Мёртвое сердце

      — Куда так пятую точку отставила? — рявкнул командир и треснул Сашу по спине палкой. Та рвано выдохнула от хлесткого удара и опустила зад, продолжая ползти под колючей проволокой. Она ужасно устала за день, руки и ноги уже не держали, ползла она из последних сил и, честно сказать, давно бы свалилась, если бы сзади её не подгоняли остальные. — Лучшая мишень для врага, Литвина!       Литвина мужественно терпела эти издёвки. Солнце нещадно палило, почти жарило её, ползшую по грязи с кучей сумок и автоматом. Пахло грязью, воняло так, что было нечем дышать. Кругом был дым, густой и смешанный с пеплом. Она выдохлась, со лба тёк солёный пот, заливавший глаза, а вся одежда, вся Саша были в противной грязи. Она надеялась, что на Востоке хоть чуть-чуть холоднее будет, иначе она там умрёт не от пули, а от жары.       Командир не щадил никого. Своего рода Рутаков в этом центре. Бил всех палками, драл глотку, пока орал, наказывал по самое не могу. Каждая живая душа его ненавидела и желала скорее уехать отсюда. А до этого оставалось недолго: электричка в Москву послезавтра. Ещё через день им дадут звания, распределят по фронтам и посадят на поезда. А через несколько недель они будут на настоящей войне. Возможно, также скоро и умрут.       В кубрик Саша почти вползла. Следом на постель рухнули остальные, только Петя ушёл умываться. Он вообще лицом в лужу грязи упал.       — Устала, — вздохнула Аверина и села, стала расплетать растрёпанные грязные косы, брезгливо держа пряди кончиками пальцев. Она морщилась и думала, что надо бы скорее в душ. — Зато послезавтра на денёк в Москву.       — Радость-то, — язвительно бросил Дианов.       Литвина усмехнулась и, взяв из полупустого ящика одежду, пошла в душ. Если она сейчас не окажется под струями холодного душа и не смоет с себя эту дрянь, то её вырвет.       Она вернулась через пятнадцать минут, умывшись, отмывшись и сменив одежду на чистую, отглаженную. Воды много тратить не разрешалось, но она уже приспособилась довольствоваться малым. Маленький обмылок, мало воды, постоянные перебои с электричеством, из-за чего периодически даже умыться нельзя… Привыкла уже. На фронте, должно быть, ещё хуже.       Они молча сидели в душной комнатке. Аверина, улыбаясь, перечитывала Никитины смс в телефоне и, наверное, думала, что ему написать. Рыжая почти никогда не оставляла телефона, всё ждала от него смс, звонков. Особенно ей нравилось, когда он писал бумажные письма — чаще всего просто так, у лётчиков почему-то со связью и телефонами было проще. Эти исписанные аккуратным почерком листки белой бумаги Рита складывала в несколько раз и носила везде с собой, постоянно перечитывая. Все её мысли занимал Никита.       Лёша уныло смотрел в потолок. Наверное, наслаждался последними вечерами, когда можно просто полежать, поплевать в потолок и подумать, о чём хочется. Он помнил слова Рутакова, что у них не будет времени ни на что, кроме выживания и войны, и старался запомнить каждую спокойную минутку.       Петя сидел на кровати и поглядывал на Сашу. Литвина перечитывала учебник по тактике, но судя по тому, как она долго сидела на каждой странице, мыслями она была далеко. Саша думала о Рутакове, о том смс, что он написал ей на телефон недавно. Почему-то это короткое «Жива?» вызвало у неё чуть ли не приступ. Она помнила, как заколотилось сердце, как перекрыло дыхание, как она заулыбалась, как дура, как потом перечитывала это смс, не зная, что ему ответить.       И ведь не всё равно ему. Не всё равно, жива она или мертва.       Она постоянно думала об этом смс. Отвечать на него было поздно, наверное, Рутаков всё узнал от брата. Но Саше так хотелось написать ему хоть что-нибудь. Глупость какую-нибудь. Спросить, как он. Но она боялась, что он или проигнорирует, или неправильно поймёт. Хотя, даже если он и подумает, что она по уши втрескалась, что волнуется за него больше, чем за себя, далеко от истины он не уйдёт.       