Мёртвое сердце

      Дело шло к апрелю. С начала войны прошло немного времени, но жители уже начинали чувствовать на себе недостаток некоторых товаров. Исчезала всякая милая мелочёвка, бестолковые украшения, словом, всё, что не было нужно для выживания. Всё в таком бешеном темпе переводилось на военный лад, что люди боялись, скупая всё, что может пригодиться.       С фронта поступали отвратительные новости, одна хуже другой. Американцы заблокировали с моря Владивосток, пытаясь его захватить. Чукотка полыхала, Петропавловск-Камчатский изнывал в осаде. Бомбили Питер, и самолёты были отнюдь не американские. Людей эвакуировали с Дальнего Востока вглубь страны, потому что оставаться там было опасно. Захватчики не считались ни с какими конвенциями и вели себя агрессивно. Каждый день погибали сотни и тысячи солдат, обе страны стягивали войска к Дальнему Востоку, и каждый день бои становились всё ожесточённее. Всё усложнялось тем, что появлялись враги и на западе, грозившие объявить войну вслед за Штатами. И это грозило вылиться в новую Мировую войну, чего все опасались. Главным страхом было ядерное оружие, и каждый молился, чтобы ни у одной страны не хватило дурости его применить.       Курсанты сходили с ума. Голова от переизбытка знаний и информации грозилась разломиться надвое, а новости с фронта всё только усугубляли. Все рвались туда, даже другие взводы пытались подать рапорты, но их посылали к чертям.       Жизнь Саши постепенно превращалась в ад. Родители давно были в Челябинске, удобно устроившись у родственников отчима, и материнской поддержки и любви ей отчаянно не хватало. Голова шла кругом. Учёба, экзамены, курсы, война. И Рутаков, чёрт бы его побрал, который был везде. Он был в столовой, откуда из-за офицерского стола бросал на неё непонятные взгляды. Он был на тренировках. Он был в тире и учил её стрелять, хотя ей всё равно придётся ехать на курсы в Клин. Он был в библиотеке, куда заходил поделиться опытом с курсантами, подсказать, как можно выжить. Он был в коридорах, когда она шла от кабинета к кабинету. Везде. Абсолютно везде. Даже в её мыслях зарылся, не вылезая оттуда ни на день. Саша чувствовала, как её лихорадит от мыслей о нём, о том, что она хотя бы в теории могла влюбиться в него. В командира взвода, в старшего лейтенанта, которого боится всё училище, даже те, кто его лично не знают. В эту страшную язву. В настрадавшегося человека с искалеченной жизнью. Она замечала за собой, что пыталась найти поводы лишний раз остаться с ним, и хваталась за голову, понимая, что сходит с ума. Она должна думать о другом. И она думала об учёбе и войне днём, но ночью, без сил падая в кровать, не могла подолгу заснуть, потому что, закрывая глаза, видела его, потому что слышала его голос и чувствовала его горячие ладони, державшие её руки. Голова лопалась.       Петя тоже изнывал от всего вокруг. На горизонте маячили экзамены, фронт, курсы. А ещё Саша, которая стала вести себя странно. Она перестала грызться с Рутаковым, здоровалась с ним, как полагается, не издавала по поводу него ни единого жалобного писка. Впрочем, к нему стал относиться хорошо весь взвод, но было то, что путало и пугало Савицкого. Саша смотрела на него в столовой, пялилась в офицерский стол и искала его глазами. Литвина странно реагировала, когда Петя в разговоре упоминал его: то прятала глаза, то начинала сбиваться и запинаться, не в силах собраться с мыслями, то нездорово бледнела или, что хуже, краснела. Она постоянно пропадала в тире, причём, как доносил Лёша, с парочкой других курсантов и Рутаковым. А вдруг она… влюбилась в него?       У Рутакова жизнь летела под колёса. Литвина, Литвина, Литвина. Больше он ни о чём не думал. Изредка вспоминал об остальных курсантах, изредка думал о своей участи. Но больше всего думал о ней. Уже даже не пытался разуверить себя, что втрескался, как распоследний идиот, как старшеклассник, которому гормон в голову ударил. Просто думал о ней, о том, что с ней будет на войне, выживет ли она, перенесёт ли всё это, не сломавшись. Увидит ли он её ещё когда-нибудь после того, как они расстанутся в ближайшие несколько недель?       