Мёртвое сердце

      Шли двадцатые числа марта. После аномально холодной зимы, ветреной и снежной, с температурами у минус тридцати, погода наконец опомнилась, и теперь дни стали похожими на мартовские. По крайней мере, стало возможно выйти на улицу дольше чем на полчаса и не умереть от переохлаждения.       В эти «теплые» мартовские дни Рутаков заставил курсантов его взвода хоть на два дня оставить учёбу, потому что он видел, что они совсем никакие: раздражительные, злые, не выспавшиеся, перегруженные. И курсанты уехали на два дня кто куда. Лёша поехал в Подмосковье к какой-то дальней тётке и дяде. Петя поехал к родителям, чтобы поддержать их и наконец с ними помириться — раньше он не мог к ним поехать, слишком было тяжело. Уехали все ребята из взвода, даже Рита собралась с силами и поехала к двоюродной сестре. В училище осталась одна Саша, которой было некуда податься. Она могла бы поехать в квартиру родителей, но знала, что дольше часа там не просидит. Очень давит атмосфера в доме, где когда-то жила любящая пара и шумный маленький ребёнок, где всегда шумно и оживлённо, а теперь там пусто и холодно. Саша скучала по сестре, по матери, да даже с отчимом уже была бы не против увидеться. Хоть с кем-нибудь бы, хоть на минуточку. У них дома она только раскиснет, поэтому она осталась в училище. Конечно, здесь было практически пусто, многие курсанты разъехались в увольнение.       Ночью не спалось. Она пыталась лечь, выспаться, но не могла. Она подключала самый верный способ быстро заснуть, учебник по тактике, но не помогал даже он. Она ужасно нервничала. В конце апреля череда сложных экзаменов по всем предметам, где их будут валить и спрашивать то, что они должны были бы изучать целый год, а не три-четыре месяца. Она боялась сдавать экзамены и учила дни напролёт, изнывала от усталости, но именно сегодня ей не спалось, в день, когда Рутаков почти приказал хоть день полениться, чтобы не сойти с ума.       Саша откинула в сторону учебник и стала одеваться. Нужно проветрить кипевшую голову, дать мыслям разложиться по полочкам, подышать морозным воздухом.       Она достала из шкафа обычную одежду. Надевать лишний раз то, что она через пару месяцев будет носить месяцами, не хотелось. Без Риты в кубрике было пусто и скучно, поэтому одевалась она в отвратительной тишине. Джинсы, тёплые ботинки, болотно-зелёная парка — подарок мамы на Новый Год. Она коротко взглянула в зеркало и хмыкнула. Для не спавшей почти сутки она выглядит на удивление живо и даже симпатично. Если бы не лёгкие синие круги возле глаз, как у старлея, было бы прекрасно.       Саша вышла на задний двор и поёжилась от лёгкого, но холодного ветра. Площадка за зданием училища, огороженная забором, была тускло освещена фонарями. С чёрного неба, наверняка затянутого тучами, потому что не было видно луны, сыпал мелкий слабый снег.       Литвина пошла по дорожке, играясь с мелочью в кармане и слушая тихий городской шум: гудки автомобилей неподалёку, чьи-то шумные разговоры, почти неуловимый шум телевизора из комнатки охранника, где было открыто окно. Саша наслаждалась этими мирными звуками, потому что скоро ей отправляться сначала в Клин, а потом на Дальний Восток. Там шум уже будет другой.       Она пошла к лавочкам, закрывая лицо шарфом почти до носа. Увидев на лавочке мужчину, она узнала его сразу — Рутаков. В тусклом свете фонарей его черты лица нельзя было не узнать. Острые скулы, зачёсанные назад чёрные волосы, острый прямой нос, вечно поджатые губы. Он сидел, откинувшись на спинку и засунув руки в карманы тёмной куртки, и, кажется, почти спал, потому что глаза у него были закрыты.       Саша не знала, зачем опустилась рядом, отряхнув от снега лавочку. Старлей услышал скрип снега под ботинками ещё давно, но глаза открыл не сразу, только когда понял, что идут к нему.       Он удивился, увидев Литвину. Ему казалось, она тоже собиралась куда-то уехать на день. Ещё больше он удивился, когда она села к нему на лавочку, ёжась в куртке, но виду не подал.       Они долго молчали. Курсантка уже пожалела, что пришла сюда, потому что атмосфера была непонятной. Ей было некомфортно, но взыграло любопытство, чем же закончится это. Но старший лейтенант сидел всё в той же позе, изредка смотря на неё своими чёрными полуприкрытыми глазами, и не двигался. Он почти спал, Саша видела, что его почти вырубает, но отчего-то он не засыпал.       — Почему не спите, товарищ старший лейтенант? — спросила Саша, продолжая мусолить монету в кармане. От нервов, наверное. Она тоже откинулась на заснеженную спинку лавки и посмотрела на его знакомый профиль.       — Могу спросить то же и отчитать за несоблюдение дисциплины, — как-то сонно сказал он, снова закрывая глаза и утыкаясь затылком в бетонную стену сзади. Он сидел в одной куртке, даже шею ничем не обмотал, и, наверное, мог заболеть, но Саша промолчала. Разве это её дело?       — Не спится, — вдруг ответил он. — Спать хочется ужасно, глаза слипаются, а заснуть не могу.       Саша подумала — он совсем как маленький ребёнок. Она тоже подолгу не могла заснуть, когда была маленькой. Ей даже стало его жаль. Ему-то хотелось спать, но он не мог. А она даже не хотела.       Бледное лицо старлея выглядело усталым, и Саша хотела уйти, чтобы не мешать ему. Если он и без неё заснуть не может, то с ней, наверное, тем более. Да и вряд ли ему приятна её компания.       — А ты, курсант, чего не спишь? — подул порыв ветра, и Влад сжался, застёгивая куртку почти до подбородка.       Брюнетка повела плечами и снова опустилась на лавку, только собравшись вставать. Влад лениво взглянул на неё одним глазком и, заметив жест, усмехнулся:       — Запоздало чувство самосохранения.       Саша, надув губы, повернулась к нему и, полная желания плюнуть что-нибудь в ответ, резко остыла. Не смогла наговорить гадостей. Потому что он выглядел измотанным и уставшим, разбитым и растоптанным, бессонным и нездоровым. Потому что он почти спал и говорил совсем тихо. Потому что не выглядел сейчас страшным и злым, а наоборот, беззащитным и… живым? Совсем обычным человеком, не кричащим постоянно, не приходящим в бешенство из-за каждой мелочи. Он сидел рядом, и Саша усмехнулась, вдруг подумав, что он точно такой же человек, как и она. Тоже дышит, тоже живёт, ест, спит, общается. Только язва он страшная. И сердце у него покалеченное, израненное и больное.       Она не захотела говорить гадостей.       — Как вы думаете, у меня есть хоть маленький шанс оттуда вернуться? — взволнованным шёпотом спросила она.       