дверь, чтобы пойти в мальчишечий кубрик, который практически пустовал. Там сидели уставший Петя, измотанный Ритиными проблемами Лёша и ещё пара мальчишек, с которыми Саша общалась меньше.       — Я у вас посплю? — попросилась она, и Лёша, будто поняв намёк, занял другую кровать, оставив ту, что ближе к Пете, для Саши. — Мою кровать заняли.       Саша рухнула на соседнюю с Петиной кровать и устало провела рукой по волосам. Столько всего свалилось за несколько дней, что в голове не укладывалось, что всё происходящее — реальность, а не бредовый сон. Разве могла начаться война? Могли умереть Ритины родители, эти прекрасные люди, которых обожала дочь? Могли погибнуть тысячи людей? Мог Рутаков так резко измениться, оказаться мало-мальски человечным?       Ночью мало кто спал. Все ворочались с боку на бок и не могли перестать думать до глубокой ночи, когда их смаривал сон. Крепко спала только Рита, усыплённая лошадиной дозой успокоительного.       Рутаков тоже не спал. Даже не пытался заснуть. Он сидел за столом в тёмной комнате и катал карандаш по столу, слушая его тихие перекатывания по дереву. Он чувствовал себя отвратительно, разбито, но не мог винить Никиту, что он не с ним. Блондин все уши прожужжал ему про Аверину, он выглядел безумно влюблённым и бросить девушку не мог в такой момент.       Поэтому Влад сидел в глухом одиночестве. Свет включать не хотелось, не было настроения. Комната освещалась фонарями с улицы, свет которых сочился в комнату через приоткрытые занавески, с улицы слышался чей-то пьяный крик, мешавший заснуть половине курсантов.       Что будет дальше?       Больше всего Влада терзала неизвестность. Ему было бы гораздо спокойнее, если бы он заранее знал, что у него останется после войны, кто останется жив, выживет ли он сам, сколько людей погибнет, что станет со всеми. Он бы просто принял это и подготовился ко всему. Но он ничего не знал и от этого боялся. Липкий противный страх облеплял всё больше. Могут выжить все его знакомые ровно также, как и умереть. Никита может выжить, может умереть, остаться инвалидом, попасть в плен и повторить его судьбу. Части его взвода может не быть. Литвина…       Какая, к чёрту, Литвина, Влад?       Рутаков нахмурился и снова пнул пальцем карандаш, гадая, с чего эта дура пришла ему на ум. Разве есть ему до неё дело? Ну, курсантка. Симпатичная, наверное. Но что с того? Она дура, каких поискать надо, только и делает, что огрызается, пререкается, не слушает приказов, выпячивает напоказ свою глупую гордость и самооценку с Эверест, отвратительно ругается. А ещё красиво играет и, кажется, понимает, чувствует его немного лучше остальных…       Рутаков хлопнул по столу, остановив катящийся карандаш, и швырнул его в угол комнаты. Тот, черканув по стене, тихо упал.       Да что за бред?       Он схватился руками за голову и запрокинул её, тихо и жалобно воя. Голову разрывало от мыслей, он не мог собрать себя в кучу. Пальцы вцепились в растрёпанные волосы, а грудь стала вздыматься чаще и больше.       Фронт, война. Когда заберут его? Его же точно заберут, да? Снова в этот ад, в самое пекло, да? А взвод? Почему он о нём думает? Заберут его или всё обойдётся? Никита. Литвина…       Он потёр руками лицо и потряс головой. Он думал обо всём и ни о чём. Мысли разрывали голову, и он бесился. Всего несколько дней, и вся жизнь снова с ног на голову. Ничего неизвестно, снова в затылок дышит смерть, а по востоку страны, как у себя дома, грабят сёла и города, убивая людей, они. Он не хотел видеть американцев больше никогда в жизни, но понимал — сейчас его отправка на фронт только вопрос времени. Войскам нужны будут командиры. Ему опять дадут кучку новобранцев, за жизни которых он будет нести ответственность, которым он будет выдавать приказы, способные убить. А потом долго нести этот крест. После такого хочется сдохнуть самому…       В ту ночь не спал практически никто…       ***       Посреди пары раздался тихий стук в дверь, и все в кабинете уставились на дверь.       — Войдите, — удивлённо бросил Евстахов, и дверь с тихим скрипом открылась. Саша взглянула на пустое место возле себя и подумала, что это, наверное, пришла Рита. Она лежала весь вчерашний день, не ела, не пила и ни с кем не говорила, даже с Никитой или Сашей. Только изредка зачем-то звонила на мамин номер и, послушав несколько минут короткие гудки, снова сбрасывала трубку. Не плакала. Методично звонила, как робот, почти каждый час, и слушала гудки, пугая своим поведением друзей и даже медсестру Рита вошла в аудиторию и без спроса или разрешения села за последнюю парту одна. В руках была только наполовину исписанная тетрадь и ручка. Она открыла тетрадь и приготовилась писать, как ни в чём не бывало. Но все смотрели на неё, особенно Саша.       Она видела, что с ней стало. Она не заплела волосы в две привычные косички, а оставила их распущенными и спутанными рыжими лохмами. Лицо было непривычно каменное, пустое. Глаза были абсолютно сухие, а щёки нездорово горели. Немигающий взгляд уткнулся в клеточные листки тетради, прячась от всех. Одежда была смятая и несвежая, на рубашке были следы брызг воды, ногти были криво изгрызенные. Она молчала второй день и ходила призраком. Даже по взгляду было нельзя понять, что она чувствует: вялость, страх, ужас, боль? Потому что ясные голубые глаза были пугающе пустыми и лишь немного злыми.       — Курсант Аверина, — с укором начал Евстахов, смотря на часы. — Кто вам разрешал прогуливать занятия и входить в кабинет без разрешения?       Встревоженный Савицкий отвернулся от подруги и предупреждающе посмотрел на преподавателя, пытаясь намекнуть, что следовало бы замолчать. Евстахов поймал этот взгляд, но не понял намёка. Для него Рита выглядела просто не выспавшейся и, может быть, больной.       — Покиньте кабинет, — попросил он сухо. — Я расскажу о ваших прогулах Владиславу Андреевичу.       Саша возмущённо уставилась на Евстахова. Она не понимала, почему он не видит, что у Риты что-то случилось. Или просто не хочет видеть? Но разве он был таким чёрствым всегда?       Рита молча закрыла тетрадь и, взяв её с ручкой, также быстро ушла, как пришла. Не сказала ни слова, ни на миг не посмотрела ни на кого в аудитории. Вышла, как тень, и закрыла за собой дверь. Ей было всё равно, расскажут кому-то об этом или нет, накажут её ещё одним нарядом или нет, поставят неуд в журнал или нет. Имело значение только одно: родителей нет, их убили.       — Егор Михайлович, — начала было Саша, собираясь выйти вслед за подругой, но Петя её остановил. Ему почему-то казалось, что Рита всё равно не захочет ни с кем говорить. Ей нужно побыть одной.       Саша, скривившись, осталась на лекции, но ни на минуту не прекращала смотреть на дверь или в телефон, ожидая ответа Риты на сообщения. Она не пришла и не ответила.       Саша начинала злиться. Не на Риту. А на мир вокруг. На Америку. Зачем им эта война, зачем она нам, миру? Зачем война простым людям, разве они заслужили смерти? Ритины родители ничего не сделали, чтобы их убивать. Сашин папа много лет назад ничего не сделал, но и его они убили. И сотни других людей тоже ничего не сделали, так за что им это всё? Зачем война?       Петя украдкой взглянул на подругу и увидел, как она злобно чиркает в тетради и всё сильнее хмурится и поджимает губы. Она злилась и злилась, надуваясь, как пороховая бочка, и краснея с каждой минутой всё сильнее. Он чувствовал её мысли и разделял их. Эти ублюдки убили столько людей ни за что, убили, глазом не моргнув. Разве разрешается даже в войну сбивать гражданские самолёты? Разве можно так? За что?       