Аверина тряслась над почтой и телефоном. Когда мог, Никита ей звонил, рассказывал ей, как у него дела, что на фронте происходит. И ей не столько новости были важны, сколько услышать его размеренный, спокойный и нежный голос. Когда не мог найти связь и зарядить севший телефон, он писал ей письма, где по десять раз признавался её в любви и обещал, что обязательно вернётся и что они точно оба выживут. Это, пожалуй, было единственным, что её удерживало от трясучки и срыва, потому что она едва не ломалась под тяжестью мыслей о фронте, любимом, убитых родителях. Она безумно хотела поехать к нему хоть сейчас, чтобы хотя бы на мгновение зарыться в объятия и расцеловать его, стиснуть до хруста костей и в лицо сказать, как она его любит. Ей очень не хватало его.       Все были на взводе до самого конца апреля. Когда трудные экзамены оказались сданы, курсанты лишь немного выдохнули. Впереди ждали курсы, которые растянутся на весь май, последний мирный для них месяц. А потом Война.       Рутакова забирали раньше. Послезавтра он сядет на поезд, а ещё через неделю будет на Дальнем Востоке, под огнём противника. Возможно, в ближайшие недели или месяцы он умрёт, и, наверное, о нём через пару лет никто и не вспомнит. Он, конечно, боялся ехать туда. Какой нормальный человек не забоится? Но старался держать страх в узде и мыслить трезво. Всё равно от поездки в ад не спасёшься и не спрячешься.       За два дня до отъезда он собрал взвод у себя, чтобы повидать их напоследок. Пятнадцать курсантов, усталых, сонных и раздражительных, нестройно вошли в его комнату, встав кто где, и устало привалились к стенам. У половины от недосыпа закрывались глаза, голова трещала по швам, и Рутакову было их даже жаль. Он-то никогда так усердно не учился.       Влад мельком оглядел взвод и криво усмехнулся:       — Ну что, как сдали?       Ответ он, конечно, знал, и был чрезвычайно удивлён. Ни единой тройки или двойки во всём взводе, это даже больше, чем похвально. Выучить столько за такие сжатые сроки нужно постараться.       — Сдали, — покивал Лёша. — Главное, что сдали. Как — уже неважно.       — Я рад, — сказал он и посмотрел на Сашу, сидевшую на кровати и подпиравшую подбородок рукой. Она, встретив его взгляд, спешно отвела его на постель и вспомнила, как несколько недель назад он после бомбёжки бинтовал ей руки. Она поджала губы и почувствовала, как перехватывает дыхание. Савицкий, сидевший рядом, с недовольством заметил её реакцию и бросил изничтожающий взгляд на старлея, который этот взгляд упустил. — Едете скоро?       — Через четыре дня, — ответила Аверина, которая, казалось, после экзаменов даже повеселела и расслабилась. Даже волосы снова в милые косички заплела, а не оставила болтаться непослушной мочалкой. — А вы что делать будете, товарищ старший лейтенант?       — Послезавтра на Дальний, — он постучал пальцами по столу. Он уже не злился на курсантов, просто смирился.       — Послезавтра?! — вылупилась Саша и тут же сжалась, поймав на себе удивлённые взгляды сокурсников. — Мне казалось, позже.       — Послезавтра, — повторил он и встал из-за стола, обошёл его и подпёр об него зад, свысока смотря на сидевших курсантов. — Я подумал, что мы вряд ли ещё увидимся. Хотя бы потому что связь быстро потеряем, и найти потом друг друга будет проблематично. Мало ли, кого куда в начале лета раскидают. Поэтому предлагаю тем, кто доживёт и будет в состоянии, встретиться в Москве на Красной площади на четвёртую пятницу после конца войны.       — Почему на четвёртую? — усмехнулся Савицкий.       — Чтобы все доехать успели. С Дальнего Востока неделю с лишним на поезде, прибавьте билеты, проблемы с транспортом, деньгами, — сказал он. — Что думаете?       — Давайте, — пожала плечами Аверина. — Я очень надеюсь, что все будут.       Влад кисло улыбнулся и поддакнул оптимистке. Он сомневался, что все будут живы и целы, хотя надеялся на это, наверное, больше самой Риты. Взвод сидел опустошённый, но внимательно слушал старлея. Все к нему прониклись симпатией, будто он после начала войны, как по щелчку, стал понимающим, не таким чёрствым и злым. Было жаль прощаться, но назад дороги не было.       — Наверное, можете идти, — он пожал плечами и ещё раз заглянул в каждое лицо, старательно его запоминая. Он не мог долго разговаривать, дома, в квартире, его ждала пустая сумка и куча дел, которые нужно сделать до отъезда.       Курсанты выходили, пожимая ему руку и прощаясь так, будто бы делали это в последний раз, говорили «спасибо» и желали удачи. Желать удачи было нелепо и даже издевательски, но ничего другого на ум не приходило, и Влад это понимал.       — А вы бы остались, — сказал он тихо, — квартет заноз.       Дианов, Аверина, Литвина и Савицкий обернулись и закрыли дверь, вопросительно на него посмотрели. Петя едва улыбался, ему нравилось, когда их так называли. Саша стояла возле друга и рыжей подруги, изумлённо хлопавшей голубыми глазищами.       — Хотел вам сказать, чтобы вы там не позорились, — он многозначительно посмотрел на Сашу, и та, скуксившись, всё же залилась стыдливой краской, как ни старалась выглядеть злой. Рутаков никому не рассказал о том, как она затряслась под налётом, и это её удивляло. — На рожон не лезьте. Приказов слушайтесь и думайте, прежде чем отдавать свои приказы.       Все усмехнулись, как один, и посмотрели на Рутакова. Он стоял спокойный, как в любой ситуации, скрестив руки на груди и полусидя на столе. Вид у него был привычно усталый, угольные глаза бегали от лица к лицу, губы, правда, не были сжаты в бесцветную полоску. Волосы, которые были зачёсаны назад, завтра он уже сострижёт.       — Не умрите там, — уже серьёзно сказал он, — и гадов прогоните.       «Квартет» прыснул и подошёл ближе к Рутакову.       — Спасибо за всё, — сказала Рита и протянула руку, чтобы пожать. Влад краешком губ улыбнулся и пожал её тонкую ручку.       — Спасибо, — повторил Петя и коротко обнялся с ним. Влад похлопал его по плечу, будто они были старыми друзьями, хотя от Пети проблем было едва ли меньше, чем от его черноволосой дурной подруги.       Лёша тоже пожал ему руку, почти ничего не сказав. А Саша, опустив глаза, как могла смело протянула ему руку, сжала его кисть как могла твёрдо и перестала дышать, когда он сжал её руку в ответ. Ладонь была горячая и шершавая, ей стоило больших сил оторвать свою руку от его, чтобы это не выглядело странно.       — Надеюсь, увидимся ещё, — под конец сказал он и увидел, как у Риты заплывают слезами глаза. Вернулась сентиментальная плакса-Аверина, и Влад с трудом удержался, чтобы не потрепать её по голове, как школьницу какую. — Не раскисать. Нормально всё будет.       Рита покивала, чувствуя, как краснеет нос и щиплет слезами глаза. Держать себя в руках становилось сложнее. Мир рушился, как карточный домик. Скоро они уедут из училища, с которым срослись за четыре года, уедут от Рутакова, к которому за учебный год привязались, уедут из родного города на фронт. Всё рушилось, и от этого становилось даже страшнее, чем от возможной пули в грудь.       — Идите, — Влад ещё раз взглянул на Литвину и, поймав на себе её взгляд, тут же посмотрел на Савицкого, который почти незаметно скривился. Рутакова это бы насмешило, но ни о чём, кроме послезавтрашнего поезда, он думать не мог.       — До свидания, — сказали они, и Аверина тихо добавила: — Я за вас помолюсь.       — Помолись, — усмехнулся он и проводил взглядом рыжую голову курсантки. Последней выходила Саша. Брюнетка украдкой обернулась на него, выходя из комнаты, и заметила, как он, передразнивая её, робко помахал ей рукой и беззлобно улыбнулся. Литвина, вспомнив, как махала ему рукой в день бомбардировки, смутилась и, сдвинув брови, глупо хихикнула. Она тоже махнула ему рукой, и он улыбнулся. — Пока, Литвина.       Дверь тихо хлопнула.       ***       Снова он стоял на перроне, слушая неразборчивый гул сотен людей вокруг. Было грустно уезжать, ему даже не было, с кем попрощаться. Никита уже был на фронте. Была мысль о Саше, но он отбрасывал её: кто он такой для неё?       Он сделал над глазами козырёк и взглянул на поезд, постепенно набивавшийся солдатами. Все были одинаковы, как под копирку, одеты одинаково, одинаково коротко подстрижены. Разве что лица разные были, да и те под кепками неразличимы почти.       