Рутаков чуть не подскочил с лавки, но сдержался и только открыл глаза, смотря на неё, сжавшуюся от холода, но упёрто продолжающую сидеть с ним рядом. Зачем?       И вопрос дурацкий у неё. Страшный. Ему даже думать не хотелось об этом. О том, что будет через пару месяцев. О том, что может умереть не просто кто-то из взвода, а она. Он не понимал, почему так боится её смерти, и не хотел признавать, что ему на неё не всё равно.       Саша услышала звяканье и заметила, как Влад достал из кармана куртки часы цепочку, на которой висели крохотные часы. Только прищурившись она заметила, что стекло исцарапанное и покоцанное, цепочка явно не драгоценная, потому что местами краска слезла, а стрелки часов, видимо, давно не ходят, и стоят, указывая на тридцать шесть минут восьмого.       Рутаков стал нервно теребить цепочку часов, царапая звенья ногтями и стирая краску дальше.       — Знаешь, Литвина, почему я баб в армии терпеть не могу?       Саша подняла на него глаза и встретилась с привычным мрачным взглядом лейтенанта. Она чувствовала, что сейчас он расскажет что-то тяжёлое, и не знала, стоит ли ей это слушать. Боялась услышать что-то страшное.       — Потому что там у взрослых мужиков крыша едет, понимаешь? Она и у меня набекрень. Снятся трупы, мерещатся трупы, слышится автоматная очередь, воздушная тревога. Посреди дня, просто на пустом месте.       Саша сглотнула. Он говорил тихо, напускно спокойно, отчего становилось только жутче. Она слышала, как тяжело ему даётся всё это говорить, слышала, что он продавливает эти слова через голосовые связки, и не понимала, зачем он насилует себя этим разговором, зачем говорит всё это именно ей.       — Там крепкие мужики дохнут, как мухи, а вы… Вы вообще первые умираете, девчонки-то. У вас нет этого инстинкта в крови, вы слишком для войны нежные и слабые. Перемрёте и только.       Он затих и снова прикрыл глаза, царапая часы и слушая лёгкий свист ветра в ушах и шум телевизора охранника в паре метров от лавочки. Он взглянул на Сашу, которая после его слов побледнела и стала нервно топать ногой. Боится. Он это чувствовал.       — Хотя ты со своей ослиной упёртостью наверняка расшибёшься, но вернёшься оттуда, чтобы мне в лицо плюнуть, — сказал он, нервно улыбнувшись краешком губ. Пусть плюёт, сколько хочет, трещит, что ничем не хуже мужчины, по двести раз на дню, пусть хоть изольётся в язвительности. Главное, чтобы вернулась.       Он нахмурился и мотнул головой, прогоняя эти идиотские мысли, а Саша даже улыбнулась после этой ехидной шутки. Вот уж точно, она-то там не собирается умирать.       — Могу я часы посмотреть? — попросила она зачем-то.       Влад, подумав несколько секунд, протянул ей цепочку, висевшую на краю пальца. Брюнетка осторожно взяла их и, приблизив к лицу, присмотрелась. Стрелки действительно не ходили, механизм не издавал тиканья, а стекло крохотного циферблата было расцарапано, будто часы несколько раз с размаху ударили об кирпичную стенку.       — Зачем носите? Они же сломаны, — сказала она. Часы были симпатичные, цвета бронзы, овальные и очень потрёпанные.       — А ты наблюдательна, — прыснул он, бросив на неё ехидный-ехидный взгляд. — Это не мои часы, а Тёмы.       — Зачем вам его часы, тем более, сломанные? — неосторожно спросила она, крутя на ладони часы и осматривая их в свете тусклого фонаря. Становилось холоднее, и Саша сжалась сильнее.       Влад внезапно помрачнел, и это ускользнуло от Сашиного внимания.       — Ему они больше не понадобятся.       Саша отчего-то вздрогнула, услышав эти слова, и даже не сразу поняла, почему не понадобятся. Когда ужасающая догадка пробралась в мысли, Саша побледнела и, сглотнув, протянула часы обратно. Значит, это вещь кого-то, кого уже нет в живых, и того, с кем Рутаков был когда-то близок. Наверное, друга.       — Простите, — искренне бросила она, поджимая губы и думая, куда делся весь её такт и вся догадливость. Ей было неудобно за этот вопрос, который, наверное, снова сделал ему больно. — Я много болтаю.       Влад забрал часы и пихнул их в карман куртки, наглухо застёгивая его.       — Да уж, Литвина. Язык твой — враг твой.       Саша натянула грустную улыбку и стала смотреть на носки ботинок, зарывшиеся в снегу. Ветер продолжал противно поддувать, и она начинала мёрзнуть. А старлей, наверное, тут ещё дольше сидит. Разве ему не холодно?       — А вам не холодно, товарищ старший лейтенант? — спросила она, зябко засунув руки в карманы.       — Что от пули, что от пневмонии сдохну. Какая, к чёрту, разница? — Саша изумилась, насколько будничным тоном он это сказал. Будто не про свою собственную смерть говорил. Так сухо, тихо и вяло, что курсантке стало не по себе. Чёрный юмор плескался через край.       — Может, не о смерти и войне поговорим? И без этого тошно, — предложила она неуверенно, скривившись.       — Я похож на хорошего собеседника? — съязвил он, зыркнув на неё полуприкрытыми глазами. Насмехается, зараза.       Они замолчали. Снова из шума вокруг телевизор охранника, вещавший новости с Дальнего Востока, редкие гудки автомобилей да чей-то голос со второго этажа, неразборчивый и слишком тихий, чтобы понять, кто и с кем говорил.       — Почему ты пошла в военное училище, если училась в техническом лицее, а не в кадетском классе? И на фортепиано зачем играла? — спросил он. Рутаков сам не знал, зачем спрашивал этот бред, но ему стало интересно.       — Почему спрашиваете? — усмехнулась она, чувствуя, что рядом с ним становится не так нервно и тяжело, как раньше.       — Странный набор увлечений, — бросил он сонно. — Только и всего.       — Ну, — буркнула она, — сначала хотела пойти на программирование, но потом моя мама снова вышла замуж. Мой отчим очень любил тыкать женщинам в лицо, что они так, дополнения к мужчинам, только и умеют делать, что готовить, стирать, с детьми сидеть, — на этих словах Рутаков прыснул и даже чуть-чуть улыбнулся. Он вспомнил бешеные глаза Литвиной в первый день знакомства, когда она, казалось, за его слова была готова ему собственными зубами перегрызть глотку. Зато теперь ему многое стало понятно. — Я психанула, решила пойти в военное и доказать ему, что он не пуп земли, и не только на мужчинах Земля держится.       Саша, чуть улыбаясь, взглянула на старлея. Он продолжал сидеть, задрав голову, с сонными полуприкрытыми глазами, но теперь он улыбался. Действительно улыбался, без язвительности и ехидного смешка, а по-настоящему. Совсем чуть-чуть, краешком губ, но улыбался. Даже его вечно серьёзное и строгое лицо стало казаться добрее и моложе.       Она отвела взгляд и натянула шарф до самого носа, чувствуя, как начинает жечь краснеющие щёки.       — Забавно, — сказал он. — Что-то мне это напоминает.       Саша тоже улыбнулась. Улыбки Влад не видел, но заметил её весело сощуренные болотные глаза. Стянуть бы этот шарф и посмотреть, как она улыбается…       Влад снова отвёл глаза к небу, смотря, как в свете фонарей подсвечиваются крохотные снежинки, валившие с неба.       — А музыкой зачем занималась?       — Нравилось очень. Да и сейчас нравится, просто фортепиано дома больше нет.       — Понятно.       Говорить, что у неё неплохо получается, он не стал. Знал, что это будет выглядеть странно. Это мог бы сказать кто угодно, кого она знает, кроме него: Савицкий, Дианов, половина училища, которая по ней сохла. Только не он.       — Может, вы что-нибудь расскажете из прошлого? — попросила она осторожно.       — Зачем? — напрягся он и нахмурил брови. От прежней улыбки не осталось и следа.       — Просто так. Я же рассказала.       Старлей недовольно поджал губы и, устало взглянув в её любопытные глаза, вздохнул, покорно начиная:       — Вообще, ты скоро сама это всё пройдёшь…       — Из довоенного, — встряла она, и недовольство Влада отчего-то только усилилось. Она поджала губы и, сжавшись, отвела глаза в сторону. Нога нервно топала о снег, а рука продолжала нервно мусолить монеты в кармане.       — Я на исповедь не нанимался, — фыркнул он.       Курсантка обиженно отвернулась, и Влад, поняв, что она собирается уходить, заколебался, не зная, что делать. Ему не хотелось, чтобы она ушла, тем более, раз пришла к нему сама, а он не навязывался. Но вспоминать прошлое, как военное, так и довоенное, он не хотел.       — Да неинтересно там, — бросил он, и Саша ожидаемо села на место, снова приготовившись слушать. — Мать умерла, пока рожала, потому что больница хреновая была и в самой заднице мира, и я её в глаза не видел. Отец бухал всё моё детство, пока Никита не родился. На этом всё, собственно.       Саша не знала, как на это реагировать. Она ожидала, может, рассказов про школу, про друзей, про занятия, на которые он ходил. Может, про училище, где получал образование. Может, про город, где родился и жил. Ждала чего угодно, но даже довоенное прошлое у него оказалось не радужным.       Она чувствовала грусть в его голосе и невольно заразилась настроением. Ей-то не понять, каково ему. Её папа был хорошим и никогда не пил, руки не поднимал, работал, и Саша его обожала. А потом он уехал на войну, откуда не вернулся. И это, пожалуй, было единственным мрачным и страшным воспоминанием из её жизни, от которого до сих пор бывало больно. А у него вся жизнь такая. Рос без материнской любви, да и без отцовской тоже. Потом, наверное, школа, училище, война…       Сердце, болезненно сжавшись, пару раз тяжело стукнуло.       Сколько же он пережил в этой жизни?..       — Отец он отвратный, — бросил он, вдруг разговорившись, хотя Саша не просила продолжать. — Я его уже лет шесть не видел и не слышал. Когда я с войны… приехал, он даже не навестил меня, не приехал ко мне. Ему похеру. Он Никиту любит, потому что, когда на его матери женился, бухать уже бросил, а с мелким попытался всё нормально сделать, а не как со мной получилось.       — А где вы были, когда он… пил? И когда с новой семьёй был? У вас же с Никитой не такая большая разница, вы вряд ли один жить уже могли.       — Шесть лет разница, — сказал он. — А жил периодически у деда, пока в училище не поступил.       Он ненадолго стих, пока Саша переваривала сказанное и жалостливо смотрела на него. Он не видел этих взглядов, потому что смотрел в сторону. Это даже хорошо.       — Отца гаже не придумаешь, — злобно прошипел он, ковыряя пяткой ботинка ямку в снеге под ногами. Он сдвинул брови и поджал губы, снова стал казаться лет на пять старше. — Даже я и то лучше справился бы. Наверное.       Он усмехнулся, а следом за ним заулыбалась и Саша. Он сказал это «наверное» так, будто на мгновение задумался, а что было бы, если бы и у него дети были, как бы он с ними себя вёл. Литвина подумала, что ему уже, получается, двадцать девять лет, тридцать почти, а детей и жены у него до сих пор нет, и почему-то это показалось странным и неправильным.       Саша усмехнулась про себя, смотря на Рутакова. Неужели он и разговаривать умеет по-человечески? И… почему именно с ней? У него фетиш на душевные разговоры с ней, такие спонтанные, после которых они ведут себя, как будто этих разговоров и не было никогда? Зачем он рассказывает ей всё это? Он ведь не говорит этого никому больше, никто во взводе не знает, что у него в жизни было.       И всё-таки он человек, а не злой, страшный, вечно недовольный и кричащий старший лейтенант, у которого нет никаких чувств, привязанностей, мыслей. Человек…       Внезапно мигнул фонарь, отключившись на короткое мгновение, и Влад разлепил глаза, смотря на засыпанный снегом столб и на мигнувшую снова лампочку. Рутаков напрягся и искоса взглянул на телевизор в комнатке охранника, который неожиданно зашумел. Картинка с ведущей новостей смазалась на мгновение, съехал голос, дрогнув шумом, и Влад нахмурил брови. Небо было непроглядно чёрным и пасмурным, и старлей не мог ничего разглядеть или понять. Воздушной тревоги не было, но Владу становилось не по себе.       — Телефон при себе? — спросил он, встав с лавочки и задрав голову. Саша непонятливо посмотрела на него и нащупала в кармане телефон. — Из взвода в училище никого больше?       Саша затревожилась, услышав этот напряжённый голос. Её пугало то, как он вглядывался в небо и смотрел на мигавший фонарь возле них. Фонарь можно спихнуть на проблемы с электричеством, они и в мирное время тухнут и мигают. Но телевизор напрягал Влада.       — Пошли-ка отсюда, — бросил он. Рутаков быстро развернулся и, зайдя на дорожку, семимильными шагами пошёл в сторону выхода из училища.       — Что такое? — Саша поторопилась за ним, но даже при своём немаленьком для девушки росте не успевала за старлеем, почти переходя на медленный бег. — Куда?       Влад не отвечал. Он только мотнул носом на комнатку охранника, где телевизор работал с редкими помехами. Саша поняла не сразу, но, когда вспомнила слова Рутакова неделю назад, нехорошее предчувствие сковало грудь.       Рутаков достал из кармана ключи от машины, но подумал, что времени на это нет. Пешком до ближайшего метро быстрее.       — Не отставай.       Саша засеменила за ним, надеясь, что он попусту волнуется, что у него просто малость крыша поехала, что никакого налёта не будет. Ей было страшно от мысли, что американские самолёты могли залететь так далеко, до самой столицы. Это казалось чем-то диким — пролететь половину земного шара. Даже если они летели бы с Дальнего Востока, где могли успеть кое-как обосноваться на окраине, то это всё равно далеко.       — Внимание, воздушная тревога! Это не учения! Немедленно укройтесь в ближайших убежищах! Внимание, воздушная тревога! Это не учения! Немедленно…       Саша чуть не взвизгнула, услышав этот голос, раздававшийся отовсюду. Будто механический голос, такой пугающий и страшный. Саша замерла на месте, поднимая глаза на звук, и забыла, как дышать, потому что сейчас она впервые слышала эту сирену, звучавшую по всей Москве. Противная нудная сирена, длинный визгливый гудок, пугающий до дрожи.       Влад выругался, потому что понимал, что к метро они могут просто не успеть дойти. Сейчас в подземку повалят сотни тысяч человек, напуганных до истерики, и протиснуться будет невозможно. Даже если он будет за волосы волочить перепуганную до смерти Литвину, даже если будет расталкивать людей и давить тех, кто окажется под ногами, они могут не успеть.       — Пошли, — рыкнул он, но, видя круглые напуганные глаза Литвиной, понял, что она и с места не сойдёт. Саша искала глазами самолёты и, ему показалось, даже не дышала. Он разругался и, вернувшись за ней, вцепился в её руку. Рутаков рванул с места, чтобы скорее добраться до метро. Может, там пока нет такой толпы. Люди же спят, все в свои квартирах, вряд ли многие сейчас на улице…       Саша плелась, спотыкаясь и испуганно озираясь по сторонам. Отовсюду выла сирена, резавшая уши и пугавшая до застывавшей в жилах крови. Ноги переставали слушаться, казались не своими и ватными. Они скользили по льду, ежесекундно грозя падением, и только Влад не давал ей даже времени упасть, с силой таща за собой по знакомым улицам к метро. Он старался обогнать каждого, кого видел, и почти бежал.       — Да очнись ты уже, — рявкнул Влад, видя, что Саша вообще ничего не соображает и, кажется, впадает в панику. — Литвина!       Он больно стиснул её запястье, и брюнетка жалостливо пискнула, наконец возвращаясь к реальности. Люди на улице тоже бежали к метро, зная, что сейчас там будет безопаснее всего. Все были напуганы, в ужасе смотря по сторонам. Воздушная тревога уже несколько раз была в городах за Уралом, но чтобы в столице…       Саша, торопясь за Рутаковым, скользила по ледяной корке на дорогах и жмурилась от того, как он больно сдавливал руку, чтобы её не потерять.       Город охватывала паника, потому что большинство жителей понимало — двенадцать-тринадцать миллионов человек в подземку не поместятся. На самом подходе к станции метро Влад уже слышал людские крики и, выбежав из-за дома, увидел огромную толпу людей, толкавшихся, чтобы скорее попасть в метро. Люди, как дикие, толкались, пытаясь пролезть вперёд, а кто-то, «увидев» в небе бомбардировщики, только поднимал панику.       — Пошли, — он решил попробовать протиснуться, но Саша за криком и воем сирены даже не сразу расслышала.       — Воздушная тревога! Это не учения! Немедленно укройтесь в ближайших убежищах!..       Саша почувствовала, как начинает дрожать. Толпа обезумевших от страха людей толкала её со всех сторон, давила, наступала на ноги и не давала даже вдохнуть, и всё, что удерживало её от истерики и паники — рука Влада, сжимавшая её тонкое бледное запястье. Он намертво держал её и, идя впереди неё, расталкивал людей в стороны локтями, свободной рукой.       — Саша, быстрее, — услышала она гарканье откуда-то спереди.       Вокруг ней были люди, но до дверей станции было ещё далеко. Наверняка, там скоро всё будет забито людьми, и часть просто останется на улице, стоять под ударами бомб…       — Т-товарищ старший л-лей…       — Только пискни, — предупреждающе зарычал он, немного погодя, чтобы она смогла нагнать его. Она поймала его злой и только немного встревоженный взгляд, угрожающий и нервный. — Голову оторву, слышишь?       Саша закусила губу почти до крови, пытаясь мелкой болью привести себя в порядок, но не могла. Она вцепилась рукой в куртку Рутакова и попыталась пройти вперёд, но заметила, что Влад начинает идти куда-то в сторону от дверей метро.       — Защитные двери закроются через три минуты, — раздался голос, почти неслышный за воем сирены на улице и голосом, монотонно диктовавшим «Внимание, воздушная тревога!».       — Быстрее! — кричал кто-то в толпе истошно. Саша чувствовала, что начинает задыхаться. У них раз двадцать были учения, она уже слышала такой вой сирены, но никогда за ним не было предупреждения о реальной бомбардировке. А теперь где-то неподалёку от Москвы уже летели вражеские самолёты, которые не смогли остановить, и неизвестно, сколько их, что они собираются сбрасывать и в каком количестве. Саша начинала дрожать, и Влад почувствовал, как трясёт её руку. Он начинал злиться, потому что знал: если она впадёт в панику, то её никто спасать не будет, она умрёт и всё. Сейчас ей просто повезло, что она с ним, а не одна дома.       Саша почти не дышала — не было места вдохнуть. Со всех сторон давили люди, и Литвина молилась, чтобы Влад её не отпустил, чтобы из виду не пропала его чёрная голова и тёмная куртка.       — Да отойди ты!       Саша едва не согнулась пополам, когда почувствовала резким удар по рёбрам, неосторожный и мощный толчок какого-то толстого злого мужлана, расталкивавшего всех по дороге, даже женщин и стариков, затесавшихся в толпу. Перед глазами всё потемнело и поплыло, слившись в одно тёмное мутное пятно, и Саша согнулась от боли, чувствуя, как под рёбрами жалобно что-то ноет. Из рук выскользнула куртка Влада, а уже в следующий миг её вместе с толпой куда-то понесло.       Саша, еле пройдя пару шагов, рухнула на землю, сбитая толпой народа. Перед глазами всё шаталось, а дышать становилось неприятно и больно. Вдохнуть не давало, кажется, отбитое ребро. Вокруг топтались люди, они, крича и ломясь вперёд, к дверям станции, наступали на руки и ноги, на волосы, заплетённые в растрепавшиеся грязные косы, и давили её. Никто не пытался помочь.       Саша сжалась на земле, закрывая голову руками. Встать сейчас было самым нереальным, толпа напирала со всех сторон и толкалась, как бешеная.       — Литвина, мать твою! — услышала она окрик в толпе, рассерженный и напуганный, но Рутакова она не видела, потому что себя не помнила от страха и боли, потому что перед глазами ещё плыло. Ладони были содраны в кровь при падении, разодранные до кровавых ссадин, стёрты колени и порваны джинсы, болели нижние правые рёбра, куда больно пихнул этот урод, и с каждой секундой появлялось всё больше ссадин и синяков на руках и ногах. Дышать было невозможно, лёгкие будто застыли — ни вдохнуть, ни выдохнуть.       