Мёртвое сердце

      Перрон был переполнен людьми. Это был очередной эшелон с солдатами, отправляющимися на Дальний Восток. Какой по счёту, уже никто не знал. Толпились сотни людей, через которых сложно было протиснуться к вагонам, и отовсюду слышались крики, громкие разговоры, прощания и слёзы, которые Влад терпеть не мог.       Влад неловко стоял в стороне и кривился. Более неудобного чувства, чем стоять возле брата, который целовался со своей девушкой, он и придумать не мог. Аверина затапливала слезами перрон и намертво цеплялась худющими пальчиками за его куртку, не отрывая даже для вдоха от его губ своих, уже опухших и покрасневших. Рита продрогла до нитки на лютом морозе и прижималась к Никите, запуская руки под его куртку. И таких пар на перроне были десятки, только Влад знал, что паршивее всего именно этой — рыжей заплаканной курсантке, которую впервые видел в гражданской одежде. Никита был у неё последним и самым дорогим, что было в жизни, и она до смерти боялась, что с ним что-то случится.       Рита тяжело опустилась с носочков на стопы и стала шарить по карманам тёплой куртки. Никита безотрывно смотрел на неё, словно пытался запомнить лучше, хотя уже и так знал каждую её родинку.       — Пожалуйста, не геройствуй там, — прошелестела она, поднимая на него глаза. Практически сухие, голубые-голубые, как небо летним утром, с тёмными крапинками. Она изрядно выплакалась вчера — этот вой, наверное, всё училище слышало. — Не лезь, куда не просят. Ты мне живой нужен, хорошо?       — И целый, по возможности, — неуместно прыснул он. Рита подняла напуганные глаза, но, увидев белозубую улыбку Никиты, немного успокоилась. Никиту было трудно узнать. Вместо светло-пшеничной и вечно лохматой копны волос — коротко и весьма нелепо состриженные волосы, засыпанные снегом; вместо весёлой и жизнерадостной улыбки — натянутая и вымученная, специально для Риты, чтобы не добивать её своим похоронным настроем и страхом; вместо пакета сладостей и цветов за спиной — рюкзак с самыми необходимыми вещами, которые разрешались брать с собой; вместо развесёлого и влюблённо взгляда — страх, который видел и понимал только Влад и который так тщательно прятал блондин. За его спиной стоял длинный зелёный поезд, который понемногу набивался солдатами и вокруг которого толпились их близкие, девушки, сёстры и матери.       Аверина нащупала что-то в кармане и выудила оттуда серебряный крестик. Никита прыснул и удивлённо поднял бровь, мотая головой.       — Рит, я не верующий особо.       — Он освящённый, — обиженно сказала она, будто это действительно что-то значило. — Надень, мне спокойнее будет.       Никита с трудом удержался от колкостей. Уж что-что, а крестик его не спасёт, если что-то случится. Но он, грустно посмеявшись, покорно расстегнул молнию куртки до середины и дал Рите надеть на себя крестик. Он был серебряный — чёрт знает, зачем Рита потратила на него столько денег и где вообще их откопала.       Рита встала на носочки, спрятала крестик под рубашку и, застегнув его куртку, крепко обняла Никиту за шею, осыпая лицо беспорядочными поцелуями и заставляя блондина с улыбкой жмуриться, прижимая к себе Аверину и срастаясь с ней. Он не хотел её отпускать, а она боялась, что стоит выпустить его из рук, и он навсегда исчезнет из жизни, растворится, будто его и не было.       — Я тебя очень люблю, — шепнула она ему на ухо, как великий секрет, и где-то там же, за ухом, оставила крепкий поцелуй. — Очень люблю, Никит. Я без тебя не смогу. Возвращайся, пожалуйста.       Раздался сигнал о скором отходе, и Никита засуетился. Было страшно ехать туда. Он с трудом держал себя в руках перед Ритой, чтобы не пугать её, и сейчас вцепился в неё ещё сильнее, наклоняясь и целуя её в широкий лоб.       — Вернусь обязательно. Я тебя тоже очень люблю и никуда не денусь. Пиши и звони обязательно.       Он не знал, вернётся или нет. Возможно, сейчас он сказал самую безбожную ложь на свете, но сеять сомнения и страх в Рите не мог. Боялся её добить, разрушить остатки надежды.       