Мёртвое сердце

      Савицкий в нерешительности мялся возле двери директора, держа в руках стопку исписанных листков. Литвина, Аверина, Дианов, Самойлов, Гребёнкин, Уткин, Савицкий, Данилов, Гарницкий, Шептунов, Грицай, Лебедев, Зарницкий, Полевой, Вершинин. Пятнадцать рапортов об отправлении на фронт. Простые куски бумажки, а сколькое они могут изменить…       Петя сглотнул и постучал в дверь. Голос дородного Михаила Степановича раздался не сразу. Кажется, он был занят.       Савицкий вошёл и, отдав честь, с позволения присел за стол. Он не знал, как подступиться к вопросу, и сжимал в руках листки, будто бы они могли придать ему сил и решимости. Он вдруг подумал — если он боится заговорить с директором, что уж ему делать на войне? — и решился заговорить:       — Товарищ майор, это рапорты от курсантов из третьего взвода.       Михаил Степанович оторвал взгляд от переплетённых пальцев и поднял голову, сверкнув лысой макушкой. Жидкие тараканье усики заходили из стороны в сторону, и Савицкий съёжился.       — Мы хотели попросить, чтобы вы дали нам возможность за полгода пройти четвёртый и пятый курсы, чтобы летом уехать на фронт.       Директор сердито нахмурил брови и удивительно ловко для его телосложения выхватил у курсанта бумажки. Пробежался усталым взглядом по нескольким рапортам и поднял скептический взгляд на курсанта. Коротко стриженые каштановые волосы смешно растрепались, и форма на этом зеленом юнце смотрелась как не родная. Карие глаза излучали твёрдую решимость отправиться на фронт, без тени сомнения и страха. Светлое лицо, усыпанное бесчисленными мелкими родинками, было строгое и серьёзное, с общей не симпатичностью смотревшееся уж слишком мрачно. Он нервно сжимал края рукавов и в ожидании смотрел на Михаила Сергеевича.       — Я вас помню, — сказал он, — вы по ящикам в моём кабинете копались. Командир ваш — Рутаков Владислав Андреевич?       — Да, — Петя пристыженно опустил взгляд. Именно поэтому он долго отбрыкивался, чтобы не идти сюда. Его косяки прекрасно помнили, и пущей убедительности его словам это не придавало.       — Дурь он, смотрю, так и не выбил, — мужчина взгляд стопку бумаг, напряг слегка одряхлевшие руки и разорвал пятнадцать рапортов разом, тут же бросая их в мусорную корзину. Савицкий провожал рапорты в урну круглыми глазами, не в силах сказать ни слова. Он просто так разорвал бумаги, даже не выслушал толком просьбы, причины, даже не поняв их положения, желания воевать.       — Почему, товарищ майор, вы выбросили рапорты? — Савицкий подскочил с неудобного кресла и, кипя от негодования, с трудом устоял на месте, держа руки по швам.       — Потому что ваше дело — учёба. Я не могу вот так отпускать каждого желающего воевать курсанта на фронт — иначе здесь вообще никого не останется. Нужно обучать будущих командиров.       — Так мы же закончим обучение, товарищ майор! Мы за оставшиеся полгода, чуть меньше, и доучим четвёртый курс, и выучим пятый!       — Не осилите, — он помотал головой. Не отпустит этих детей туда. С высоты его возраста курсанты казались ему детьми, и он не мог позволить, чтобы эти мальчишки и даже девчонки шли на войну. Пусть едут туда те, кто обязан, а они пусть учатся. Это тоже помощь стране, так ведь? — Не занимайтесь глупостями, курсант Савицкий. Не тратьте моё и ваше время, и остальным это передайте. Своей учёбой вы тоже помогаете стране. А теперь идите.       — Но, Михаил Степанович…       — Это приказ.       Петя, сжав челюсти, шумно выдохнул носом и пулей выскочил из кабинета, с трудом удержавшись от наглого и громкого хлопка дверью. Он бесился всё больше. Сначала Рутаков со своими запретами, теперь директор училища. Ему отчислиться отсюда, чтобы хотя бы простым солдатом пойти на войну? Что ему сделать?       