И это только первые дни. А что будет дальше, через месяц, через год? Жестокая, кровопролитная война на истощение — кто первый сдастся? Голод, смерть и кровь? Что?       Зачем?       ***       Рутаков стоял под холодным душем и тёр будто нывшую кожу, пытаясь прогнать ощущение липкого кошмара, прочно въевшегося в воспалённый мозг. Ночью снова снились смерти, на этот раз почему-то его взвода. В память въелись искорёженные здания и обломки, под которыми лежали трупы курсантов. Во сне его постоянно преследовали разрушенные здания и обломки, которыми убило Артёма, но на этот раз почему-то приснились мёртвые курсанты, окровавленные трупы этого придурковатого квартета: Дианова, Литвиной, Савицкого и Авериной. Утром он проснулся в холодном поту, хотя не понимал, что его так напугало.       Но кошмар въелся в мозг, и даже холодная отрезвляющая вода не помогала. Он подставлял лицо под кривые струи душа и криво улыбался, смеясь над собой: тридцать лет скоро, а он боится простых кошмаров, как первоклассник какой. Почти ледяная вода затекала в уши, в глаза, стекала по угольным волосам и неприятно холодила тело, зато прекрасно отрезвляла и лечила. Уже через минуту он взял себя в руки и прогнал кошмар из головы, пытаясь настроиться на дела. Нужно было зайти к директору, проверить, на занятиях ли взвод, заполнить какие-то бумажки…       Стоило Рутакову выйти из комнаты, одевшись в форму, как он заметил, что навстречу ему идёт Евстахов, привычно живой и, кажется, единственный, кто не поддался всеобщей панике и хандре. Впрочем, чего ему бояться? У него остался только он, сына у него уже забрали, жены не было…       — Здравствуйте, Владислав Андреевич, — издалека начал он. Рутаков пожал протянутую руку и кивком поздоровался, понимая, что пришли к нему не просто так.       — Какие-то проблемы? — сразу спросил он, чтобы не тратить время даром и не находиться долго с Евстаховым. Он ничего не имел против этого человека, но его терзала совесть и скорбь в его присутствии. Наказания за ошибку хуже, чем общение с отцом Тёмы, он в жизни не придумал бы.       — Аверина опоздала на занятие, проспала, видимо, половину пары, — сказал он слегка возмущённо. — Такое время началось, совсем не до прогулов должно быть, и…       — Понял, — отрезал Влад и кивнул. — Дам по шапке.       Он не собирался ругать её, но сказал это, чтобы успокоить Евстахова. Влад понимал Аверину лучше, чем кто-либо ещё, потому что помнил, как плохо было ему, когда один за другим стали умирать его друзья. Каждая смерть словно клала на грудь тяжёлый камень, мешавший жить, дышать и причинявший сильную боль ещё долго. А у Авериной убили родителей, и ей, должно быть, также тошно, как ему последние семь лет. Может, даже хуже, потому что раны свежие и болезненные.       Он просто не смог бы на неё наорать за прогул. Это ведь мелочь. Час прогула, что он сделает? Она могла бы вообще не прийти, забить на учёбу и реветь в комнате. Но она неожиданно взяла себя в руки и пошла на занятия, хотя Рутаков оправдал бы даже трёхдневный прогул.       — Она заспанная пришла, одетая, как попало, вялая, — неожиданно смягчился Евстахов. — Может, заболела. Не знаю, но…       — Я понял, — снова перебил он и заученно кивнул. — У меня дела, извините. До свидания.       Евстахов растерянным взглядом проводил Рутакова, направившегося в тот кабинет, где у его взвода сейчас заканчивалось занятие.       