Рита покивала и стёрла последние слёзы. Она с трудом расцепила пальцы и отпустила Никиту, чтобы он успел попрощаться и с братом. Никита, только отвернувшись от Риты, судорожно выдохнул и, казалось, потерял всякое самообладание. С Владом можно было особо не притворяться — он всё это проходил и знал его чувства.       — Очень мило сюсюкаетесь, — усмехнулся Влад, крепко обнимая Никиту и хлопая его по спине. Блондин криво улыбнулся и обнял брата в ответ.       — С Риты глаз не спускай, — попросил Никита, и Влад вымученно покивал — куда он от Авериной денется.       — А ты не вздумай сдохнуть, — бросил Влад тихо, будто боясь, что Рита его услышит и засмеёт — большой и злой лейтенант умеет чувствовать. Никита вяло улыбнулся. Его слова звучали грубо, но блондин знал, что это самое душевное, что брат мог сказать, и чувствовал, что Влад его очень любит. — Всё, иди, а то без тебя поедут.       — Пока, — Никита ободряюще улыбнулся и, в последний раз поцеловав Риту, стал протискиваться через толпу людей ко входу в состав.       Рита следила за ним, поднимаясь на носочки. Она помахала ему, улыбнулась как могла весело, когда увидела, как он высунулся в одном из окон, и прижала сжатые в кулаки руки к груди. Влад тоже махнул ему рукой и коротко взглянул на Аверину, у которой глаза были на мокром месте. Рутаков знал — стоит поезду отъехать, и Рита до рези в ушах громко разревётся. Хотелось растянуть эти минуты на часы, а лучше — больше.       Влад не успел углядеть, когда рыжая рванула к поезду. Она, маленькая и худая, быстро протискивалась в толпе людей, и Влад зачем-то поплёлся за ней. Он догадывался, что она бежит к нему ещё раз попрощаться, и видел взгляд Никиты, безумно счастливый и радостный, будто он целую вечность ждал, побежит она к нему или нет.       Рита встала на носочки, а Никита опасно свесился из окна, но коротышка-Аверина всё равно не доставала. Влад, с трудом протолкавшись через толпу, устало закатил глаза и пошёл к Рите. Рыжая чуть не взвизгнула, когда почувствовала, что её кто-то поднимает, держа под коленками, и опёрлась ладонями об грязные стенки вагона. Она на секунду опустила взгляд. Виднелась чёрная растрёпанная голова старлея, засыпанная белым снегом, и Рита успокоилась, а уже в следующую секунду впилась в губы Никиты, почти повисая у него на шее.       — Люблю, — повторила она заполошно и погладила его по волосам.       — Люблю, — кивнул он.       — Не мешайте отходу поезда, — раздался будто механический женский голос из громкоговорителя. — Отойдите от края платформы.       Рита посмотрела ему в глаза, стараясь запомнить их как можно лучше, и снова поцеловала, так крепко, как могла, потому что чувствовала, как Рутаков стучал пальцами ей по ногам, будто намекая — сейчас спущу.       Раздался гудок, и Влад, как бы ему не было за них обидно, стал опускать Аверину на ноги. Они до последнего держались за руку, цеплялись друг за друга, и Рутакову пришлось почти отпихивать Риту назад, чтобы поезд мог уехать. Она ещё долго смотрела любимому вслед, впиваясь взглядом в его фигуру и крича на прощание.       Поезд скрылся из виду непростительно быстро, и люди стали расходиться. Аверина наморщила нос и протёрла ладонями глаза, стирая слёзы, пока они не начали течь и замерзать на щеках. Опустошённая курсантка тяжело осела на лавку и закрыла лицо руками, а Влад встал рядом. Стоять и слушать её слёзы он не хотел, но был вынужден — он привёз сюда Аверину, ему её и отвозить обратно.       — Вот только не реви, — попросил Влад. — Нытьё слушать твоё не хватало, и без тебя тошно.       Рита усмехнулась и всхлипнула, пряча лицо за ледяными ладонями. Она боялась, что он не вернётся, и не знала, сколько они ещё не увидятся. Пару месяцев? Год? Два года, три? Вообще никогда не увидятся?       Аверина против воли всхлипнула, и Рутаков с видом страдальца поднял глаза к пасмурному серому небу, откуда валили крупные снежинки. Он сам боялся за брата, потому что действительно знал, что бывает на войне. А слёзы Авериной только добивали.       — Хватит, — строго сказал он и плюхнулся на заснеженную лавку рядом.       — А вдруг не вернётся?       — Вернётся, куда денется, — как мог уверенно сказал Влад, пытаясь убедить и себя, и жалостливую курсантку рядом. Она подняла на него глаза, немного заплаканные, с лёгкими синими кругами вокруг — не спала всю ночь.       И снова спрятала лицо. Она не представляла себе жизни без Никиты и не знала, что делать, если с ним что-то случится. Она боялась самолётов, как огня. Они уже забрали у неё родителей, а вдруг заберут и его?.. Сколько пилотов погибало во Вторую мировую? Да в любую войну?       Влад вздохнул, и изо рта повалил горячий пар. Он, видя, что Аверина вот-вот разревётся по-настоящему, ободряюще толкнул её в плечо, за что поймал недоумевающий взгляд ясных голубых глаз, которые превратились в два блюдца.       — Дурными мыслями можно горе навлечь, — сказал он, прекрасно зная, что Аверина — верующая и суеверная. Рита всполошилась и, подумав, что старлей прав, взяла себя в руки. Всё же хорошо, так? Ему ещё две недели только ехать туда, так что всё нормально. И правда — нельзя думать о плохом, мысли материализуются.       Рутаков мрачно прыснул, заметив, как она неожиданно взяла себя в руки и стёрла слёзы. Закусила губу и, прикрыв глаза, начала бубнить себе что-то под нос, наверное, повторяя для себя, что всё хорошо. Влад не слышал.       — Поехали в училище, — предложил он, и Рита, в последний раз бросив взгляд на железнодорожные пути, покивала лохматой рыжей головой.       Через десять минут они ехали по вечерним пробкам в училище в гробовом молчании. Рита куталась в куртку, пока печка не прогрела салон, и настраивала себя на лучшее, постоянно думала о Никите и была очень благодарна Владу за то, что он дал ей лишнее увольнение, отвёз сюда по пробкам и не дал раскиснуть окончательно.       Всё будет хорошо. Сотни тысяч солдат возвращаются с войны, и Никита обязательно будет в их числе. Он обязательно вернётся, так ведь?       ***       Рутаков перестал узнавать свой взвод. Ребят перевели на ускоренное обучение, сделали для них исключение, и теперь курсанты перестали вылезать из-за учебников, зубря дни и ночи напролёт. Они даже если в столовой, читая учебник. Вместо привычных посиделок в кубриках перед отбоем — зубрёжка в библиотеке, пока оттуда не вышвырнут за шкирку. Вместо увольнений — учёба. И не столько потому, что на них свалилась груда материала, который нужно выучить, чтобы от зубов отлетало, и сдать на зачётах. Просто им хотелось быть полезными, важными, умело руководить отделениями, если им их дадут под командование. Чтобы годы учёбы не прошли даром. Чтобы прогнать захватчиков и врагов, отомстить.       Влад бы не поверил глазам, если бы они пошли в кино или погулять вместо учёбы. В этом было что-то жуткое. Он помнил, каким взвод был пару месяцев назад: кучка лентяев и разгильдяев, о которых ходила самая дурная слава, какая только может ходить в военных училищах. А теперь они казались уж слишком взрослыми, измученными и ответственными, и эта перемена и пугала Рутакова, и немного радовала. Пугала, потому что через несколько месяцев эти ребята, только-только окончившие четыре года учёбы, окажутся одни в бою. В бою даже не с американцами, а со смертью. Один на один. Он понимал — не хочет этого. И надеялся, что их отправят туда, где ещё тихо и спокойно.       Аверина, мелкая коротышка, которая в день знакомства показалась нелепейшей кляксой на лице училища, убивалась больше всех. Стреляла в тире часы напролёт, ночами не вылезала из учебников — Рутаков видел по ночам, как в девчачьем кубрике его взвода горел тусклый фонарик телефона. А за ней тянулся весь взвод. Обозлившийся на американцев Петя Савицкий, воинственно настроенная и до тупого бесстрашная Саша Литвина, влюблённый до больного и талантливый Лёша Дианов, закрытый и необщительный Юра Уткин… Все старались, и Влад даже чувствовал себя ненужным, отрешённым от всего.       