Он изнывал от собственной беспомощности, бестолковости и злился на мир с каждым днём всё больше. Идиотская война, начатая из воздуха и непонятно зачем. Просто кучка взаимных придирок и претензий между странами, вылившаяся в это дерьмо. Просто иностранные ублюдки, ходящие по российским землям, как по своим, хозяйничающие в родных городах и сёлах. Просто сотни людских смертей ежедневно: солдат, стариков, детей и женщин. Просто убитые солдаты, инвалиды и калеки. Просто где-то похороненный Димка. Просто преступная бесполезность, сидение сложа руки.       ***       Полторы недели подряд, каждый день тайком кто-то из взвода приносил новую стопку рапортов на директорский стол, которая тут же отправлялась в помойку, стоило Михаилу Сергеевичу прийти в кабинет и увидеть это безобразие. Он изо дня в день видел одни и те же почерки и подписи и не знал, что ему делать. Отпускать их — значит, давать умереть. Не отпускать — заставлять терзаться совестью и изнывать от бессилия, чувствовать себя предателями.        Под конец полутора недель этого идиотизма и помешательства он вызвал весь взвод в кабинет. Пятнадцать курсантов стояли в две шеренги и молча смотрели на рапорты, кучкой лежавшие на столе и наконец-то целые, а не порванные на четыре части и смятые.       — Товарищи курсанты, — сразу начал он, — я так понимаю, останавливаться вы не собираетесь?       Литвина тряхнула тяжёлым пучком на голове и тяжело вздохнула, а следом закивали и остальные курсанты, изредка бурча: «Так точно, товарищ майор». Михаил Степанович поднял глаза к небу и опёрся руками об тяжёлый дубовый стол, молясь, чтобы пришло озарение, как остановить всё это. Он ведь знал — дай волю кучке курсантов, и за ними повалят рапорты от остальных взводов. А первые курсы? Они ведь совсем мелкие ещё, что им, по восемнадцать лет-то всем есть?       — По какой причине вы туда собираетесь?       Говорить решилась Саша, у которой неожиданно открылось второе дыхание. В непроглядной решимости директора появилась брешь. Оставалось лишь чуть-чуть помочь ему разрешить курсантам отправиться на ускоренное обучение.       — Близкие там, мы не можем сидеть здесь, как крысы. Там люди умирают, а мы здесь сидим, товарищ майор.       — У всех на фронте близкие, что ли? — будто взмолился он, не зная, что и делать.       Большинство удручённо покивало и опустило головы. Они терзались. Их братья, сёстры, друзья, бывшие одноклассники, знакомые, соседи сейчас, возможно, лежат ничком на земле и закрывают головы от взрывов, стреляют по врагам, отбивают деревни и пока маленькие города, как могут, сражаясь до последней капли крови. А они стоят в тихой комнате, целые, невредимые, под мирным пасмурным небом, в тёплых вещах, беззаботные. В этом была какая-то несправедливость.       — Пожалуйста, Михаил Степанович, — жалостливо шепнула Аверина, поднимая ясные голубые глаза на директора. Через три дня уезжал Никита. Один. В этот кошмар. И она не могла сидеть здесь. Она знала, что он будет злиться на неё за это, наорёт, взбесится, потому что только вчера ей говорил, как он рад, что она ещё учится и пока в полной безопасности. Но ей будет спокойнее, если она будет рядом. — Мы не можем сидеть здесь, поймите.       Директор тяжело опустился в кожаное кресло и положил свои мохнатые медвежьи лапы на лысую голову, неслышно что-то бубня под нос. Он смотрел на парней и девчонок и пугался — насколько же повзрослевшими они выглядят сейчас. Это страшно, когда ребята в несколько месяцев превращаются из беззаботных и ветреных курсантов в строгих, храбрых и решительных солдат. Действительно страшно.       — Я буду проклинать себя за это. Да и вы проклинать меня будете, — наконец, сказал он, и пятнадцать пар глаз, полных надежды, уставились на директора. — Я даю волю. С завтрашнего дня учитесь по ускоренной программе. В начале лета поедете на курсы в Клин. Потом выдадим вам «младших лейтенантов», а дальше — на фронт. Вы этого хотите?       Рита в полном исступлении переглянулась с Сашей. Они не поверили сразу — он согласился?! Через неделю этой бестолковой игры, сотни впустую исписанных листов бумаги, когда они уже потеряли всякую надежду? Согласился, это правда?       Согласился же?       — Да, товарищ майор, — за всех ответил Дианов. — Вы даёте согласие?       Михаил Степанович с выражением глубокого личного страдания кивнул. Вымучено улыбнулся, когда увидел непонятную ему радость курсантов. Разве было, чему радоваться? Разве надо улыбаться, когда тебе разрешили искалечить жизнь, а не проклинать этого человека? Возможно, они даже не до конца понимают, на что идут.       — Я поставлю в известность Владислава Андреевича, — сказал он. — Нехорошо делать это без его ведома, он, наверное, не дал бы согласия.       — Он не дал, — признала Саша, с трудом удерживая дурацкие пританцовывания на месте. Теперь всё равно, что скажет Рутаков. Директор выше по званию, чем он, и директор училища Михаил Степанович, а не старлей. Главное, что теперь они не будут тыловыми крысами.       — Ох-ох, — вымучено бросил мужчина и встал. — Простите меня. Я не должен был разрешать, но вряд ли я вас остановлю, так?       Взвод синхронно закивал, и директор окончательно поник духом. Что же он творит?..       ***       Рутаков чувствовал неладное, когда директор вызвал его к себе. Сердце тревожно ныло, хотя он пытался успокоиться. Подумаешь, если что-то случится со взводом. Это же простая привычка к ним, а не привязанность.       Он вошёл в кабинет, пасмурный и траурно молчаливый. За окном была вьюга, отвратительно свистел ветер, продувая через щели пыльный кабинет, и Рутаков поёжился. Михаил Степанович набирал что-то на компьютере и не сразу обратил внимания на старшего лейтенанта, ждавшего в дверях. Брюнет стоял мрачнее обычного и сдвигал на переносице чёрные брови, поджимал губы, будто ждал чего-то плохого.       — Товарищ майор, разрешите войти? — обратился Рутаков, и директор, кивнув лысой головой, кивнул. Толстые пальцы проворно бегали по клавиатуре, забившейся крошками, и стучали, только сильнее нервируя Влада.       Чёрт, зачем он позвал его? Неуспеваемость? Чёрта с два, в его взводе теперь одна из лучших успеваемостей среди курсантов. Поведение? Бред, его взвод не прогуливает, не лезет в драки и ведёт себя теперь прилежно.       Рутаков перевёл дыхание, плечи напряжённо опустились, и Михаил Степанович наконец оторвался от дел, из-под лохматых бровей смотря на старлея. Он нервно постучал пальцами по столу, собираясь с мыслями. Влад терял всякое терпение и рвано приглушённо дышал, комкая в кулаке ткань штанов, чтобы хоть куда-то сбросить напряжение.       — Ваш взвод подал прошения о переводе на ускоренный курс, — сказал директор. В тишине кабинета это прозвучало оглушительно громко. Влад сглотнул и посерел до нездорового цвета. Какой, к чёрту, ускоренный курс?!       — И вы согласились, товарищ майор? — возмущённо бросил Рутаков и, следуя просьбе Михаила Степановича, резко опустился на стул.       Когда он кивнул, Влад почувствовал, как заныло в груди. Какой им фронт, они что, с ума сошли? Они понимают, что делают?..       Литвина.       Какая же она дура. И какой идиот этот Савицкий.       — Вы… понимаете, что делаете? — выдавил он и как-то резко выдохнул на середине. Михаил Степанович видел, что старший лейтенант испугался за взвод, хотя пару месяцев назад он казался ему непробиваемой и бесчувственной машиной без эмоций, привязанностей и даже понятия о сочувствии.       — Понимаю. Они говорили, что отчислятся и пойдут на фронт так или иначе. Поэтому я подумал, что лучше они доучатся, получат звания и поедут туда подготовленными. Может, ещё передумают…       Рутаков сжал руки в кулаки и поджал бледные губы. Он начинал злиться. Эта дура. Проклятая дура, чёрт бы её побрал. И остальных подбила, и сама на фронт намылилась.       Сама поедет.       Опять он думает — господи, помоги — о ней. А ведь его самого, значит, скоро пошлют на фронт, ещё раньше них. Доучатся они здесь до мая, и его отправят на Дальний, а следом и их после курсов. А он думает об этой взбалмошной дуре без мозгов и тормозов.       — Они не передумают, — покачал головой Влад и встал. — Это уже точно, товарищ майор?       — Да. С завтрашнего дня учатся по ускоренной программе, в начале мая едут в Клин, потом выдадим звания и отправим туда, где люди будут требоваться.       — Спасибо, — гадко выплюнул он. Ни толики благодарности, одно презрение и злоба, но Михаил Степанович проигнорировал этот неуважительный тон, потому что знал, что поступал неправильно и Влад прав. — Я могу взять их рапорты на время?       — Копии, — поправил лысый майор, толстыми пальцами открывая скрипящий ящик и протягивая оттуда стопку распечатанных листов — копий бумажек курсантов с подписями. — Зачем вам?       — Нужно, — Влад вцепился в листки и, сухо попрощавшись с майором, вышел из кабинета. Он искал лист Литвиной и нашёл его в конце стопки, исписанный неровным угловатым почерком, размашистым и кривым, с заковыристой подписью внизу. Почерк он узнал, хотя не помнил, где его успел запомнить и увидеть. А теперь эти пляшущие буквы создавали рапорт о прошении о переводе на ускоренную программу, и Рутаков сжимал в руке этот лист, сминая с краю и смотря на инициалы. Когда ж она успела так въесться в мысли?..       ***       Взвод стоял в библиотеке и испытывал смутное чувство дежавю, потому что «задушевный» разговор со старшим лейтенантом в этих стенах у них уже был. Стоять рядом с ним сейчас было ещё некомфортнее — в его крепких руках были их рапорты. Саша старалась не смотреть на него, потому что чувствовала, как он сверлит дырку в её голове ненавидящим взглядом. Она нервничала больше всех, знала, что сейчас отхватит по полной. Но разве теперь не всё равно? Через пару месяцев они разойдутся по своим дорогам и, наверное, уже никогда не встретятся, потому что кто-то наверняка не доживёт до конца войны. Она зажмурилась, пытаясь прогнать плохие мысли, и устало подпёрла голову руками, сидя за столом.       — Что это было? — проговорил Рутаков наконец. Медленно, властно и настолько тихо, что можно было услышать клокотавшую в нём ярость. Он не двигался, только смотрел в ровную спину Литвиной, пока та прятала лицо за волосами и ладонями, как ребёнок. — Я вам разрешал такой фигней заниматься?       — В том и дело, что не разрешали, — бесстрашно бросил Дианов, вытягиваясь во весь рост вдоль стенки у окна. Тёмные узкие глаза смотрели твёрдо, и Рутаков едва не прыснул — надо же, Дианов ведёт себя, как он в своё время. — Поэтому пошли в обход вас, товарищ старший лейтенант.       — Идиоты, что могу сказать, — прозвучало чёрство. Он позволял себе ругаться и говорить не по уставу, и Саша поняла, что дело совсем плохо. Казалось, что он её убьёт. — Зла на вас не хватает, товарищи курсанты. Испоганили и себе, и мне жизнь. Спасибо огромное, от всей души ненавижу каждого лично.       — Почему вам? — спросила тихо Аверина. Она уже не стояла, трусливо сжавшись, у двери, как делала всегда в присутствии старлея, не вжимала рыжую лохматую голову в плечи, и стояла спокойно, твёрдо знающая, на что идёт, и уверенная, что не умрёт там. Стояла, теребя висевший на руке браслет — подарок Никиты почти наверняка.       — А меня с вами в пачке пошлют, — прошипел он, — даже раньше. Вас-то в мае в Клин, а меня — на Дальний. Довольны?       Рутаков поднял к глазам пачку заявлений и наконец оторвал взгляд от Литвиной, которая судорожно выдохнула. Почувствовала — перестал пялиться, и спину будто обдало холодом после его прожигающего взгляда.       — Дианов, иди сюда, — позвал он, и Лёша, нахмурившись, подошёл к старшему лейтенанту, тенью нависая над ним и смотря на свой рапорт. — Какого чёрта приспичило?       — Это моё личное дело, товарищ старший лейтенант, — он не желал объясняться и воинственно нахмурил брови. — У каждого свои и достаточно личные причины.       — Твоя причина — стадное чувство? — поддел он, поднимая угольные ледяные глаза на палку-Дианова. — Отсутствие инстинкта самосохранения? Суицидальные наклонности?       — Патриотизм, — будто огрызнулся Лёша. — Жаль, у вас это чувство атрофировано, товарищ старший лейтенант.       -О, было бы атрофировано, так я бы не…       Он резко осёкся и, мотнув носом на дверь, приказал Дианову выйти вон отсюда, чтобы больше перед глазами не маячил. Саша снова напряглась, потому что уже в двадцатый раз слышала его осечки посреди фразы. Они её пугали, потому что сейчас она кожей почувствовала холодок, пробежавший по спине. У Рутакова было тяжёлое прошлое — это слышно по голосу, видно по привычке двигаться, бесшумно ходить, постоянно подмечать вокруг себя мелкие детали, требовать беспрекословного подчинения приказам. А ещё она знала — он отвратительно спит, ему снятся кошмары. И начинала чувствовать отвратительное чувство вины — и она ведь виновата, что его пошлют на фронт.       — Уткин…       Саша шумно выдохнула, поняв, что сейчас будет идти долгий допрос, а её фамилия будет в этом списке последней, чтобы он мог выплюнуть ей в лицо всё, что думает. И будет прав, если начнёт кричать, если выйдет из себя, даже если ударит. Потому что она действительно дура, но по-другому не может, не может сидеть крысой в тылу, не защищать семью, друзей, страну.       — Самойлов…       Седьмая фамилия. Саша сидела напротив Савицкого и переглядывалась с ним. Снова чувствовала взгляд старлея на спине и прятала лицо за ладонями, мечтая раствориться в воздухе и уговаривая себя потерпеть ор всего минут пять. Ничего уже не изменить, так пусть покричит и успокоится.       — Полевой, — голос Рутакова становился злее и будто отчаяннее. Никто из курсантов не желал передумывать, и его надежды почти растаяли. Он понимал их стремление ехать на фронт, но не понимал, зачем так срочно, будто бы уже и Владивосток, Хабаровск, Комсомольск-на-Амуре захватили, и Питер бомбят, и враги у Москвы… Ведь можно же доучиться.       — Савицкий…       Саша почувствовала, как у неё выхватили стержень, который не давал ей жалобно завыть. Она чудом уговаривала себя сидеть ровно, не сжиматься, смотреть твёрдо и уверенно, будто не боится она никакого старшего лейтенанта.       Петю Влад отпустил сразу, ни слова не сказав. Его он понимал больше всех, по взгляду видел, что едет он туда из желания отомстить и защитить то, что осталось. Это было ему понятно, как ни что другое в мире.       — Литвина, — прошелестел он, как только дверь за Петей захлопнулась. В звенящей тишине Саша не сразу услышала его голос и медленно встала, подходя к нему, большому и страшному. Он держал её рапорт в руке и сминал, вчитываясь в кривые строчки. — А ты дура. Даже больше дура, чем я думал, если такое вообще возможно.       