Мёртвое сердце

      — Товарищ старший лейтенант.       В кривую убогую землянку, освещенную одной тусклой лампочкой, ввалился запыхавшийся солдат, отдал честь и, вытянувшись, как струна, стал ждать, пока Влад откинет в сторону карандаш с картами.       — Вас к себе товарищ майор вызывает, — доложился он.       Рутаков нахмурился. Если сюда приехал Ходарев, да ещё и с кучей солдат, то дело пахнет плохо. В последнее время всё больше войск стали перетягивать с Чукотки к Хабаровску и Владивостоку, это пугало и напрягало.       — Иду, — ответил Влад, и юный белобрысый мальчишка, которому и двадцати-то не было, спешно ретировался дальше по делам. Рутаков, устало зачесав пальцами волосы назад, надел куртку и пошёл к выходу. Дела шли отвратительно, каждый день умирали десятки и сотни солдат, на их место привозили новых, но те дохли ещё быстрее, потому что были по большей части сопливыми юнцами. Идти к товарищу майору Влад не хотел. Лично он его не знал. Знал только, что эта абстрактная фигура, майор Ходарев Василий Константинович, его прямой командир и он постоянно мечется с места на место.       Он узнал у проходивших мимо, где он обустроился, и пришёл к кривому старому дому, возле которого вместо сарая валялась груда поленьев и деревяшек. Прямое попадание вчера было, уничтожило часть запасов продовольствия.       Влад шёл, перепрыгивая через лужи, размывшие землю, чтобы не перемазаться. Кругом копошились солдаты, которые чинили землянки, дома, которые ещё можно починить, в которых можно заколотить дыры. Парни копали траншеи, разгружали полупустые ящики с едой и медикаментами, которые чудом удалось провезти сюда из соседних рот. Лекарства были нужны: вчера был налёт, и импровизированный лазарет в одном из полуразрушенных домов был переполнен. Медики уже не знали, чем помогать раненным, потому что бинты, обезболивающие кончались быстрее, чем их успевали привозить.       Влад прошёл мимо лазарета, стараясь не слушать крика и шума оттуда. Когда он шёл мимо, его всегда охватывало чувство не то жалости, не то вины за то, что он целый и здоровый, а они, почти дети, лежат там и воют от боли. Он мельком взглянул в окно, где увидел только смертельно замученную медсестру, делавшую перевязку солдату. Она с трудом держалась, чтобы не рухнуть от усталости, и, кажется, что-то говорила раненному.       Слушать шум из лазарета было невыносимо, и Влад, отведя глаза от окон, почти бегом добрёл до дома Ходарева, такого же унылого, убогого и кривого, как его жизнь сейчас.       Влада пропустили без оговорок. Так случилось, что сейчас Влад был один из старших по званию, кто здесь остался после вчерашнего, и его многие здесь знали в лицо. Вероятно, поэтому его и вызвали.       Он подошёл к комнате, куда ему сказали идти и, постучавшись, вошёл.       — Старший лейтенант Рутаков, — он отдал честь и пристально присмотрелся к Ходареву. Отчего-то майор показался его давним знакомым, хотя у него в жизни не было людей, хотя бы отдалённо похожих на него. Майор был достаточно полным, но с гордой осанкой, мощной мускулатурой, властным взглядом. От него веяло строгостью, несгибаемостью и решимостью, словно война для него — дело привычное. Между редких бровей засела глубокая складка, лоб был весь в мелких морщинах, хотя вряд ли Ходареву больше сорока с лишним. Яйцевидное лицо было всё в родинках и родимых пятнах, грязное и уставшее. Его зоркий взгляд быстро окинул Рутакова, будто оценивая, и, кажется, майор остался относительно доволен. Он захлопнул какую-то папку и, откинув её в сторону, придирчиво посмотрел в лицо Рутакова. Ходарев заметил, что взгляд у Влада был такой, будто он воевал десятый год без продыху и отпусков, будто видел в этой жизни всё плохое, что только можно увидеть, и почему-то проникся к нему непонятным доверием.       Он встал с потрёпанного стула и, обойдя стол, пожал Владу руку.       — Ходарев Василий Константинович, — сказал он.       — По какому поводу вызывали, товарищ майор? — спросил Влад, с приглашения садясь на стул. Ходарев, почесав темноволосую голову пухлой рукой, вздохнул.       — Говорят, гнило у вас тут всё, — сказал он. Голос у него был тихий и низкий, но такой властный и грозный, что Влад переставал чувствовать себя уверенно.       — Отвратительно, — поддакнул Влад. — Лекарств нет практически, так, иногда тащим по соседям, у кого есть. С едой всё не так плохо. Американцы близко, а хотя бы обороняться нечем, что уж о контратаке говорить.       — Нас скоро отрезать могут, — сказал майор и ткнул Владу на карту, на узкий «перешеек» от Хабаровска до Советской Гавани. — Американцы пытаются город захватить. Если у них это выйдет, то мы здесь окажемся в котле. Перебьют всех.       — Наслышан, — сухо ответил Влад. — Вы хотите нас отсюда туда переправить, товарищ майор?       Рутакову уже было всё равно, куда ехать. Шансы умереть везде равны: что здесь, посреди леса, что там, в полыхающем городе, где каждый день идут сражения. Если суждено ему выжить, то он выживет везде, даже в самом аду. Суждено умереть — умрёт хоть от гриппа.       Его успокаивало, что Саши в этом аду нет. Она ещё в Клину, там спокойно, это достаточно глубокий тыл. Разве что налёты бывают, но что такое пара просочившихся самолётов в сравнении с тем, что творится здесь?       — Что вы! — возмутился он. — Нельзя. Если мы оставим всё здесь на волю американцев, они перекроют нам трассы до Владивостока, и тогда точно каюк. Им нельзя дать выйти на дороги, которые в сотне километров за нами.       — То есть, остаёмся здесь? — Влад уже не знал, что хуже. Сидеть здесь, где тише и спокойнее, но без лекарств, с перебоями в связи, или быть в Хабаровске, под постоянным огнём врага, но хоть с какой-то связью с внешним миром, с возможностью отхода на север без попадания в западню.       — Да. Поступила информация, что американцы готовят со дня на день наступление. Завтра сюда прибудет пополнение, надеюсь, это хоть немного поможет, — сказал Ходарев будто сокрушённо. Казалось, что он знал, что дело бестолковое, гиблое, что трассы всё равно захватят, что здесь всех убьют. Влад понадеялся, что у него просто паранойя и ему этот упаднический дух мерещится.       — Помогать нам никто не спешит, я так понял? — уныло спросил Влад. Он имел ввиду иностранных союзников, которые, ко всеобщему удивлению, лезть в происходящее не спешили.       — Пока нет, — ответил он резко, хлопнул ладонью по столу и скривился, будто хотел сплюнуть. — Поблагодарим хоть, что не против нас воюют.       Рутаков мрачно улыбнулся. Что правда, то правда.       — К себе нас они не пустят, если нас в угол загонят, да? — Влад понимал, что кормит себя пустыми надеждами. На войне нельзя ни на что рассчитывать, кроме себя. Если им помогут в ближайшее время — это будет спасительное чудо. Но уповать на поддержку союзников и надеяться только на неё глупо, он это понимал. Никому не захочется лезть в разгоравшуюся мировую войну.       — Постараемся, чтобы нас туда не загнали, — сказал майор строго. — Будьте наготове.       — Вы тоже будете здесь, товарищ майор?       — До последнего.       Прозвучало похоронно, и Влад совсем сник. Стиснул в кулаке Сашины часы и подумал, как хорошо, что её здесь нет. Может быть, её вообще на Запад отправят. Оттуда только самолёты летают сейчас, ей только границы с земли сторожить бы пришлось. Это было бы чудесно, он бы не переживал за неё так.       — Жизнеутверждающе, — хмыкнул Влад, будто забывшись, что говорит с командиром. Ходарев ухмыльнулся. — Я могу идти, товарищ м…       — Идите, — перебил майор и махнул рукой с кривыми пальцами на дверь.       Влад встал, отдал честь и спешно вышел. Он шёл к своему взводу, чтобы предупредить этих пустоголовых идиотов, чтобы были готовы. Он терпеть не мог этих парней, потому что головы у них были дурные до невозможного. Они лезли везде, где надо и не надо, совались в опасные места без приказа, излишне «геройствовали», хотя Влад бы назвал это просто глупостью. Всем им было по двадцать лет, половина из этой кучки была знакома ещё до прибытия сюда. Рутаков орал на них, злился, наказывал практически ежедневно, пытаясь добиться от них беспрекословной дисциплины, и невольно сравнивал эту кучку со своим московским взводом. Эти были даже тупее, совсем не чувствовали смертельной опасности, будто у них отключился инстинкт самосохранения. Им лишь бы убить побольше вражеских солдат, а о том, что они могут пострадать, они не думали. Рутакова удивляло только, что вся эта кучка до си пор была цела и за месяц ни разу не попала в лазарет. Причём их собственная везучесть только раззадоривала, и это выводило Влада из себя.       