В свободное время он любил прогуливаться до тира, где в последнее время всё чаще и чаще видел своих курсантов. Она вселяло непонятную тоску, о причинах которой Влад боялся даже думать.       Сегодня он увидел там Литвину. Она стояла недалеко за толстой стеклянной стеной и целилась в мишень. За наушниками она не слышала ничего, а шагов беззвучного Рутакова за стенкой — тем более. Она сосредоточенно считала про себя, чтобы успокоить сердцебиение, прицелиться, чтобы выстрелить точнее, туда, где у врага должно быть сердце. Она пыталась представить в нескольких шагах от себя не картонную мишень, а живого человека, но чем дальше представляла, тем ей становилось хуже, а мысли становились всё жутче: а сможет она выстрелить там? В человека?       Рутаков встал за стеклом и стал наблюдать. Она держала руку неправильно — при отдаче могла получить травму, особенно, если оружие будет покруче, помощнее, чем эта развалюха. Дышала неправильно, целилась странным образом. И слишком долго — в бою всё решают доли секунды, а она так долго целится. Её бы давно убили.       Влад ухмыльнулся. Она наконец выстрелила и попала недалеко от центра. Но в бою ей бы не дали столько времени прицелиться, поэтому выстрел можно не засчитывать, как если бы его не было. Она уже была бы убита.       Рутаков тряхнул головой, прогоняя идиотские мысли. Уж кто-кто, а такие дуры в самых беспросветных ситуациях выживают. И Литвина выживет хотя бы ради того, чтобы ему в лицо потом плюнуть. «Вот, смотрите, я ничем не хуже вас!», — передразнил её он писклявым голосом, про себя, конечно, и улыбнулся самым краешком губ.       Он взял наушники, чтобы закрыть ими уши от звуков выстрелов, и вошёл в соседнее помещение. Литвина заметила его краем глаза, когда почувствовала, что рядом есть ещё кто-то, и отшатнулась. С того дня они не разговаривали вообще и только раза два пересекались в столовой, и, честно сказать, Саше не очень хотелось видеть его холодное злое лицо.       Но он был на удивление весел, если весельем можно назвать спокойное лицо и беззлобные, непривычно широко открытые угольные глаза. Она опустила пистолет и сняла наушники, повесив их на шею.       Они не поздоровались. Иногда ему казалось, что это у них традиция такая дурацкая — обходиться без приветствий. Всё не как у людей.       — Целишься долго. Давно бы прибили.       Рутаков заметил, как Литвина с трудом удержалась от фырканья, и поджала губы, смотря вперёд себя, на простреленную мишень. Дырка была не там, где ей хотелось бы, и она хотела продолжить стрелять. Пусть он стоит рядом, если ему хочется. Разве он может её засмущать, помешать ей заниматься? Нет, конечно…       — И руку не так держишь.       Саша повернулась к нему и недовольно нахмурилась. Взгляд болотных глаз буравил дырки, но Влад даже не поёжился. Она смотрела с вызовом, даже бровь подняла, будто считала, что она лучше знает, как стрелять, как держать руки и как целиться. Брюнетка отступила на шаг в сторону и молчаливо протянула ему пистолет. Рутаков ухмыльнулся. Даже не так — просто хмыкнул, даже губ не изогнул.       Они надели наушники, и Саша присмотрелась, молясь, чтобы он промазал похлеще неё. Уж тогда она гордо вздёрнет нос и, выхватив своё оружие, сможет наконец сказать, что ничем не хуже мужика.       Но пуля, с неприятным и в наушниках почти неслышным хлопком вылетев из дула пистолета, пробила мишень ровно посередине, точнее попадать было некуда. Саша поймала свою челюсть возле пола — он даже не целился толком, так, взглянул одним глазком.       — Будь я бы американцем, давно б тебя пристрелил, — сказал он, хотя примерять на себя роль этих… людей не хотел.       — Я ещё учусь, — сухо заметила она, сняв наушники и рывком забрав пистолет. Влад отошёл в сторону. Саша целилась в другую мишень, ещё целую, и снова слишком долго. Мешкала, будто оставалась одна решающая пуля.       — Если есть патроны, лучше стреляй несколько раз, чем так долго целься, — посоветовал он. Она, наверное, не услышала совета и снова выстрелила. Едва ли точнее, чем в прошлый раз. Литвина злобно наморщила нос. Обязательно было начинать так мазать при старлее, так позориться? Вот хороший выстрел он не видел, а эти два — действительно отвратных — увидел. Вот всё в его присутствии портится!..       