Влад поправил сумку на плече и стал протискиваться вперёд, чтобы занять внутри место. Ехать чёртову неделю, целую гору времени тратить впустую, и он недовольно скривился. Самым паршивым было то, что у многих здесь были знакомые или хотя бы желание знакомиться, новоиспечённые солдаты уже сбивались в кучки. У Рутакова не было ни друзей, ни желания их заводить, поэтому неделю придётся проводить в изоляции от мира и событий.       — Товарищ старший лейтенант! — раздался пронзительный крик, когда Влад уже занёс ногу над ступенькой. Он узнал голос, но не поверил ушам. Кричала Аверина, растрёпанная, красная и запыхавшаяся. Она, не добежав до него пару шагов, согнулась пополам и, подперев руки об колени, задрала лохматую рыжую голову. Рутаков, чтобы не мешать людям, отошёл от лестницы и недоверчиво вздёрнул бровь. И что её принесло сюда?       — От метро бежала, — отмахнулась она и выпрямилась, убирая со лба прилипшие кудряшки. — Не могла не прийти.       Рита замотала головой и поднялась на носочки, а Влад всё стоял, ошарашенный и немного смущённый.       — Саша! — позвала она, перекрикивая толпу, и уже через несколько мгновений рядом показалась черноволосая голова Литвиной. Брюнетка плелась будто нехотя, делала вид, что приехала только за компанию, но на самом деле она бы поехала к нему и одна. Сгорела бы от стыда, закатила глаза бы, увидев его недоумение и услышав язвительные комментарии, но приехала бы.       Влад замер, как вкопанный, когда увидел, что она встала рядом и украдкой посмотрела на него. Не снится ему всё это?..       — Я вот… принесла, — сказала Аверина и достала из кармана какую-то тонкий шнурок с подвеской внизу, непонятным символом или знаком чего-то. — Оберег.       Влад не сдержался и прыснул. Беззлобно, лишь чуть-чуть насмехаясь над её суеверностью и верой во всякую бурду вроде оберегов и чудес. Вроде бы взрослая девушка, а в эту чушь верит!       — Я не верю в это, — Влад заулыбался сильнее, вспомнив, что примерно это же сказал Никита, когда Рита вешала ему крестик на шею. Рыжая удивлённо вздёрнула бровь и тоже грустно улыбнулась, потому что улыбка Рутакова пусть и была вещью редкой, но заразной.       — Возьмите. Потом ещё спасибо скажете.       Старлей, помотав головой, покорно протянул руку и с усмешкой взял это, клятвенно пообещав надеть, как только сядет в поезд. Саша стояла рядом, сжавшись, такая мрачная, будто у неё убили кого, и сжимала руки в кулаки в карманах куртки.       — За компанию пришла? — поддел Влад, и Саша вздрогнула, отвлёкшись от мысли. Он пихнул Ритин подарок в карман сумки и повернулся к Литвиной. Он почувствовал, что улыбается, как дурак, и не может перестать этого делать. Он был рад, что она пришла. Кислая, мрачная, но пришла же. — Угадал?       — Д-д… нет, — буркнула она и подняла на него глаза. Смотреть на его лицо стало непривычно — не было зализанных назад волос. Он подстригся коротко, даже лицо будто изменилось. Но взгляд остался тот же. Угольные глаза, сощурившись, смешливо на неё смотрели. Он совсем не боится уезжать на фронт? Почему он улыбается, совсем больной, что ли?       Она боялась его отпускать. В голову назойливо лезли дурные мысли. Казалось, что он обязательно умрёт. Возможно, это был обычный страх и паранойя, но она чувствовала, что была готова расплакаться. Она боялась, что он сядет на этот поезд и больше в её жизни не появится. Исчезнет и всё. От этой мысли становилось больно и страшно.       Когда она успела влюбиться?..       — Я тоже кое-что принесла, — сказала она и достала из кармана часы на цепочке, протянула их Рутакову. Он, подняв брови, взял их в руку. Они были ещё горячие от её руки, точь-в-точь такие же, как у него остались от Тёмы, только целые, новые и ходящие. — Подумала, что и от меня что-то должно быть.       Влад не знал, что ответить, поэтому молча положил часы в карман куртки и крепко сжал. Эти часы навеяли грустные мысли, и он не хотел, чтобы она повторила судьбу обладателя таких же часов, Тёмы. Подарок был неожиданный, но он знал, что эти часы в жизни из рук не выпустит.       — Спасибо.       Они стояли втроём молча. Саша безотрывно смотрела в его лицо, щурясь от позднего апрельского солнца, и нервно топала ногой. До отправки поезда пять минут. Возможно, ни она, ни Рита его больше не увидят. Саша нахмурилась и тряхнула головой, и Влад понял, о чём она думает. Эта мысль постоянно сидела в его голове.       — Скорее всего, вчетвером мы больше не увидимся здесь, — по-чёрному пошутил Влад, и Саша злобно взглянула на него из-под нахмуренных бровей. Он говорил про них троих и Никиту.       — На четвёртую пятницу, — буркнула Саша, споря. — Увидимся.       Влад усмехнулся и сжал в кармане подаренные часы. Рита заметила, как проступили костяшки из-под ткани его кармана, и чуть улыбнулась, видя, как грустно и скорбно Влад на неё смотрит.       — Я поеду, — сказал он со вздохом. Аверина, не сдержавшись, сделала к нему шаг и крепко обняла, прижавшись к Рутакову, как к родному брату. Он больше не их командир, да и не на службе они сейчас. Хотелось обнять на прощание, он ведь столько для них сделал.       Влад дёрнулся, когда почувствовал, как его облепила Рита и уткнулась лицом ему в грудь, и недоверчиво поднял бровь. Он помнил, как она шарахалась его ещё осенью, как белая, словно призрак, юркала мимо, боясь попасться ему на глаза, и как пряталась за Сашу при виде него. Почему-то он улыбнулся и обнял её в ответ, чувствуя, как она сильнее его стискивает.       Рита отпустила его, и он, потрепав её по волосам, повторил:       — Не раскисать.       Рыжая покивала и сморгнула слёзы, чтобы не портить момент. Саша стояла и мялась, как школьница, не зная, что делать. Молчать было неловко. Лезть с объятиями к нему? Боже упаси. Она умрёт от стыда и его колкостей. Хуже будет, если он вовсе рассмеётся и даже не обнимет.       Рутаков перехватил взгляд Авериной, стрелявшей глазами на Сашу, и почти невозмутимо поднял бровь. Рыжая, как апельсин, с намёком испепеляла его своими голубыми глазищами.       Она что, намекала ему её обнять?.. Нашла, чем заняться.       — Ну иди сюда, — сдался он и слегка протянул руки к брюнетке. Саша, сглотнув, посмотрела на протянутые руки, на раскрытые ладони. Посмотрела в непроглядно чёрные глаза, на поджатые будто от смущения губы. Сделала шаг к нему. Она сжалась и перестала дышать, почувствовав его горячие руки, обнимавшие её за плечи. Робко, трусливо обняла его, но вскоре сдалась и крепко прижалась к нему, обнимая его не по-девчачьи сильно. Она забывала, как дышать, от одной только мысли: он впервые её обнял. Рутаков обнимал крепко, наклоняясь к ней, и цеплялся пальцами за её плечи. Её растрёпанные ветром волосы щекотали его нос. А ещё он грудью чувствовал, как она рвано дышит, как неправильно и надрывно колотится её сердце, как она нервно сжимается под его руками, как она цепляется пальцами за его куртку.       — Обнимаете так, будто умирать собрались, — кисло пошутила она, гладя голову на его плечо. Она почувствовала его смешок почти в ухо, и прижалась ещё крепче.       — Будто разрешаешь, — он ухмыльнулся и, нагнувшись ниже, сказал на ухо, чтобы не услышала Рита: — До четвёртой пятницы.       Саша вздрогнула и, зажмурившись, сжала его сильнее.       Объятия были неправильные, всего на секунду дольше обычных объятий, товарищеских и дружеских. Эта лишняя секунда заставила Сашу задохнуться. Воздух, словно вата, набивался в лёгкие и застревал там, мешая дышать. Влад почувствовал, что объятия слишком долгие, на миг сжал её крепче и, выпрямившись, убрал руки от курсантки. Саша с трудом расцепила пальцы и отошла на шаг, не зная, куда спрятать глаза. В горле пересохло, язык и мысли заплетались, тело охватывала мелкая дрожь, а она стояла и смотрела на него, как дура, запоминая малейшие черты лица и впитывая его слова.       Пообещал, что вернётся. Вот пусть только попробует не вернуться.       — До встречи, — он махнул обеим рукой и, услышав нестройный ответ, с трудом развернулся и почти забежал в поезд, потому что оставалось меньше минуты до отправления. Уже заходя, он увидел, что Рита была почти в слезах и махала ему рукой, а Саша до сих пор смотрела на него и, кажется, даже не моргала, следила за каждым его жестом и совсем не улыбалась, даже не пыталась. И выглядела она тревожно, болезненно и разбито.       Влад, снова передразнив её жест, махнул ей рукой, и только это заставило её кисло улыбнуться. Она помахала ему рукой, и Влад, в последний раз взглянув на брюнетку, зашёл в вагон.       До четвёртой пятницы, Литвина.