Сирена будто завыла громче, и Саша сжалась, чувствуя ещё один пинок ботинком по спине. Чем меньше времени оставалось до закрытия дверей, тем больше люди толкались, пытаясь пролезть внутрь, чтобы спасти жизнь.       Отовсюду слышались крики и ругань, где-то раздавался детский плач, вопли. Вой сирены резал уши. Саша чувствовала, как дрожит и начинает плакать, потому что понимала, что сейчас её тут насмерть забьют, если она не встанет. Затопчут, задавят, как животные.       — Да дай пройти, уёбок, — услышала она знакомое рычание где-то неподалёку, разобрав голос Рутакова в этом ужасном страшном шуме. В следующий миг кто-то наступил на неё, и она взвизгнула скорее от страха, но в миг оказалась схвачена за руку. — Вставай!       Рутаков до дикого больно дёрнул её, поднимая на дрожавшие ватные ноги. Он даже не посмотрел на неё, а сразу поволок в сторону, пробираясь через озверевший поток в сторону. Пусть она хоть по земле ползёт, главное, чтобы не лежала у всех под ногами. Её сносило вместе с толпой ко входу в метро, до которого было ещё далеко, куртка Влада, его рука выскальзывали из её разодранных мокрых ладоней, и она молилась, чтобы опять его не потерять. Иначе ей конец. Умрёт или в давке, или от безумного страха.       Когда они вышли из толпы, вокруг показалось ужасно холодно, и Влад на миг взглянул на толпу людей, в истерике ломившихся внутрь, на растрёпанную побитую Литвину, еле ковылявшую и дрожащую, на людей, в немом ужасе смотревших в небо в поисках самолётов.       В городе стали отключать электричество, чтобы бомбардировщикам стало сложнее ориентироваться, и каждый потухший фонарь только больше пугал людей.       Он смотрел вокруг и пытался вспомнить хоть одно безопасное место, которое могло бы быть рядом по близости, и не вспомнил ничего лучше, кроме большой трубы водостока под дорогой неподалёку. Она должна быть достаточно прочной.       — Не тормози! — Влад намертво вцепился в её руку и пальцем нащупал, что ладони мокрые. Но это были не слёзы, а кровь, потому что та не переставала идти. Он боялся её ещё раз где-то потерять, потому что, отпустив её в давке, лишь чудом нашёл. Её бы давно задавили.       Он прибежал к трубе водостока, бетонной, крепкой на вид и почти пустой. Туда постепенно стягивались люди, которые понимали, что бежать к метро уже бесполезно, и Влад поволок Литвину туда. Он чувствовал, как дрожит её рука, как её колотит, и боялся, а не упадёт ли она сейчас на таких слабых ногах.       Он зашёл с ней в трубу, хлюпая ботинками по грязи и противному перепачканному снегу. В трубе было жутко темно, освещали её только мигавшие на улице последние горящие фонари да свет из домов, где его ещё не отключили, поэтому на глубине трёх-четырёх метров в трубе не было видно почти ничего. Влад зажёг фонарик на телефоне, чтобы освещать дорогу, и нашёл небольшой выступ под ногами, как ступеньку, куда и усадил Сашу.       Она тряслась и жмурилась от тупой боли под рёбрами. Тряслась челюсть от страха и холода, хотелось наглухо закрыть уши, чтобы не слышать криков и воя сирены. Влад слышал звуки приближавшихся самолётов и молился, чтобы бомбы сбрасывали где-нибудь подальше отсюда. Труба не метро. Может не выдержать.       — Эй, трусливый паникёр, — тихо бросил он, и Саша испуганными глазами посмотрела на него, с трудом различая очертания его лица в тусклом свете фонарика. В трубе от сырости было ещё холоднее, и она сжалась, чувствуя, как саднят колени и ладони, как капельками проступает кровь и как болит тело. Колотило от страха. Она не ожидала, что это будет так страшно. — Ранена? Что болит?       — Самолёты! — крикнул кто-то, высовывавшийся из трубы, и Саша вылупилась, смотря на выход и не дыша. Она тоже различала это жуткое и почти неслышное тарахтение в воздухе, тихий призрачный свист. Господи, они уже до сюда добрались…       — Литвина, — позвал её снова Рутаков, светя фонариком на стёртые бледные руки и разодранные об асфальт и лёд джинсы, на красные расцарапанные колени. Взглянул на тёмные синяки на запястье, которые он случайно оставил ей, пока тащил за собой. — Приём.       Она сглотнула и перевела полубезумный взгляд на него. Послышался первый разрыв, далёкий и совсем негромкий, а следом за ним людской испуганный крик. Это взаправду?..       — Рёбра целы? — допытывался он, щёлкая пальцами у неё перед лицом. Глаза у неё были оленьи, напуганные и круглые. Пальцы дрожали, и курсантка в шоке таращилась куда-то на улицу, хотя за толпой набежавших людей ничего нельзя было разглядеть.       Безумие какое-то…       — Литвина! — рявкнул он, и Саша вздрогнула, посмотрев на старлея. — Рёбра целы?       — Ц-целы, — покивала она, сглатывая и слыша ещё один свист. А следом взрыв, тоже где-то далеко. — Болят просто, синяк, наверное.       — Не страшно, — выдохнул он, садясь возле неё на корточки и осматривая колени и мелко дрожавшие руки. Сколько же там грязи и заразы. Нужно бы скорее промыть и обработать, но они, возможно, просидят тут ещё долго. — Не трогай ничего, здесь грязно, заразу занесёшь.       Взрыв раздался ближе, и Саша, согнувшись, зажала уши руками, чувствуя, как по ледяным щекам стекают горячие слёзы. Она дрожала, Влад это видел и понимал, но он к такому привык. На войне такое бывало достаточно часто, и прятались они не в метро, прочных туннелях или сооружениях, а в землянках, в ямах, лежа под открытым небом и закрывая голову руками. В городе было, где спрятаться.       Он посветил фонариком вокруг, присматриваясь, достаточно ли прочно выглядит туннель. Выход отсюда уже преградили десятки людей, в ужасе забивавшихся всё глубже, полуодетых, бежавших из квартир. Стены были холодные и сырые, ступенька, на которой сидела Саша, тоже.       Рутаков грустно взглянул на неё. Она прятала лицо за тенью от волос, жмурила глаза и ладонями закрывала уши, стараясь не слушать ничего вокруг. Руки дрожали, и он представлял, как их щипало, как саднили сбитые коленки, как болели рёбра. А ещё она плакала. Не истерила, а тихо и будто придушенно пускала горячие слёзы по щекам, не всхлипывая, будто стыдилась плакать.       Раздался шум самолётов, и Саша, слышавшая его даже сквозь ладони, зажмурилась ещё сильнее. Рутаков не знал, что делать и как её угомонить. Всё ведь не так страшно. Вряд ли сюда просочилось много самолётов, тем более, с остатками топлива в них они долго не полетают. Он помнил, как испугался первый настоящей воздушной тревоги сам, и не знал, что ему сделать, чтобы не боялась Литвина. В тот раз было куда страшнее — он уже был на фронте.       