Саша, подумав об этом, заалела и, тряхнув головой, принялась заново перечитывать абзац. На этой чёртовой странице она сидела уже минут пять, бегала глазами по строчкам туда-сюда и пыталась делать умное, сосредоточенное лицо.       — Саш, — позвал Петя. Литвина оторвалась от мыслей и, словно её застали за чем-то непотребным, снова покраснела. Трусливо подняла глаза на Петю и прикрыла учебник. — Пойдём прогуляемся?       Литвина удивлённо подняла брови и, прикинув, что уже успела отдохнуть, согласилась. В конце концов, когда она в следующий раз сможет без дела с ним погулять?       Петя не знал, куда её вести. Гулять по Клину их бы не пустили, потому что было поздно, а по территории здания было просто скучно. Но выбора особого не было, поэтому они уединились на какой-то косой обшарпанной лавке.       Савицкий долго молчал, собираясь с мыслями. В теории всё оказалось проще. Посадить Сашу на лавку, недолго впустую поболтать, а потом наконец признаться, что любишь её который год, сказать, какая она чудесная, красивая, весёлая, милая, и что он бы хоть сейчас на ней женился. Но сейчас он сидел и, будто школьник сопливый, не знал, с какой стороны подойти к разговору.       Он повернулся к ней и посмотрел на её полусонное лицо, освещённое ярким лунным светом, в болотно-зелёные задумчивые глаза, на пушистые ресницы, лениво поднимавшиеся и опускавшиеся. Красивая. Так и хочется поцеловать. Только это, наверное, будет слишком неожиданно и неприлично.       — Саш, — сказал он, и брюнетка повернулась к нему, вопросительно мотнула головой. Он чуть не задохнулся, когда осознал, что через несколько минут она уже будет знать о его чувствах и, возможно, даже чем-то ответит. Как же сложно выдавить из себя признание, когда молчал столько лет…       — Петя-я, — протянула она звонко, заметив, как он завис, смотря своими слегка испуганными карими глазами на неё. — Всё нормально? Ты что-то сказать хотел?       — Ну, — он запнулся, — я подумал, что стоит тебе кое-что сказать. Мало ли, что может случиться дальше. Да и времени может не быть.       Литвина нахмурилась и не на шутку перепугалась. Петя не имел склонностей драматизировать и преувеличивать, поэтому его мрачные слова её испугали. Может, случилось что? Болен? Да нет, они все были на медкомиссии, он здоров, как бык… Но что ещё могло случиться?       Ему стоило огромных усилий поднять глаза и, собравшись с духом, твёрдо сказать в лицо:       — Я тебя люблю.       Слова повисли в глухой ночной тишине вокруг. Несколько раз Литвина повторила их про себя, словно убеждаясь, что ей не послышалось.       Саша перестала дышать, глупо хлопая глазами. Сначала она чуть не засмеялась, подумав, что это либо глупая шутка, либо любовь чисто дружеского рода. Но, увидев серьёзный и полный надежды живой взгляд Пети, она поняла, что это совсем не весело. Он ни капли не шутит.       — Шутишь? — прежде звонкий голос резко стал тихим и опасливым. Она не отводила с его лица глаз и с огромной надеждой пыталась найти там хоть что-то, что могло намекнуть, что он шутит. Петя просто не мог в неё… влюбиться. Это даже не звучит. Они всю жизнь были, как брат с сестрой, говорили друг другу всё, что ни один парень в здравом уме не сказал бы девушке, что ни одна девушка в здравом уме не сказала бы парню. Они были друг другу самыми близкими людьми, друзьями, товарищами, однокурсниками, братом и сестрой, «сиамскими близнецами». Но… влюбляться?..       Неожиданно на ум пришёл Рутаков, и Саша чуть не застонала от того, как всё осложнилось. Она ведь ничем не сможет ответить Пете. Даже поцеловать его не сможет. Для неё это было всё равно, что поцеловаться с братом. Также неправильно и дико.       Петя пытался угадать её реакцию. Разве мог он её настолько этим ошарашить, чтобы на её лице, как сейчас, не было ни одной эмоции, кроме лёгкого шока? Она хлопала глазами, сидела неподвижно и не дыша, иногда отводила взгляд в сторону. Он впервые не понимал, о чём она думает, даже не догадывался. Ошарашена? Испугана? Может, злится? Что с ней?..       — С конца одиннадцатого класса люблю, — сказал он, почти выжимая из себя эти слова. Говорить мешал ком в горле, возникший от волнения. Его пугало, что Саша замерла где-то в своих мыслях. — Не вчера к этому пришёл. И я бы хотел, чтобы ты мне сейчас сказала, есть ли у тебя ко мне хоть что-то… похожее, чтобы не тянуть.       Литвина отошла от начального шока, вздохнула и немного расслабилась. Она вспомнила Рутакова. Его острый нос с крохотной горбинкой, непроницаемые угольные глаза с редкими ресницами, бледную-бледную горячую кожу. Его широкий лоб, на который постоянно падали короткие пряди, которые не удавалось зачесать назад. Его крепкие руки, длинные пальцы. Высокий рост, стройное тело. Взгляд, немного насмешливый, грустный и слегка злой, которым он постоянно смотрел вокруг. Вспомнила тот вечер, когда они разболтались на лавке, когда он почему-то поделился с ней тем, чем не делился ни с кем. Вспомнила его руку, крепко державшую её за запястье, его слегка взволнованное лицо, когда они были в том проклятом туннеле. И как он закрывал её собой. Как промывал от грязи руки, стискивая в ладонях её дрожащие пальцы. И улыбку его вспомнила. Такую красивую и искреннюю улыбку она не видела ни у кого. Когда он улыбался, Саша начинала краснеть и пялиться на него, как дура, чувствуя, как внутри всё связывается в тугой ком. И характер она его помнила. Рутаков — мрачный, израненный, хмурый, грубый, но это всё от его дерьмовой жизни. Он, наверное, самый понимающий, добрый и хороший из всех людей, которых она знала.       Ещё полгода назад она бы рассмеялась и покрутила бы пальцем у виска, скажи ей кто-нибудь, что она влюбится в Рутакова. А теперь она знала, что без Влада она не сможет жить, что её мысли постоянно крутятся вокруг старшего лейтенанта, что она любит его.       Не Петю.       — Петь, — выдавила она глухо и, поджав губы, помотала головой. Она не знала, что ей делать. Меньше всего на свете она хотела сделать больно Пете, потому что знала его с детства, почти столько же не отлипала от него дольше, чем на неделю. Потому что очень любила, как брата, как человека. И знала, что следующие её слова сделают ему очень больно. Соврать и сказать Савицкому, что она любит его, она не могла. Это было бы слишком подло и незаслуженно.       — Честно скажи, — почти взмолился он. Петя дураком не был и по её жалобному лицу, по выжатому обращению понял, что надеяться ему не на что. — Честно, Саш. Врать только не надо.       — Прости, — прошептала она, чувствуя, как глаза начинают щипать слёзы. Она видела, как мёртво стухли его глаза, как он отвёл взгляд в сторону, безвольно ссутулился. Отвернулся, прикрыв глаза, спрятался в тени от какого-то дерева. — Я не могу ответить тем же. Я тебя люблю, как друга, брата, но…       — Я понял, — резко ответил он, и Саша от его грубости вздрогнула. Хотелось выть. Ещё утром она думала, что они друг другу только лучшие друзья, что никогда и никто их них не влюбится в другого. Это всё очень осложняло, и больше всего Саша сейчас боялась, что он захочет перестать с ней общаться, просто бросит одну, оставит.       Савицкий закрыл ладонями лицо и растёр его. Он понимал, что надеяться ему было особо не на что. Саша вела себя с ним совершенно естественно, спокойно, как вела себя с Ритой, с мамой, с близкими. Это его влюблённость всё училище видело, даже Рутаков, которому любовные сопли побоку. Но Петя не ожидал, что это будет так больно и обидно. Он знал, что не первый красавец, что лицо у него грубоватое. Что недостатки у него есть, что он бывает грубым, вспыльчивым. Знал, что внешность у него на любителя. Считал, что Саше он не ровня. Но почему-то надеялся, что он хоть капельку ей симпатичен. Тогда бы и из этой капли можно было бы создать чувство. А она его любит «по-сестрински»…       Он осмелился посмотреть на неё только через несколько минут самобичевания, что вообще признался, что разрушил отношения, что рискнул. Чувствовал, что ему стало легче, что он больше не держит это в себе, но стало тяжелее, потому что он не знал, что теперь сделает Саша. Не сможет с ним общаться, потому что будет знать его к ней отношение?..       