Влад не знал, зачем туда идёт. Посмотреть на разбитую Аверину? Снова огрызнуться из-за этого с Литвиной? Послушать, как его выгоняет Савицкий? Попытаться что-то сказать Авериной? Зачем?..       Когда пара закончилась, а курсанты стали кучками выходить из аудитории, Рутаков долго ждал, пока в дверях покажутся Саша, Петя и Рита. Они выходили из холодного помещения последними, траурно молча и не отходя от молчаливой подруги, теребившей в руках какой-то брелочек и слушавшей его раздражающий звон.       — Аверина.       Литвина вздрогнула, когда услышала его голос, и мрачно повернулась к нему, догадываясь, зачем он пришёл. Злобные болотные глаза, хищно сощурившись, стали сверлить взглядом угольные глаза старлея, и Влад с недовольством заметил, как Литвина становится перед подругой, словно отгораживая её от него.       — Что-то нужно, товарищ старший лейтенант? — спросила она резко. Петя хотел пойти с Ритой дальше, но рыжая неожиданно замерла и, опустив растрёпанную голову, сжала в кулаке брелок. Звон прекратился, и в коридоре повисла гробовая тишина. Она не двигалась, не отрывала глаз от кулака, но слушала, что говорят рядом.       — Ты Аверина? — огрызнулся он.       Саша воинственно скрестила руки на груди, но из-за её спины послышался вымученный голос Риты:       — Больше не повторится, простите.       Рутаков взглянул через плечо Саши на рыжую курсантку. Она на миг взглянула на старлея расфокусированным взглядом, смотревшим куда-то сквозь всё, и опустила глаза.       — Уйдите, — сказал он Литвиной и Савицкому, мотнув носом в сторону кабинетов. — На занятия.       — Если вы…       — Засунь свой болтливый язык в задницу и уйди, — прошипел он, смотря в мрачные злые глаза курсантки. Саша вспыхнула, щёки заалели от злобы. Она была уверена — Рутаков начнёт пилить бедной Рите мозг из-за прогула, и не хотела, чтобы подруга ещё и его нотации выслушивала, когда ей так плохо. Но Петя, заметив вялый жест Риты, потащил Сашу за собой. Аверина намекнула уйти…       Владу было неуютно стоять с ней наедине. Он прекрасно понимал, что она сейчас чувствует, и от этого было только сложнее подобрать слова. «Со временем всё пройдёт». «Время лечит». «Они бы не хотели, чтобы ты по ним плакала». «Они в раю, им там хорошо, не нужно так убиваться». «Они живы в твоём сердце, пока ты о них помнишь». Он столько слышал такой чуши, что тошнило от этих заученных фраз, но знал, что время не лечит вообще, что они ни черта не живы, а лежат трупами в двух метрах под землёй, и с ними не увидишься больше, не поговоришь, и что страдать она будет ещё долго. Говорить такую ложь язык не поворачивался, и он уже думал молча развернуться и уйти, но неожиданно заговорила Рита.       — Владислав Андреевич, можно без нотаций? Я всё понимаю, больше прогулов не будет, просто…       — Плохо было, я в курсе, — закончил он тихо. — Проходил. Я слышал про… самолёт. Соболезную.       — Спасибо, — слегка удивлённо ответила она. Он не слышал в её голосе дрожи. Аверина говорила до неприличного спокойно, будто уже от всего оправилась, но осанка, поникшая голова и мертвые глаза всё выдавали. Ей больно. Больно так, что уже нет слёз.       — Если нужно, можешь не ходить сегодня на занятия. И завтра. В себя прийти надо.       Аверина подняла на него недоумённый взгляд, и Рутаков уставился в ответ в её ясные голубые глаза, читая в них откровенное непонимание.       — Это Никита попросил? — неожиданно горько усмехнулась она и снова опустила глаза. Влад взглянул на звякнувший брелок у неё в руке. Колокольчик. Крохотный такой, золотистый, но звенящий противно громко.       — Нет.       — Ого, — прошелестела она. — Спасибо, мне не нужно. Вы говорили, что любое знание жизнь спасёт, так? Вот и буду учиться, пока могу.       