Влад усмехнулся и сделал несколько шагов к ней. Ему на миг почудилось, будто Литвина незаметно шарахнулась в сторону и чудом осталась стоять на месте, вцепившись намертво в пистолет. Почему-то это вызвало у него смешок.       Интересно, а каково её потрогать? Полгода он только смотрел на неё, иногда разговаривал, хотя правильнее это назвать ссорами и руганью. Иногда ловил злые и не очень взгляды. Иногда видел, как она общается с друзьями, обнимается с ними. А вот сам её не трогал никогда, и почему-то зажглось какое-то волнительное любопытство.       Брюнетка стала опускать руки с оружием, думая, что ему от неё ещё надо, но Рутаков неожиданно потянулся к её рукам, поднимая их на место и ставя в правильное положение. Она захлебнулась воздухом и перестала дышать, не отрывая взгляда от его рук, методично и привычно вертящих её руки. А руки-то горячие, а не ледяные, как ей почему-то всегда казалось. И вены такие красивые. И эти крепкие руки трогают её…       О боже.       Обожгло плечи, когда его горячие ладони легли на них и расправили их. Вспыхнули локти, которые он сгибал, как надо. Руки внезапно стали такими податливыми и безвольными, что Саша испугалась, а всё ли с ней нормально.       Нет, ничего не нормально.       Она затаила дыхание, когда горячие шершавые пальцы коснулись тонких запястий, и прикусила губу изнутри. Он слишком быстро поправил положение руки и так скоро отошёл от неё, что она даже не успела осознать, почему же сердце лихорадочно забилось, почему в груди всё вспыхнуло, загорелось, мешая дышать. Может, заболела? Боже, пожалуйста, пусть она лучше заболеет.       Он в первый раз её коснулся…       — Стреляй.       Саша услышала не сразу и тут же подумала, насколько дурной она выглядит сейчас. Она молилась — боже, помоги — чтобы щёки не заалели. Она уже не дышала. Не могла вдохнуть — он стоял в паре шагов от неё и следил за её руками. Воздуха отчаянно не хватало, и она до побеления костяшек сжала пистолет в руке.       Влад убрал руки за спину и ужаснулся. Пальцы запомнили её фигуру: её по-девичьи хрупкие плечи, которые в куртках казались больше; её тонкие изящные руки, такие тёплые и отчего-то напряжённые; её запястья, которые, ему казалось, не такие тонкие всегда были. Он не мог сбросить это ощущение с кончиков горящих пальцев. Рутаков будто чувствовал под подушечками ткань её горячей от тела рубашки, светлую нежную кожу.       Чёрт подери.       Только не это…       Он дёрнулся, когда услышал хлопок. Она выстрелила лучше, почти «в яблочко», и победоносно ухмыльнулась, однако на Рутакова даже глаз не подняла. Она опустила руки, чувствуя, как они начинают мелко подрагивать. Хватит на сегодня стрельбы. Нужно уходить скорее, иначе у неё снесёт крышу от абсурдности всего, от непонимания, что с ней происходит.       От его присутствия.       — Лучше, — хмыкнул он, сглотнув от идиотского волнения.       Саша сняла наушники и стала судорожно искать поводы уйти. И как назло стрелки часов двигались тягуче медленно, растягивая каждую секунду на двадцать лет. Времени ещё много.       Влад мысленно застонал. Эта взбалмошная дура-суицидница занимала слишком много его мыслей, непозволительно много, и это всерьёз его пугало. Не мог же он в Литвину влю… Нет! Слова «Литвина» и «влюбиться» вместе вообще рядом стоять не могут, даже в одном предложении!       Только не он и не с ней. Боже упаси. Только не это. Не сейчас и не с ней.       Он заметил, что она собралась уходить, и зачем-то сказал:       — Я, кстати, извиниться зашёл.       Саша остановилась и, развернувшись к Рутакову, вопросительно вздёрнула брови. Этот злой и страшный старший лейтенант, от которого Аверина раньше в дрожь бросалась, решил за что-то извиниться? И специально для этого искал её в этом богом забытом тире?       