Литвина сидела, отвернув от него лицо, и не двигалась. Было слишком тихо, эта напряжённая тишина давила на обоих, но они продолжали молчать. Петя смотрел на её спину, на плечи, иногда двигавшиеся от её тяжёлых бесшумных вздохов.       — Теперь общаться со мной не сможешь? — спросил он, затаив дыхание. Услышал выстраданный стон. Саша повернулась к нему, и он в потускневшем лунном свете увидел, что у неё в глазах слёзы. Она кусала губы и нервно теребила застёжку куртки, болтавшуюся внизу.       — У меня к тебе такой же вопрос, — сглотнув, кисло усмехнулась она.       — Плачешь? — он отлип от спинки скамейки к нагнулся к ней, заглядывая в лицо. Щёки были сухие, но глаза краснели и заливались слезами.       — Пока нет.       Савицкий не знал, что делать. Раньше, оказывается, всё было проще. Подошёл, сгрёб в охапку и гладь, пока не перестанет плакать. И лучше ничего не говорить, потому что язык у него криво подвешен. А сейчас он даже не знал, можно ли её обнять, руку на плечо положить. Хоть как-нибудь коснуться.       Но всё равно обнял за плечи, притянув к себе. Литвина с трудом сдерживалась, чтобы не расплакаться, и он не знал, в чём причина слёз. Не может, но хочет перестать общаться? Не хочет, чтобы он её любил? Не хочет обижать?       — Я не хочу тебе больно делать, — прошептала она и пересела ближе к нему. Его рука крепко стискивала её плечо, а сам Петя наклонился к ней, говоря ей в ухо.       — Это лучше, чем врать, — он пожал плечами и обнял Сашу обеими руками, погладил по спине. Саше теперь всё казалось по-другому. Раньше его объятия и поглаживания казались братской лаской, а теперь она ощущала их по-другому. Поняла, что здорово ошибалась насчёт его чувств. Даже этот поцелуй в волосы, будто привычный, показался ей не таким, как раньше. Слишком влюблённым, что ли. — Не плачь только. И так тошно, прелесть моя, — он попытался сказать это язвительно, но вышло кисло и разбито. — У меня к тебе один вопрос.       Саша мотнула головой, стирая с глаз слёзы и пытаясь успокоиться. Она почти чувствовала, как ему больно. Это было слышно по разбитому голосу, глухому и хриплому, будто по нему проехалась машина. Даже видно по крепким объятиям и поцелуям, будто бы он думал, что обнимает её в последний раз, напоследок.       — Мы можем это забыть и дальше общаться, как раньше? — спросил он помертвевшим голосом. — Представим, что я тебе этого не говорил. Я больше ни словом, ни делом на свои чувства не намекну, если ты скажешь. А ты забудь, что я сказал.       — У тебя ещё осталось желание общаться, — отрешённо бросила она, удивившись. — Я просто думаю, как ты будешь…       — Переживу как-нибудь, куда денусь, — сказал он тихо, чувствуя, как Сашины руки трусливо, будто дрожа, ползут вверх по его спине и сцепляются сзади, заключая его в объятия. — Перебьюсь и буду в норме. Насчёт меня не волнуйся. Забыли?       Литвина покивала и, крепко стиснув его, устало положила голову ему на плечо. Может, этого не следовало делать сейчас, но он же предложил оставить всё, как было? А раньше она делала так часто.       — Могу ещё один вопрос задать? — спросил он. — Честно последний. И забыли тему.       — Давай, — ответила она, понимая, что хуже уже быть не может. В конце концов, она будет вправе не ответить, да? Она очень на это надеялась.       — А я тебе не нравлюсь, потому что это я или потому что тебе нравится кто-то другой?       Саша подавилась воздухом, и Петя почувствовал, как она мелко вздрогнула и сжалась, будто он её ударил. Савицкий по реакции догадался, что у неё на уме, и не знал, не будет ли лишним спрашивать дальше. Но любопытство зудело.       