Раздался взрыв неподалёку и жуткий грохот, и Саша сдавленно взвизгнула, пригибаясь к коленям и закрывая голову руками. Но на перепачканные волосы не упало даже бетонной крошки, и Саша подняла глаза. Над ней нависал, уткнувшись локтями в стену, Рутаков, задиравший голову и с прищуром смотревший на стены трубы водостока. Она дала приличную трещину, и старлей нервно скривился. Бомба была небольшая, но упала, видимо, прямо на дорогу над туннелем.       Литвина сползла по стенке, и Влад усмехнулся, увидев её удивлённые и напуганные глаза, смотревшие на него, как на безумного или больного. Он закрывал её собой от свода потолка, почти прижимая к стене. Курсантка старалась взять себя в руки, и это почти вышло у неё, но раздался ещё один взрыв где-то неподалёку, и Саша вскрикнула хором со всей толпой, жмурясь и ожидая, когда же всё рухнет.       Рутаков вздрогнул, когда почувствовал на распалённой шее и затылке ледяные, перепачканные кровью и мелко дрожащие руки Литвиной, сцепившиеся над головой. Она не держала его, а закрывала руками его голову. Будто бы это могло его спасти, обрушься всё вокруг.       Снова хлопок, далёкий отсюда и совсем неопасный. Ещё один, и ещё, и ещё. Кажется, бомбардировщики сбрасывали много бомб и наугад, не целясь куда-то конкретно. С улицы раздавались крики людей, чей-то истошный вопль. Видимо, кого-то ранило. Где-то с оглушительным звоном разбились стёкла, осыпавшись на мощёную дорожку. Свистели падавшие бомбы, хотя этот звук был скорее похож на шорох бумаги.       Влад нависал над ней, периодически стряхивая с головы бетонную мелкую крошку, отваливавшуюся от свода, пыль и мокрый грязный снег. Рутаков не смотрел больше никуда, кроме как на Сашу, на её синее-синее запястье, и думал: разве он так сильно за неё цеплялся, что мог оставить такие тёмные синяки? Вон, даже следы пальцев видно.       Он чувствовал, как Саша с каждым разрывом всё сильнее нагибала его к себе, как закрывала его голову дрожащими руками. И почему-то он чувствовал, как сердце тяжело и гулко билось, как дыхание перехватывало, когда его лицо оказывалось в двух десятках сантиметров от её напуганного лица.       — Успокойся, — сглотнув, сказал он и попытался хоть немного выпрямиться, но Саша вцепилась пальцами в его волосы, наверняка, перепачкав их окончательно ещё и своей кровью.       Снова взрыв, и с потолка посыпалась крошка. Люди закричали, закрывая головы к рукам и готовясь в любой момент выбежать на улицу. Трещина в трубе пугающе поползла дальше, бетонные своды покрылись мелкой паутиной трещин и издали пугающий звук. Саша дёрнулась и сжала руки, почувствовала, как горячий лоб старлея касается её ледяного лба. Она не думала ни о чём кроме того, как же ей страшно. И… где Петя с Ритой? Где Лёша? С ними всё в порядке?!..       — Литвина, — как-то удивительно спокойно сказал Влад, и Саша открыла глаза, встречаясь со спокойным и уверенным взглядом угольных глаз старлея в нескольких сантиметрах от своих. Он был настолько спокоен внешне, что курсантка удивилась, как он не боится всего, что происходит снаружи, как не боится умереть здесь под завалами. Только взгляд у него был чуточку встревоженный, и челюсти плотно сжаты. Но больше он не выдавал своей нервозности ничем, потому что знал, что если забоится он, то ещё больше начнёт бояться она.       Трубу водостока снова тряхнуло, и Влад резким движением руки нагнул Сашу, закрывая сверху собой. Он боялся поднимать глаза наверх, потому что опасался, что трещина вот-вот разрастётся и похоронит несколько десятков людей под бетонными обломками. А дорога наверху, наверное, совсем разбитая.       Литвина не расцепляла рук на затылке у Влада и дёргалась, чтобы он не наклонял её вниз. Ужасно болело под правыми рёбрами, и сгибаться стало ещё больнее, чем несколько минут назад. Наверное, ушиб или синяк разросся.       Только через десять минут взрывы стали раздаваться реже и тише, дальше отсюда, и Влад попытался выбраться из хвата курсантки, но Саша не выпускала его волос из сплетённых пальцев, продолжая мелко вздрагивать от холода, страха и ужаса.       Боже мой…       — Литвина, может, отпустишь? — прошептал Влад. — Я устал так стоять.       Саша перепугано мотнула головой, как маленький ребёнок, и Влад, нервно усмехнувшись, присел на ступеньку рядом, чувствуя, как ноют затёкшие ноги, руки и шея. Брюнетка только тогда отпустила его голову и снова почувствовала, как болят стёртые руки и колени. Кожу щипало от мороза, пробирало на кашель, а нос, кажется, настолько отмёрз, что она не могла поморщиться.       — Это всё? — просипела она, прислушиваясь.       — Не знаю.       Он осторожно взял Сашины ноги и, перекинув их через свои, снова посветил на колени. Смотреть было неприятно. Грязь, кровь, тонкие куски стёртой кожи.       Отвратительное зрелище, особенно, если представить, как это щиплет на морозе. Но он видел вещи гораздо хуже, поэтому даже не поморщился.       Саша уже не соображала. Было всё равно, что он, Рутаков, перекинул её ноги через свои, что он осматривал её дрожащие руки, смотря, не застряло ли там каких-нибудь осколков, камешков. Не было всё равно только на взрывы, раздававшиеся в паре километров отсюда.       — Замёрзла? — спросил он. Саша уже не плакала. Отчего-то возле Рутакова, такого спокойного и невозмутимого, становилось спокойнее. Он будто знал, что труба не сломается, что они будут целы и живы, и ничего не боялся. Все вокруг паниковали, кричали и плакали, а он — нет. Это вселяло крохотную надежду и уверенность.       — Немного, — шепнула она, ёжась от холода. Её челюсти мелко стучали, и Влад это с мрачным смешком заметил. У него не было шарфа и перчаток, так бы он отдал их ей.       Влад слабо надавил на Сашину голову, и она, как безвольная марионетка, уронила голову ему на плечо, лбом утыкаясь в холодную грязную куртку.       — Где Петя и Рита? — спросила она. Неудачно повернувшись, Литвина снова наморщилась от тупой боли и перестала дёргаться.       — Закончится всё — позвоним, — пообещал он, кладя телефон на плитку, чтобы светил вокруг. Где-то по сторонам копошились люди, хлюпая ботинками по грязи и трусливо переговариваясь. Влад посмотрел на Сашу, от холода обнимавшую себя за плечи, спрятавшую лицо у него на плече. — Страшно, да?       — Я с непривычки, — буркнула она упёрто, хотя знала, что спорить бесполезно. Он сам видел, как она испугалась, как последняя трусиха. Хотя, кто сейчас не испугался?..       — Да брось, признайся, — хмыкнул он.       Ответом было молчание. Колени уставшей и измученной Литвиной рухнули ему на грудь, и он на мгновение перестал дышать, не зная, куда деть себя, свои руки и её ноги.       — Мне в первый раз тоже страшно было, — сказал он зачем-то и, взяв фонарик, посветил на свод трубы. — А вообще, этот туннель может рухнуть, если ещё раз близко рванёт.       Саша дёрнулась и испуганными глазами-блюдцами посмотрела на Влада. Он посветил на её перепачканное лицо и увидел в глазах безумный страх, почти паническую боязнь оказаться в завалах. Болотные глаза почти не моргали, в них мерцали блики фонарика, и Рутаков, присмотревшись, заметил в глазах тёмные карие крапинки, почти незаметные и то того маленькие, что разглядеть их было сложно. Оказывается, глаза у неё не просто зелёные, как он полгода думал…       Он ухмыльнулся.       — Шучу. Не должен рухнуть, наверное. Я не строитель и не проектировщик.       Саша нервно прыснула и снова устало опустила голову ему на плечо, уже не заботясь, как она после этого ему в глаза посмотрит. Наверняка, пару раз он точно ей эти слёзы и эту панику припомнит, причём при всём взводе. Так что уже терять?       Тревогу отменили только через полчаса, когда Саша от усталости за день почти спала. Была половина третьего ночи. Как только небо над городом покинули самолёты, вместо воя тревоги стали раздаваться сигналы скорой и пожарных, торопившихся на выезды. Часть города-миллионника была без света и электричества, а улицы, кроме света фонарей, освещали всполохи огня. Саша не знала, что горит, да и было не до этого. Завтра в новостях посмотрит.       Влад вышел, опасливо смотря в небо и на город. Конечно, разбомбить такой огромный город даже за двадцать налётов нереально, и повреждения были небольшие, не смертельные. Оставалось надеяться, что обошлось без жертв.       — В больницу не надо? — спросил Рутаков, останавливаясь и поджидая Сашу, еле ковылявшую на ватных уставших ногах.       — Нет, — решительно замотала она головой, и Влад даже пожалел, что не взял машину. Отсюда пешком идти минут десять, а курсантка валится от усталости, да и ноги, наверное, не в лучшем состоянии. Возле училища ничего не горело, по крайней мере, отсюда пожара видно не было, и Рутаков понадеялся, что здание не повреждено.       — Тогда пошли.       Они шли долго, и Влад видел, как курсантка еле-еле ковыляла, держась перепачканными кровью руками под рёбрами. До училища они шли долго, целых пятнадцать минут, наблюдая за тем, как тысячный муравейник людей расползается по своим домам, как по дорогам несутся, воя на всю округу, кареты скорой и машины пожарных.       Литвина в немом ужасе посмотрела на дома вдалеке, у которого, видимо, разнесло один подъезд. Спасатели уже были там и активно разбирали завалы, но Саша боялась даже подумать, сколько там могло погибнуть людей. Достали тело, мертвенно бледное, холодное, с кровью из бока, и Саша судорожно сглотнула, отворачиваясь как можно скорее, чтобы не смотреть на труп, чтобы не слышать чьего-то плача.       Саша, дрожа от холода, ввалилась в холл уцелевшего училища следом за Рутаковым и без сил рухнула на лавочку. Бред какой-то. Это слишком страшно, это не может быть правдой…       Старлей вздрогнул, услышав в гробовой тишине училища звонок своего телефона, и взял трубку. Звонил Савицкий, перепуганный и будто запыхавшийся. Он сразу набросился с расспросами, и Рутаков даже не знал, на что отвечать сначала. Саша слышала только реплики Влада, но узнавала голос на том конце провода.       — Да, Савицкий, Литвина здесь… Да, не по кускам… Пара синяков у неё… Да, в туннеле прятались, всё с ней хорошо… Твою мать, Савицкий, хлеборезку захлопни!.. Сам цел?.. Всё, понял.       Рутаков, закатив глаза, сбросил трубку и подошёл к Саше, садясь возле неё на корточки.       — Телефон заряжать надо, — съехидничал он, и Саша, лениво достав телефон, убедилась, что он сел в ноль. Наверняка, Петя волновался, пока она не отвечала. — До медсестры дойдёшь или позвать?       — Дойду, конечно, — устало сказала она и мужественно удержала спокойное лицо, пока вставала.       Конечно, медсестры не было. По идее, она здесь и не обязана быть в такой час и в день, когда у всех увольнение. Даже если бы она и была здесь, она могла не успеть вернуться сюда после бомбардировки.       — Ну как обычно, — фыркнул Влад, на всякий случай ещё раз дёрнув дверную ручку. — Пошли ко мне тогда, у меня аптечка где-то валялась.       В ответ на вопросительный взгляд курсантки он бросил почти нечленораздельное: «Таблетки всякие, снотворное. Может, бинт завалялся».       Рутаков, впустив внутрь Литвину, закрыл за собой дверь и зажёг свет. Саша, сощурившись от неприятного грязно-жёлтого света, резавшего глаза, с позволения села на кровать. Пока старлей копался по ящикам и полкам в шкафу, ища крохотный чемоданчик с лекарствами, она хмуро осматривалась в его комнате. Вещи были до чопорности аккуратно сложены на стуле и в шкафу, не было ни единой пылинки, и Саше было даже неудобно садиться на кровать, ведь она сомнёт и перепачкает простыни, испортит эту антибактериальную идиллию.       — Куртку хоть сними, — предложил он, и Саша, стараясь не ныть и не жмуриться, стала стягивать парку. Влад, откопав аптечку в углу ящика, открыл её и с радостью обнаружил там и моток бинта, и йод с зелёнкой, и пару таблеток успокоительного, от которого вырубало на раз-два. — Руки промой, грязь вымой, иначе загноится всё.       Саша, страдальчески закатив глаза, уныло побрела в ванную, представляя, как будет больно по разодранной коже лить воду. В ванной было отчего-то душно и сыро, будто перед самым уходом здесь кто-то принимал горячий душ и устраивал самую настоящую баню.       Брюнетка, мельком осмотрев зеркальную чистоту в ванной, открыла кран и боязливо сунула руки под воду. Адски защипало и заныло, и Саша, кусая губы и стараясь не расплакаться, стала смывать с ладоней грязь и протирать мокрыми руками грязные расцарапанные колени. Кровь снова пошла, растопленная горячей водой, и курсантка стёрла плечом слезу.       Рутаков тихо копошился в комнате, а Саша, плюнув на мытьё рук, решила, что нужно просто хорошенько обработать, чтобы грязь не попала. Две пытки — мытьё рук и прижигание йодом — она не переживёт.       Влад, отдав Саше аптечку, сел на кровать, наблюдая, как девушка, жмурясь и кусая губы до покраснения, кропотливо и уж слишком боязливо мазала перекисью ссадины, сидя за столом. Он видел, что у неё дрожали руки, но она пыталась делать вид, что всё нормально. Интересно, чего больше: боязни боли или простого испуга?       — Пипец ты, конечно, Литвина, — прыснул он, поднимаясь и подходя к ней. Саша, как ребёнок, надулась и уязвлённо фыркнула, пряча руки, чтобы он не видел, как они дрожат и как плохо промыты. — Даже такую пустяковую рану обработать не можешь.       — А я не медик, — упёрто вставила она, но неожиданно старлей выхватил из рук ватку и взял её руку за запястье, смотря на ладонь.       — Зато трус страшный, — усмехнулся он. — Пошли, я промою.       Он видел, как Литвина сжалась, будто ребёнок перед уколом, но послушно поплелась за ним в ванную, покорно выставляя руки, чтобы он сунул их под струю тёплой воды из крана. Рутаков стоял непозволительно близко, в горле пересохло, и отчего-то Саша раскраснелась и почти перестала дышать. Снова защипало раны — отвратительное ощущение. Она зажмурилась, наморщила нос и постаралась не расплакаться, но Влад не был особо осторожен. Ему главное было промыть раны, чтобы не было заразы, а не сделать так, чтобы было меньше больно, и поэтому он тёр пальцы и ладони осторожно, чтобы не расковырять всё ещё дальше, но достаточно сильно.       Он старался не смотреть никуда, кроме её рук, боялся поймать её взгляд даже через зеркало, делал вид, что смертельно занят её руками. Это было дико даже осознавать — он трогал её за руки, стоял непозволительно близко, в одной с ней ванной, в его комнате. А часа два назад с такой силой сжимал её руку, что оставил такие синюшные отпечатки пальцев, что она наверняка надумала лишнего. А лишнего ли?..       Влад тряхнул головой, прогоняя назойливые мысли.       — Мне ещё голову после твоих грязных ручищ мыть, — улыбнулся он, вспомнив, что этими кровавыми ладонями она ему все волосы и, наверное, шею перепачкала.       Курсантка кисло улыбнулась сквозь слёзы, и Влад понял, почему она не могла себе даже такие пустяковые ссадины обработать. Просто у неё дрожали руки, даже когда он их сжимал. До чего ж она испугалась?..       Трусиха страшная. И на какую войну она собралась, скажите? Там всё в разы страшнее и больнее. Там у неё, скорее всего, будут раны гораздо хуже этой, и она уже не сможет вот так втихую бесшумно плакать, не издавая ни звука и пряча лицо. Влада от этой мысли передёрнуло, и он зачем-то сильнее сжал её ледяные ладони, медленно нагревавшиеся под тёплой водой.       Но сейчас она стояла рядом, целая, живая. Саша, стирая редкие слёзы плечами, мелко вздрагивала, когда щипало особенно больно, и, кажется, плакала скорее от страха, нежели от боли. Но она была здесь, рядом, и Влад глупо улыбался. И ведь чувствовал себя последним придурком, знал, что зря к ней привязался, знал, что если её потеряет, то спустит пулю в висок, и всё равно ничего не делал и не мог сделать. Ему не хотелось выключать воду, чтобы не отпускать её рук даже под таким нелепым прикрытием, не хотелось скорее бинтовать руки, потому что она бы ушла. Влад поражался сам себе. Надо уметь умудриться в эту взбалмошную дуру, с которой поссорился в первый же день знакомства, с которой грызся, как кошка с собакой, всё первое полугодие, с которой только и делал, что ругался, которую, как ему казалось пару месяцев назад, он на дух не переносил… Влюбиться.       Чёрт возьми…       Саша, услышав смешок, повернулась к Рутакову, сквозь слезы в полном шоке видя, как старлей улыбается. Без ядовитого сарказма, без злобы или агрессии. Он не скалился, не растягивал губы в кривой усмешке, не ухмылялся. Именно улыбался, широко и будто смеясь над чем-то, о чём подумал. Она не поверила глазам: разве Рутаков может вот так широко, весело и искренне улыбаться? Он вообще умеет улыбаться? Это выглядело даже непривычно, потому что она привыкла за полгода только к звериному оскалу или до того вымученной и усталой улыбке, что и не улыбке вовсе.       — Чего пялишься? — спросил он. Весёлый голос резанул по ушам, оживлённый блеск в глазах показался больным и нереальным, и Саша, потупившись, сморгнула слёзы и присмотрелась ещё раз. Нет, не показалось. Он улыбался, смотря на её руки и думая о чём-то своём. Он улыбался. И улыбался после такого, после бомбардировки, будто это сущий пустяк. С ним всё хорошо?       — Просто странно видеть вас с улыбкой, — усмехнулась она, и Влад выключил воду, видя, что смысла мыть дальше и делать больно нет. — Вам идёт.       Влад коротко переглянулся с ней, приподняв одну бровь, и снова заулыбался, поймав немного смущённый и удивлённый взгляд курсантки.       Какой бред…       Рутаков, не ответив на её слова, отвёл её в комнату, обработал всё перекисью и, перебинтовав ладони и заклеив пластырем колени, посмотрел на синяки на её правом запястье. Он чувствовал себя дурным школьником, потому что хотелось снова взять её за руку, и он осторожно коснулся синяков.       — Извиняюсь, — бросил он. — Не рассчитал.       Он не соврал. Так и было. Он до того боялся потерять её в городе, в той страшной давке возле метро, что уже не задумывался, делает ей больно или нет. Главным было вывести её оттуда.       — Это лучше, чем если бы меня там задавили насмерть, — сказала она, с замиранием сердца сидя на кровати и смотря, как Влад смотрит на синяки, очевидно, думая, что делать с ними. Он держал её руку, а она чувствовала, как медленно начинает задыхаться. — Спасибо вам.       — Не паникуй больше, — сказал он. — На войне секундное промедление жизни стоить может.       — Я понимаю, — шепнула она. — Больше не буду.       — Надеюсь, — усмехнулся он и, покопавшись в аптечке, выудил оттуда блистер с парой таблеток. — Мази нет у меня. У медсестры завтра возьмёшь.       — А таблетки зачем? — спросила она обескуражено, беря их в руки и поднимая непонятливый взгляд. Зелёные глаза в мелкую карею древесную крапинку, такие большие и красивые…       Он сходит с ума.       — Если заснуть не сможешь. Вырубишься на раз-два.       — А, — нелепо бросила она, понимая, что таблетки будут к месту. Её до сих пор бросало в дрожь от пережитого. — Спасибо.       Они особо не прощались. Она молча встала с постели, держа в перебинтованной руке таблетки. Он также молча посмотрел, как она уходит, и улыбнулся, когда она в самых дверях махнула ему рукой, почти незаметно и робко, будто забыла, что он её командир, а она, вообще-то, солдат. Когда дверь за ней закрылась, а звуки шагов стихли, Влад почти рассмеялся, не понимая, чему так радуется и почему сейчас, перед отправкой на фронт, перед войной, в этом аду улыбается, как идиот, и чувствует себя счастливым до ненормального.       И ведь из миллионов девушек вокруг умудрился влюбиться именно в неё, упёртую, как баран, свободолюбивую, своевольную дуру, пытающуюся казаться бесстрашной и сильной. Но перестать о ней думать он уже не мог, она так прочно въелась в мысли, что это походило на помешательство, но он испытывал от этого чувство какой-то эйфории, счастья, которого не испытывал лет семь, пожалуй, точно.       Влюбился — господи, помоги — в Литвину.