Ребята, столпившиеся огромной кучей в самой просторной землянке, какую нашли, шумно галдели и подъедали запасы, потому что сегодня обед был уж очень скудный.       Старлей не хотел с ними даже разговаривать, поэтому только на минуту зашёл к ним, сказал, что завтра-послезавтра, скорее всего, опять американцы замаячат, и ушёл к себе.       Он думал о своём «московском» взводе. Скоро они приедут в Москву, там их раскидают по фронтам. Литвина, возможно, окажется скоро на Дальнем Востоке, и Влад с ужасом замечал за собой, что скорее дал бы врагу расстрелять себя, только бы Сашу сюда не отправили, только бы её не убили и не ранили.       Он по ней скучал. Никогда бы не подумал, что месяц без какого-то человека может стать такой пыткой для него. Он годами обходился без родного отца, месяцами не виделся с братом, которого любил до больной привязанности. Пережил десятки смертей товарищей и друзей. А месяц без Саши не может. Об этом даже думать было смешно: всё бы отдал, чтобы ещё раз её обнять, как на вокзале, почувствовать её руки на себе, голову на плече; чтобы ещё раз подержать за руки, как после первой московской бомбёжки, потрогать её нежную кожу. Наверное, увидь он её сейчас, обнял бы так, что переломал бы все кости. Поцеловал бы, наверное. Он не знал точно, что бы сделал, но понимал, что скучает по ней и часы её почти из рук не выпускает, носит то в кармане, то на шее.       Владу долго не спалось. Когда же уснуть удалось, он не смог проспать и четырёх часов. На часах не было и шести утра, но он, собравшись и одевшись, вышел из землянки на улицу. Многие спали, как убитые, пытаясь наспаться на несколько дней вперёд, пока есть возможность, но кто-то охранял и бдительно смотрел вокруг, чтобы, случись что, быстро поднять тревогу.       Влад отошёл неглубоко в лес и присел на влажную от росы траву. Кругом был лёгкий туман, холодивший кожу, солнце стремительно вставало из-за горизонта. Первые лучи солнца скользили по земле и деревьям и крадучись подбирались к Владу. Он сквозь полуприкрытые глаза смотрел вокруг и думал, насколько тихим и мирным кажется всё сейчас. Будто и нет никакой войны, никаких американцев в десятке километров отсюда, топчущих встречавшиеся сёла и городки.       Было неправильно тихо, даже птицы ещё спали. Изредка бывали порывы ветра, из-за которых тихо шелестели листья на деревьях. А в остальном было мертвенно тихо. Даже не верилось, что через пару часов эта крохотная полянка посреди густого темного леса может быть завалена трупами и стонущими раненными, залита кровью.       Влад опустился на траву и, лёжа на небольшом склоне, достал из-под рубашки Сашины часы на цепочке, надетой на шею. Стал раскачивать их перед лицом и думать, как она сейчас. Он понимал, что об этом глупо думать, когда она в безопасности, ещё даже в Москву, наверное, не приехала, а он здесь. В любой момент из-за вон тех деревьев может раздаться пальба, и ему прострелят грудь.       Но он всё равно думал, что с Сашей. Звонить не решался, хотя понимал, насколько глупо страдать этим бредом практически в тридцать лет, как подросток какой. Раз двадцать пытался пересилить себя и написать смс, но любое сообщение казалось ему глупым. Он пообещал себе, что завтра напишет ей, когда она уже будет знать, куда её отправят. Хотя бы повод будет написать.       Он следил за часами, как за маятником, и временами усмехался.       Как же он по ней, чёрт возьми, скучал. Невыносимо скучал и хотел обнять.       ***       — Драная сука, — прошипел Никита и еле-еле увернулся от очередного выстрела. На этот раз ему крупно повезло. Враг мог крупно повредить правое крыло, и тогда бы истребитель Никиты точно рухнул вниз.       