Литвина почувствовала, как щёки ненормально горят, обрадовалась, что Петя не видит её глупого лица. Говорить стало так сложно и больно, будто в глотку налили раскалённого свинца. Снова зажмурилась и подумала о Рутакове. Но не говорить же об этом Пете. Это его убьёт. Она влюбилась в старлея, который, может, и любви заслуживал меньше Пети, который был с Сашей половину жизни, прошёл с ней огонь, воду и медные трубы, который её всегда поддерживал и любил, чёрт возьми, четыре года.       — Хорошо, другой, — понял он. — Кто?       — Петя, — почти простонала она, качая головой. — Не надо.       — Я хочу знать, — твёрдо сказал он, а потом неожиданно усмехнулся. — Я его пальцем не трону, никому ничего не разболтаю, ты же меня знаешь.       На самом деле, он догадывался, кто это мог бы быть. Саша никогда бы не влюбилась в какую-нибудь безвольную тряпку, в несносного романтика или в того, у кого мозгов, как у ребёнка. Ей бы мог понравиться только кто-то сильный, умный, симпатичный и, главное, с характером. А ещё он помнил, как она в последнее время изменилась в отношении к… Рутакову. Чёрт возьми, нашла, в кого влюбляться.       Верить в это он не хотел и не мог, потому что помнил, как всё первое полугодие она за глаза поливала его грязью, колотила подушку, представляя на её месте лицо старлея. Помнил, как она шипела на него и как злилась от одного его вида. Савицкий упустил момент, когда её переклинило, и теперь не мог понять, как она умудрилась влюбиться в него.       Может, и не в него вовсе?..       — Я не люблю никого, — буркнула Саша из последних сил.       — Не ври, — попросил он. — Я вижу, что врёшь.       Литвина упёрто молчала, не убирая голову с его плеча. Сложно убедительно врать тому, кто тебя насквозь видит. Чертовски сложно.       Петя погладил её по спине и почувствовал, что она делает то же. Он знал, что ей ужасно жалко его, что она от этой жалости и от угрызений совести чуть не расплакалась, поэтому и гладил. Они закончат этот разговор и всё забудут. Он очень надеялся на это.       Просто узнает, кто его обошёл, и попытается забыть.       — Рутаков?       Литвина зажмурилась, спрашивая жизнь, за что ей всё это. Снова вздрогнула против воли, будто её пробило током, и Савицкий прижал её к себе сильнее, чувствуя, что она не знает, куда деться. Дышит часто и сбито, сжимается, будто прячась от Пети.       — Да или нет?       Саша тихо завыла. Как он мог её видеть так ясно? Он что, читает мысли? Как ему вообще в голову эта бредовая мысль пришла?       — Саша. Я заслужил, чтобы ты мне сказала правду, — снова попросил он. — Я могила, никто не узнает. Рутаков?       Литвина сдалась. Если он захочет, он добьётся своего. Он же никогда не рассказывал её секретов. И этот не расскажет. Она будет сгорать от стыда и жалости к Пете, когда расскажет ему. Будет долго мучиться с совестью, не в силах спокойно смотреть на разбитого друга.       Она покивала. Её разрывало на части. Она привыкла делиться с Савицким всем, но рассказать ему о том, что она впервые настолько серьёзно влюбилась, было выше её сил, неправильно, наверное. Она даже не представляла, как ему будет обидно и больно это услышать. Между ним и Рутаковым, появившимся в её жизни меньше года назад, половину знакомства с которым она ненавидела его, она выбрала старлея.       — Словами. Рутаков? — он хотел это услышать. Не потому что был мазохистом, это было не так. Ему было важно знать.       — Рутаков, — выдавила она, мучительно краснея и чувствуя, что вот-вот начнёт плакать. В такой отвратительной ситуации она ещё не бывала. — Прости, Петь.       Савицкий не подозревал, что её слова смогут так его ошарашить. Одно дело — гадать, он или не он; другое дело — от неё слышать, что она любит Рутакова. В голове не вязалось. Ему слабо представлялось, чтобы Саша, которая его терпеть не могла, Саша, решительная, бойкая и не влюбчивая, могла полюбить Рутакова. Они не представлялись ему вместе.       — Не извиняйся, — бросил он. Ему не представлялось, чтобы Саша могла испытывать мало-мальски нежные чувства к старлею. Он почувствовал, как сердце болезненно сжалось и пропустило пару ударов, когда он подумал, что Саша, наверное, хочет поцеловать Рутакова также, как Петя хочет поцеловать её. И, наверное, даже не только поцеловать.       Он скривился. В голову полезли отвратительные мысли. Представилось, как Рутаков её целует. Трогает, чёрт возьми.       Снова покривился. Он и раньше не особо тепло относился к Рутакову, но сейчас он стал ему до того неприятен, что захотелось разукрасить его насмешливое лицо. Только ради Саши он этого не сделает, потому что пообещал.       — Нашла ты себе, конечно, э, — он запнулся, не зная, каким синонимом заменить «лестные» эпитеты к Рутакову, — кандидата.       — Да, — усмехнулась она грустно. Они так и сидели, обнявшись, уже минут десять. У Литвиной всё затекло, но отпускать его и скидывать с себя его руки не хотелось. — Никому, пожалуйста.       — Конечно, — сказал он и покивал. — Я могила.       — Даже Рите, — попросила она, хотя подозревала, что подруга тоже видит её насквозь и знает, кем заняты её мысли. — Лёше тоже. Вообще никому.       — Даже себе вслух не повторю, — пообещал он и наконец отпустил её. Все те крохи оставшихся сил, которые он собрал, чтобы с улыбкой разойтись, вмиг рассыпались, когда он увидел, что Саша плачет. Слёзы было видно даже за тенью от густых волос, которые трепал прохладный ветер. — Ну что такое?       — Да плохо всё, — сказала она, удушливо всхлипнув. — Тебе больно сделала, обидела.       — Обо мне не думай, — напомнил он. Каждый раз, когда Саша плакала, у него болезненно сжималось сердце. Ему было всё равно, насколько она больно сделала ему. Главное, чтобы не страдала от этого сама, иначе ему будет больно вдвойне. — И плакать из-за этого не стоит. Ты сказала правду, на правду не обижаются. Всё нормально.       — Поедем на Восток скоро, скорее всего. А там и ты, и Рита, и Лёша, и… он умереть можете, — выдавила она и стёрла слёзы. — Я вас потерять не хочу.       — Назад дороги нет, — вздохнул он. — В феврале была, сейчас уже нет. Не волнуйся, не умрёт никто.       — Слабо верится.       Петя снова прижал её к себе и расцеловал в макушку. Он боялся что-нибудь не так сказать, расстроить её ещё больше, поэтому решил промолчать, и Саша была ему за это благодарна. Он только гладил её, укачивал и пытался успокоить, говоря, что всё будет хорошо. Слова Саше были не нужны, главное, что сейчас рядом был Петя, что он не отверг её несмотря на то, что она не ответила на его чувства.       Может, и будет всё хорошо. Может, и выживут все, и Пете скоро станет легче. Она молилась на это, потому что знала: пока страдает Петя, ей тоже будет плохо; если кто-то умрёт, она этого не выдержит. Только сейчас она начинала осознавать, что через несколько недель дороги она будет на Дальнем Востоке, куда её, скорее всего, отправят. И — боже, пожалуйста — пусть её отправят туда вместе с Петей и Ритой. Так ей будет проще и спокойнее.       А пока нужно успокоиться и собраться. Послезавтра электричка в Москву, если ничего не сорвётся от вражеских налётов. Там новобранцев быстро раскидают по фронтам, посадят на ближайшие эшелоны и… всё, война. Настоящая, совсем рядом, а не далёкая и почти незаметная для тех, кто в тылу. Там уже не будет дела до всего, кроме собственной жизни. Так Рутаков говорил.       — Пойдём, — оборвал мысли Петя, когда заметил, что подруга успокоилась. — Нужно хорошо выспаться.       Они встали. Без Петиных объятий Саше стало холодно и одиноко, даже ясное небо показалось пасмурным и страшным. Савицкий пошёл вперёд, иногда останавливаясь, чтобы подождать еле ковылявшую Сашу.       — Забыли? — спросил он в последний раз и протянул Литвиной мизинец. Саша, кисло усмехнувшись, сцепилась с ним мизинцем и покивала. Хочет, чтобы она забыла — она забудет и больше про это не напомнит ему.