За всё время Саша не подняла на него глаз ни разу. Она не боялась больше — упаси боже — и, только найдя в себе силы стоять ровно, не хотела их растерять. Она смотрела на грязно-зелёную рубашку Рутакова, заправленную в выглаженные штаны, на проступившие венки на безвольно опущенной руке, на носки собственных ботинок. Куда угодно, главное — не ему в глаза. Не выдержит.       — Глаза подними, трусиха, — процедил он. Литвина поджала губы, кусая их изнутри до крови, и вскинула голову, встречаясь с его бесчувственными ледышками. Он смотрел глаза в глаза. Нет, даже глубже, потому что Саша чувствовала, как внутри всё леденеет и замирает. Смотреть становилось страшно, потому что взгляд оказался почти не злой. Просто взгляд разбитого, растоптанного человека, у которого не осталось ничего: ни семьи, ни друзей, ни свободы, ни жизни. Будто он уже знал, что умрёт со дня на день. — Ни себя, ни других не жалеешь.       Саша снова опустила голову и судорожно сглотнула. Лучше бы орал. Лучше бы треснул хорошенько, она бы и это унижение снесла. Только не муки с совестью. Что угодно лучше них.       — Бессовестная дрянь, — сказал он как можно суше, сглатывая ком в горле. Он не представлял её на поле боя, потому что понимал — не выживет там. Одно дело — метко стрелять в тире по картонкам, другое — стрелять по живым людям в реальном бою. Одно дело — играть раненного на уроках первой помощи, другое — лежать с порванной артерией, с простреленной грудью, с раздробленной костью и кричать от боли. Одно дело — бегать по плацу, другое — до полного бессилия сражаться. — Год потерпеть не могла?       Саша на миг зажмурилась. Господи, зачем он так? Она и так всё знает, зачем дожимать её, зачем выводить на эмоции?       — Помрёшь — рад буду, — сказал он прежде, чем успел подумать, и злобно потряс листком перед опущенным лицом Литвиной, неосторожно порезав кончик её наморщенного носа. — Ненавижу. Больше остальных ненавижу, ясно?       Он смял в кулаке верхний край листа, за который его держал, и пихнул Литвину в грудь, не столько больно, сколько обидно и неприятно. Хотелось схватить её за ворот, потрясти, как Савицкий тогда, покричать, чтобы до её тупой головы дошло — она не может просто так отсюда уехать в этот ад, не может, чёрт возьми, его оставить. Но он не мог даже пальцем её коснуться, сил хватило только на слабый обидный толчок. Саша, не устояв под слабым, но резким ударом, отскочила назад на несколько маленьких шажков и ухватила смятую копию рапорта, уже падавшую на пол. Нос неприятно защипало от пореза, в груди было неприятное ощущение после толчка, словно задыхаешься и не хватает воздуха, и место удара жгло от его прикосновения. Наверное, знал, куда толкать, чтобы неприятнее и больнее было…       Больше ведь не из-за чего плакать, да?       Рутаков хотел криком прогнать её, потрясти, за шкирку выставить, наорать, сделать хоть что-то, чего от него она, наверняка, ждала. Но не мог даже рта открыть. Он молча смотрел на то, как она, совсем потерянная и бледная, стояла, по-детски прижимая к груди смятый листок и опуская лицо так, чтобы за тенью не было видно порезанного красного носа и до алого покусанных губ. Он заметил, как у неё дрогнули руки, а уже в следующий момент рапорт оказался смят в слабом кулаке и наиграно развязным жестом брошен на пол. Саша сглотнула и, чувствуя, как глаза жгут непрошенные слёзы, ринулась вон из библиотеки.       Рутаков не смог поймать её взгляда. Только краем глаза заметил, как глаза у неё начали краснеть, а на самом выходе мелко дрожащие руки потянулись к лицу, закрывая его. Через мгновение раздался хлопок. Литвина ушла.       Неужели так больно ударил?..