Влад приподнял бровь и замер, пытаясь узнать в девушке напротив Аверину. Ему казалось, что та рыжая развесёлая курсантка заплачет из-за синяка на пальце и будет ныть, жаловаться. А она держится, когда у неё перед глазами половина мира рухнула. Держится даже лучше него в своё время…       — Кто, если не я, будет их убивать? — почти неслышно пробубнила она, и Рутаков чудом не отшатнулся. Это Аверина сказала? Убивать?! Она, вот эта мирная, слабая девчонка, беззащитная, которая с десяти метров по мишени не всегда попадает? Да она даже мухи не обидит! Что с ней случилось? — Простите, я пойду, а то опять опоздаю. Спасибо.       Рутаков замер на месте, как вкопанный. Показалось или нет? Аверина не могла этого сказать. Она сказала это с тихой злобой в голосе, презрительной ненавистью, которой он никогда не замечал за ней. Она прятала её за усталостью, разбитостью, но он слышал этот голос. И понимал, и не понимал её. Он помнил, как сам хотел их всех убить собственными руками, как ненавидел их и как ненавидит сейчас, как хотел и хочет отомстить за отравленную жизнь, за убитых друзей, за тысячи невинных жертв, за полгода молодости, прожжённой в окопах и под обстрелами, за месяц ада в плену. Но разве Никитина Рита, такая улыбчивая, милая и совсем не солдат, может ненавидеть, хотеть убивать? Даже просто говорить про месть и убийства без страха и слёз?       Рутаков метнулся в сторону аудитории, где сейчас у его взвода должно было быть последнее занятие, и чудом выхватил из толпы Литвину, никем незамеченный. Брюнетка настороженно пошла за ним в дальний конец коридора, и следом за ней пошёл Савицкий.       — Вы не собираетесь глупостей творить? — спросил он, и Петя с Сашей переглянулись, хмуря брови.       — Смотря, о чём вы говорите.       — Я про фронт. Вы же не собираетесь туда?       Петя ошарашенно вылупился на Рутакова, но старлей проигнорировал этот взгляд, смотря на сосредоточенную Литвину. Владу казалось, она должна лучше знать, что на уме у подруги. Она же девчонка.       — Нет, — ответила она, — с чего вы это взяли?       — Неважно, — черство бросил он и почему-то выдохнул. За внешней строгостью и напускным спокойствием Саша разглядела встревоженность, но промолчала. Это не её дело. Его проблемы.       — По новостям пока ничего критичного, крупных городов не берут, боёв больших нет, — вставил Савицкий. Он интуитивно связал этот допрос Рутакова и его разговор с Авериной и теперь не мог выбросить из головы то, что его подруга, почти сестра, могла засобираться на войну. Пусть туда отправляется кто угодно, кроме его девчонок. Их смерти он не переживёт.       — Понял, — сухо выдохнул Рутаков и, снова натянув привычную злобную маску, мотнул носом на аудиторию. — На занятия идите.       Саша открыла рот, чтобы задать вопрос, но Петя снова взял её за запястье и потащил. Рутаков быстро ушёл, будто и не приходил вовсе. Не сказал больше ни слова, не объяснил, откуда такие вопросы, с чего он взял, что они куда-то собрались, и почему на короткое мгновение будто заволновался.       И Рита молчала, весь урок машинально записывая лекции и мыслями витая совсем далеко, терзаясь с болью и горячим желанием отомстить, таким незнакомым, сильным и пугающим. Хотелось собственными руками убить тех людей, которые сбили этот самолёт, которые нажали чёртову кнопку спуска. Убить тех, кто начал эту войну. Убить каждого, кто будет угрожать семье, друзьям и родине. Рита сама пугалась этой мысли, но отчётливо представлялось лицо какого-то американца, и она твёрдо знала — ударила бы. Избила. Если бы смогла, если бы хватило духу нажать на курок — убила бы.       Они забрали самое дорогое.       Слишком дорогое, родное, любимое отняли. Такое нельзя прощать.