Рутаков про себя прыснул. Как с ним в одном помещении находиться, так она не хочет, зато извинения слушать осталась. Может, и диктофон включит?       — За тот толчок, — выдавил он, чертыхаясь про себя, потому что с пальцев не сходило ощущение её рук и кожи. — Я не должен был этого делать. Это… неправильно. И за слова свои хотел извиниться.       — Так извиняетесь или нет?       Нахалка. Рутаков встретил её повеселевший взгляд и заметил, что она снова подняла нос. Зелёные глаза раззадорено блеснули, и Влад понял, что она издевается, шутит над ним. Лыбится, зараза.       — Извини, — выдавил он, усилием воли давя смешок. Происходящее казалось бредом. Слишком нереально было всё, не мог он так общаться с Литвиной. Это неправильно и странно. — Я, видимо, силу не рассчитал. Не хотел больно сделать.       Литвина подняла брови и внезапно помрачнела. В тот день она долго не могла понять, почему же расплакалась, уходя из библиотеки. От обидного толчка? От грязных слов и обвинений в том, в чём она не виновата? От неприятного ноющего ощущения в груди? От щипавшего пореза на носу? Или от того, что всё это сделал он? И пришла к выводу, что от всего сразу.       Она не фарфоровая, не бьётся от пинка, но пусть он думает, что она заплакала от толчка, иначе его чувство собственной важности подлетит в стратосферу.       — Вы видели? — спросила она, имея в виду слёзы, и грустно усмехнулась, уязвлённая этим. Уже дважды расплакалась при нём. Сложно придумать позора похлеще.       — Да, — он кивнул, и ему на миг показалось, что Саша покраснела. Она пыталась состроить из себя злую и недовольную, но гримаса убедительной не вышла.       — Ничего страшного, — сказала она тихо и, выйдя из помещения, положила наушники и оружие по местам. Рутаков бесшумно выскользнул за ней и закрыл дверь. Литвиной хотелось уйти как можно скорее, потому что рядом с ним становилось невыносимо. Атмосфера вокруг начинала бить током, становилось неуютно и даже жутко, потому что она до сих пор не понимала, почему так среагировала, когда он её коснулся. Не кто-нибудь, а он… — До свидания, товарищ старший лейтенант.       Влад даже рта открыть не успел, как тонкая фигура брюнетки скрылась за дверью. Он посмотрел на свои ладони, которые несколько минут назад лежали на её плечах, а теперь горели, как у больного. Пальцы покалывало, а сердце то сжималось непонятными судорогами, то начинало тяжелого биться.       И одна мысль в голове: «Только не это».       ***       Он нашёл свой взвод в библиотеке. Больше искать его было негде, теперь всё училище знало: ищешь взвод Рутакова — иди туда.       Курсанты, все до последнего, сидели кто где: на холодном подоконнике, за тяжёлым лакированным столом, в кресле с ободранной спинкой. У большинства в руках был учебник по тактике, и никто не оторвался от него, когда в библиотеку вошёл кто-то ещё. Подняла взгляд только Рита, сидевшая ближе всех к двери. Она хотела встать, чтобы поприветствовать командира, но Рутаков махнул рукой, и Аверина осталась сидеть, открыв учебник на сотой странице.       Следом обернулись и остальные. Кто-то удивился, увидев старлея, особенно когда он махнул рукой и пошёл к свободным местам за длинным столом. Он мимолётом остановился за парой курсантов, смотря, что те сейчас учат. Рутаков неожиданно ярко вспомнил, как сам учился по таким же учебникам лет восемь назад, тоже сидел с друзьями в кабинетах и, уча параграфы, постоянно отвлекался на болтовню. Вспомнил, как беззаботно и хорошо жил в те времена, сколько у него было друзей и как он, оказывается, был тогда счастлив. Боже мой, сколько же лет прошло. Кажется, целая вечность. Не меньше.       Он хмыкнул, и курсант, за спиной которого стоял старлей, дёрнулся, не заметив его присутствия. Рутаков почти бесшумно опустился на стул и обвёл глазами курсантов. Они сидели сосредоточенные, с головой погружённые в учёбу, бессонные, еле держащие глаза открытыми. Владом снова овладело привычное чувство, с которым он живёт уже семь лет, — грусть. Так не должно быть. Они не обязаны тратить свою молодость на войну. Когда им ещё будет по двадцать с лишним?..       