Блондин был в шоке, не знал, где враг успел понабрать таких опытных пилотов, потому что, когда он был несколько лет назад в Штатах, там ему ничего удивительного не показали. Самолёты как самолёты, пилоты как пилоты.       А эти уж слишком опытные. Никита изворачивался, как мог, чтобы его не сбили, потому что знал, что сейчас каждый хороший истребитель и пилот на счету, параллельно пытаясь сбить хоть кого-нибудь. Он знал, что каждый сбитый вражеский самолёт — десятки спасённых жизней там, внизу. Возможно, в этот раз спасённым окажется Влад.       Ему казалось, он глохнет от шума вокруг. Не было дела уже ни до чего. Только бы увернуться, только бы сейчас не умереть. Нужно убить как можно больше врагов, ещё рано умирать.       Никита ругался через слово, будто это помогало ему успокоиться. Он метался взглядом с прибора на прибор, думал, выпускать ли последнее, что у него осталось, чтобы сбить у себя с хвоста врага, и не слышал, что ему кричали по связи другие пилоты. На чью-то помощь он особо не рассчитывал. Нескольких уже сбили, ещё несколько летают на остатках топлива и пытаются сбить с хвоста врагов, чтобы улететь на аэродром.       — Ну твою мать, — почти простонал он, со всей силы оттягивая штурвал на себя и уклоняясь от очередного вражеского удара. У него гудела голова от шума и резких перепадов высоты. Этот урод позади летал за ним уже минут десять, Никита не знал, как его сбить. У врага-то, видимо, снарядов и топлива много, а вот у Никиты практически всё на нуле.       Блондин прицелился, и уже через пару секунд сбитый вражеский бомбардировщик, на миг остановившись, стал падать вниз на большой скорости. Внизу раздался взрыв, Никита не уследил, катапультировался ли пилот, но главным было, что внизу его прикончат точно. Американский самолёт полыхал, пуская в небо огромный столб угольно-чёрного дыма, пахнущего отвратительной гарью и топливом, и Никита, пролетев через этот столб, даже внутри кабины пилота почувствовал этот удушающий запах.       Никита увидел на радарах, что враг летит прямо за ним, почти вплотную, и чуть не отдал богу душу от страха, потому что знал, что сейчас по нему выпустят какую-нибудь очередную дрянь, которая разнесёт истребитель в щепки.       Блондин дёрнул штурвал и стал резко снижать высоту, но этого не потребовалось. Уже через несколько вражеский истребитель оказался с пробитым крылом и, плюнув на Никиту, стал резко убавлять в высоте. Пилот, вероятно, пытался плавно посадить самолёт, но летела эта пробитая посудина на последнем издыхании. С последнего километра высоты она просто падала.       Никита, поняв, что сейчас выжил только благодаря вон тому чуду в небольшом российском самолёте, судорожно выдохнул и снова стал подниматься выше. Он бы и подал какой-нибудь сигнал тому пилоту, но всё, что могло ещё мигать и светить, у него было в полудохлом состоянии. Надо бы его найти, подумал он и, оценив, что долго летать он не сможет, решил срочно лететь на дозаправку, получать боеприпасы.       ***       Другой пилот сменил Никиту только через три часа, когда блондин, вернувшись на аэродром, чуть не свалился от усталости на взлётную полосу. Рутакова пустили отдыхать, похвалив за хорошую работу.       Никита ввалился в кубрик полумёртвый. Возле небольшого аэродрома было непонятного предназначения здание, которое давно переделали в «общежитие» для пилотов, механиков и всех прочих. В каждую комнату пихали по три, а то и по четыре кривые кровати, так что протиснуться там было сложно. Но после трёх вылетов подряд Никита был готов спать в самом аду.       Упав на жёсткую кровать, он взял в руку телефон. Рита звонила семнадцать раз, и блондин улыбнулся, скинул блокировку телефона и стал звонить ей. Сейчас придётся наврать, что всё нормально, чтобы не сеять упаднические настроения у будущих новобранцев и не попасть под трибунал за это. У него уже заплетался язык, мысли путались, но, стоило ему услышать голос Риты, голова будто прояснилась.       — Никита! — почти крикнула она в трубку. — Где ты так долго был?!       — И тебе привет, — шепнул он, видимо, слишком устало, потому что Аверина набросилась с расспросами:       — С тобой всё хорошо? Почему голос такой странный?       — Устал просто, — постарался ответить он бодрее, в голос. — Весь день летал, сил нет. Со мной всё хорошо.       — Я переживала.       Никита это слышал. Такой голос у неё бывал после того, как она поплачет. Тихий, немного срывающийся. А ещё она часто вздыхала и шмыгала носом.       — Не нужно. Я же говорил, что могу не отвечать по полдня, — напомнил он, продолжая улыбаться. — Это нормально, ничего страшного.       — Всё равно страшно, — заспорила она и снова шмыгнула носом.       — Вы где? В Москве уже? — спросил он, вдруг вспомнив, что сегодня у девушки должна была быть электричка из Клина.       — Да, — ответила она.       — Вы уже знаете, куда вас отправят? — спросил он осторожно. Он вообще не хотел, чтобы она совалась на фронт, даже в самую спокойную его часть, потому что и там люди гибнут. Он помнил, какой скандал был, когда он узнал, что Рита собирается ехать на войну. Они тогда орали друг на друга полдня, он привёл ей сотню аргументов «против», но твердолобая Рита не послушала его, и ему оставалось только надеяться, что её пошлют в места потише. Девчонка, всё-таки.       — Не-а, — ответила она уже звонче и спокойнее. — Завтра утром должны сказать. А вечером поедем, если ничего не сорвётся.       Блондин недовольно скривил губы и затих, а следом также тяжело замолчала Рита. Оба не знали, что сказать.       — А я теперь младший лейтенант, — весело сказала она наконец, и пилот почувствовал, будто она улыбается на том конце провода. Никита почему-то захотел смеяться, но от усталости лишь издал покашливание, отдалённо похожее на смех. Улыбнулся. — Круто, правда?       — Да не очень, — усмехнулся он. — У нас теперь одно звание, я уже не кажусь таким крутым, да?       Рита посмеялась и что-то ответила про то, что он для неё все равно самый-самый.       — Как ты там? — спросил он и посмотрел на обшарпанный потолок. На соседней кровати, храпя, дрых другой пилот.       — Нормально. Я стрелять лучше стала, Саша вообще в десятку попадает с первой попытки, — гордясь за себя и подругу, ответила она. — Лучше скажи, как ты? Плохо всё там?       Никита сглотнул.       — Не знаю, можно ли говорить слово «нормально» сейчас, но… не так плохо, как могло бы быть, — соврал он. — Летаю много. Влад говорит, что сносно, у него похуже бывало. Так что не бойся.       — И не боюсь, — её голос снова стал тише и надрывнее. — Скучаю по тебе очень.       — И я по тебе, — ответил он нежным шёпотом. — Люблю очень.       — И я, — всхлипнула она и поцеловала телефон, он понял это по тихому чмоканию. — Скорее бы увидеться.       — Да, — вздохнул он. — Увидимся. Главное пережить весь этот кошмар.       Рита не ответила, только шмыгнула носом. Никита смотрел в потолок и крутил между пальцев подаренный ею крестик, думая, что будет делать, когда они увидятся. Ему слабо представлялась встреча. Он не видел Риту больше двух месяцев и ужасно скучал, хоть вой и на стенку лезь. Но ему повезло — здесь практически всегда были электричество, возможность зарядить телефон и связь, поэтому с Ритой он говорил почти каждый день. Это спасало его от окончательного срыва.       — Я пойду. Нас с Петей зовут, — встрепенулась вдруг она. — Позвоню ещё завтра, как с делами разберусь и в поезд сяду.       — Хорошо, буду ждать. Люблю тебя, спокойной ночи.       Она ответила и, пообещав расцеловать, как увидит, сбросила трубку. Резко стало одиноко и грустно, мир посерел, всё стало пустым звуком и таким мрачным, что хоть вешайся. Он не хотел быть здесь. Блондин был готов бросить полёты, авиацию и всё, что с этим связано, как бы это ни любил, если бы ему разрешили бросить, и поехать сейчас с ней, чтобы всегда быть рядом, а не оставлять её одну, беззащитную и слабую, перед врагом.       Он откинул телефон на тумбочку и, взглянув на храпящего и усталого соседа, решил последовать его примеру, пока опять не подняли для вылетов. От усталости ему уже несколько недель ничего не снилось, только чёрная пустота перед глазами да изредка весёлая Аверина, которую он обнимал и расцеловывал.