Он поднял глаза на Литвину, как-то сжавшуюся в его присутствии. Рутаков долго не мог понять, что с ней сегодня не так, и долго всматривался. Петя это заметил и, скривившись, уткнулся взглядом в учебник. А Влад не сразу понял, что вместо привычного зализанного чёрного пучка у неё были две косы-колоска, чёрные, густые, разложенные по плечам. Это резало глаза, но Влад заметил, что с косами она кажется ещё младше Авериной, совсем школьницей. И лицо у неё даже младше кажется, чем с этим зализанным пучком, как у секретарш лет тридцати.       Он дёрнулся и посмотрел на остальных, иногда чувствуя на себе чьи-то любопытные глаза. Никто не понимал, зачем он пришёл. Не просто так посидеть же.       — Вы что-то хотели, товарищ старший лейтенант? — не выдержал Петя.       Рутаков очнулся от мрачных мыслей и взглянул на курсанта. Взгляд получился ленивый, сквозь всё, и Петя подумал, не мерещится ли ему это от такого плохого режима сна?       А что ты здесь хотел, Влад, что забыл? Вчера он долго не мог заснуть, ему не давали покоя кошмары, которые появлялись, стоило ему закрыть слипавшиеся глаза. Ему снились все, кого он когда-то знал и кого он знает сейчас. Мёртвые. Крыша ехала к чертям, ему казалось, что он совсем бессилен и бесполезен.       — Да так, — сухо сказал он и взглянул на Литвину, даже глаз не поднявшую. До чего эти косы глаза режут. Смотреть на неё невозможно.       Но так ей лучше, чем с этим пучком, как у взрослых тёток…       Влад чуть заметно скривился и закатил глаза. Какие глупые мысли.       — Вот это вот, кстати, вам там особо не пригодится, — сказал он, мотнув носом на учебники.       — А что тогда пригодится? — спросила Аверина. Прежде звонкий голос прозвучал мягко и тихо. В Рутакова впилась пара ясных голубых глаз Риты, внимательно слушавшей старлея.       — Ну, — буркнул он. — Где найти поесть, попить. Откуда достать нужные вещи. Куда лучше всего стрелять, чтобы наверняка убить. Где взять лекарств. Где прятаться. Как согреться, если холодно. Но явно не военная история.       Саша подмяла под себя ногу и, положив открытую книгу на стол, посмотрела на Рутакова. Последние дня два она прошмыгивала мимо него пулей, потому что после стрельбы в тире перестала понимать, что происходит, и рядом со старлеем она начинала нервничать.       — Не поделитесь? — спросил кто-то, и Влад изогнул бровь.       — Хотите на моих шишках учиться? — мрачно прыснул он, но ни один мускул на лице не дрогнул.       Взгляд угольных глаз упал на глянцевую поверхность стола, в которой отражалась Литвина с её чёрными косами, спадавшими по груди и касавшимися кончиками стола. Все смотрели на него, и Владу стало неуютно. Он ненавидел внимание, но понимал, что за них он тоже ответственен, должен им помочь, чем может, чтобы они не повторяли его судьбу или, ещё хуже, судьбу его погибших друзей.       — Я не против.       Он стал вспоминать то, что хотел похоронить глубоко в воспоминаниях и никогда не раскапывать.       — Это, конечно, очевидное, но я бы советовал оставлять еду на всякий случай, прятать где-нибудь про запас, — сказал он и постучал пальцами по столу. — Мы иногда дня по три-четыре не ели, это паршиво. Хоть корки хлеба обсасывай.       Он вспомнил это отвратительно ощущение в животе. Сначала в животе громко урчит, есть хочется до одурения, а потом наступает такой момент, когда живот урчать перестаёт, и есть уже как будто не хочется, но стоит увидеть кусок хлеба, как исходишь слюнями.       — А ещё с водой были проблемы. Ну, я, конечно, не на Дальнем Востоке был и не на родине, там-то пить, наверное, найдётся. Но я помню, как мы одно время были без воды совсем, а потом ели эти отвратительные помидоры, чтобы хоть что-то пить.       После тех дней, когда они были на местности, где росло много помидоров, но не могли найти достаточно воды для солдат, он стал ненавидеть помидоры. Как у него не появилась на них аллергия — большой вопрос.       — А ещё спите, когда можете, потому что спать будет некогда. Днём вы или будете сражаться, или ходить с места на место, куда пошлют. Ночью любят устраивать налёты. А ещё будете копать траншеи. Вообще никакие будете, поэтому спите, пока можете.       Саша слушала внимательно и не отрывала взгляда от его лица. Оно стало таким мрачным, что ей стало не по себе. Сколько лет назад он был на войне? Год, полтора назад? Иначе почему он до сих пор так тяжело о ней вспоминает?       Она испугалась, когда подумала, что он говорит им это не просто так, а знает не понаслышке. У него это было: голод, жажда, ночи без сна, холод. И сейчас он заговорил про то, где надёжнее всего прятаться, тоже не просто так. Саша представила его там, на войне, как он голодал, мёрз до дрожи, не пил сутками, умирал от жары на юге и, самое страшное, стрелял по живым людям.       Она сглотнула и от резкого понимания всего, что он пережил, съёжилась. Наверное, он от этого такой злой, противный и никогда не улыбается без ехидства.       Бедный…       — А ещё я заметил такую штуку, что перед налётами бывают помехи на радио, по телевизору, — сказал он тихо и на миг поднял глаза. — Если видите, что картинка задёргалась или радио зашумело, лучше быть наготове. Такое не всегда бывает, но пару раз мне шкуру спасло.       Рита замерла, слушая его, потому что знала — таких советов она не найдёт в учебнике, потому что Рутаков был на войне, он знает, о чём говорит. Ей, как и остальным, даже становилось чуточку жаль его. Вернее, не так. Курсанты начинали ему сочувствовать, представляя себе, что он пережил и… что переживёт опять из-за них.       — А зачем вы воевать ехали? — спросила Рита. — Не было ведь смысла. Вас отправили?       — Дурачком был, — кисло улыбнулся он краешком губ. — С дуру пошёл. Не так себе всё представлял. Думал, если там нет горячих точек, то всё не страшно, будто люди не умирают. Умирают. Ещё как.       Саша сжалась, услышав его голос, пронизанный скорбью и безумным сожалением о том, что он вообще сунулся туда. Рутаков снова показался ей раздавленным и разбитым, и она отвела взгляд на переплетённые пальцы. Слушать его становилось тяжело.       — Там всё… не как в фильмах, которых вы, наверное, насмотрелись, — слишком серьёзно и тяжело сказал он, будто выдавливал из себя слова силой, хотя Саша ждала язвы или мрачной усмешки. — Вы не знаете, во что лезете. Есть не будете, мыться тоже, ночью придётся копать, вы постоянно под обстрелами, кругом враги и крысы, днём бои за каждый дом. Жизнь постоянно на волоске. Пошлют вас в чёртов лес, и живите, как хотите.       Аверина сжалась в кресле, а Петя посмотрел на старлея. Савицкий старался не выдать испуга, в конце концов, это было его идеей, отправиться на фронт. Но фантазия всё отчётливее рисовала жизнь в окопах, американских захватчиков и кровь, много крови.       Никто из курсантов не передумал ехать, как того хотел Рутаков. Даже девчонки. И это почему-то бесило и расстраивало его больше всего. Все были уверены, что поедут туда, что с ними ничего не случится. А если и случится, то это во благо страны и близких.       Но с каждым днём курсанты всё больше проникались какой-то странной симпатией к старлею, сочувствием и благодарностью. Уже никто не раздражался при виде него, не злился на Рутакова за прошлые обиды. Потому что он постоянно давал им такие советы, какие ни в каких учебниках не найдёшь, какие никто больше не расскажет. Потому что пытался что-то для них сделать, учил их, тренировал в стрельбе, когда учителя не могли, готовил к тому, что будет, чтобы для них ничто не стало неожиданностью. Он никогда не говорил, где воевал, учился, служил, что случилось такого, что он набрался этого страшного опыта. Но он пытался помочь курсантам, чем мог, и для себя уже сдался — привязался к ним. Он это сделал. Сделал самое глупое, что мог, и знал — скоро опять в спину полетят ножи. Каждая смерть курсанта будет делать ему трещину в хребте, которая не сможет зажить даже годы спустя, и он знал, кому может принадлежать последний удар, который его добьёт.       Литвиной.