Мёртвое сердце

      Саша стояла перед зеркалом и смотрелась в него. Она еле узнавала себя. От дикой усталости появились лёгкие синие круги вокруг глаз, которые она надеялась отоспать по дороге на фронт. Глаза будто заволокло сонной пеленой. Любая улыбка выходила кислой и не улыбкой вовсе, как ни растягивай губы. Кожа побелела. Еда стала портиться и сбавлять в объёмах, и от этого Саша немного похудела, лицо будто вытянулось и стало чуть взрослее. Пожалуй, всё, что она ещё узнавала — густую копну чёрных волос по пояс. Но и ту нужно было состричь, потому что у неё вряд ли будет на фронте время возиться с волосами, мыть их, заплетать. О шампунях, какие она ещё кое-как находит здесь, и речи нет.       Она поднесла ножницы к волосам и примерилась, где срезать. По подбородок? По плечи? По лопатки?       В любом случае, по пояс их уже не оставишь, а рука не поднималась резать. Она растила их ещё со школы, было жалко.       Скрипнула дверь, и в пустой холодный зал вошёл Петя. Литвина чуть не рассмеялась, когда увидела его. Он коротко подстригся и, честно сказать, слишком короткие стрижки ему были не к лицу. Оно становилось ещё более угловатым и грубым.       — Да, я знаю, не фонтан, — с порога сказал он, улыбаясь. Саша отвернулась от него, но в зеркале всё равно видела его отражение и улыбалась.       — Младший лейтенант, — тихо напела она и, глупо хихикая, развернулась к нему, держа в руках ножницы. — Мальчик молодой.       Савицкий усмехнулся и подошёл к ней. Литвина на короткие секунды стала похожа на себя прежнюю, напевая эту старую идиотскую песню, которую ему сегодня раз пятнадцать уже напела Рита.       — Помоги это обрезать, — попросила она, протягивая ему ножницы. — У меня рука не поднимается.       Петя принял ножницы и изогнул бровь, прикидывая, каково ей будет с волосами раза в два короче. Он-то привык видеть её с длинными волосами, с тяжёлым пучком на голове. А с каре она ему вовсе не представлялась.       — В парикмахерскую я не попаду, почти всё закрыто. А что открыто, то набито, — она пожала плечами и повернулась к нему спиной. На тяжёлом выдохе сказала: — Режь.       — Где?       — Чуть длиннее, чем по плечи, — сказала она. Так будет можно заколоть в хвост. И путаться, лезть на лицо не будут, и мыть их проще, и в дороге за сучья, листья и всё подряд цепляться не будут.       Савицкий взял в руки её мягкие волосы, несколько раз расчесал их пальцами. Не столько чтобы расчесать, сколько чтобы лишний раз её коснуться. Пальцы путались в густых волосах, и Саша тихо посмеивалась.       — Режь уже. Не растягивай эту пытку.       Петя прикинул, что резать волосы в зале не лучшая идея, и повёл её в ванную, чтобы срезать сразу в раковину.       Когда он занёс ножницы, Саша зажмурилась. Услышала металлический лязг, противный и скрипучий, и боязливо приоткрыла глаз. Справа часть волос уже была сострижена, и она присмотрелась. Оказалось не так плохо, как она представляла, но до рези в глазах непривычно, будто она не только волосы срезала, но и лицо изменила. Оно стало казаться длиннее, болотные глаза, и без того большие, стали казаться огромными, почти на пол-лица.       Савицкий резал долго, наверное, минут пять, и старался не смотреть в зеркало, чтобы не видеть раньше времени. Боялся её не узнать.       Когда он отложил ножницы на раковину, Саша потрясла головой, слегка растрепав уложенные волосы, и с вопросом посмотрела на Петю. Улыбнулась, когда он ненадолго завис, смотря на ровно срезанные концы, на её лицо, которое стало казаться другим.       — Ну как? — спросила она.       Казалось, у него мир перед глазами перевернулся, но он одобрительно покивал и тихо сказал:       — Хоть под мальчика стригись, всё равно красиво будет.       Саша грустно улыбнулась и посмотрела на длинные срезанные волосы. Долго же ей придётся их отращивать…       — Нужно ехать, товарищ младший лейтенант, — усмехнулась она, посмотрев на часы на тонком запястье. — Поезд скоро.       ***       Первые дни июня превзошли все климатические рекорды. После ужасно холодной и снежной зимы приходило жаркое засушливое лето, и люди на перроне были одеты по минимуму. Одни новобранцы жарились в форме и закрывали от солнца козырьками сощуренные глаза.       Саша, Лёша и Рита стояли в стороне, смотря, как Петя неохотно прощается с родителями. Он умолял их не приезжать, но они всё равно приехали на переполненный перрон и стали обнимать, крестить и просить Петю обязательно вернуться. Они уже потеряли одного сына, потери второго, казалось, не пережили бы. Мать Савицкого стояла и, плача, причитала, какой ужас и кошмар творится, за что они (видимо, власти) забирают их сына. Петя стоически молчал и слушал это, пряча глаза и ёжась в объятиях отца. Он их любил, конечно, но ненавидел долгие слезливые прощания, они вселяли уверенность, что ему не суждено вернуться, и он погружался в мрачные страшные мысли.       Саша с Ритой одиноко стояли в стороне. Аверина еле сдерживалась, чтобы не расплакаться, потому что знала, что к ней даже некому приехать, родители давно мертвы, а она — одинока. Отвратительное чувство одиночества проедало дыру в груди, но Саша стояла и пыталась увлечь её пустой болтовнёй, отвлечь от взглядов в сторону Пети. Рита завидовала ему, не понимала, почему он так холоден с родителями, и отдала бы всё, чтобы хоть на минуточку обнять маму с папой.       А Лёша грустно смотрел на Риту и безуспешно пытался обнять, успокоить. Аверина только скидывала руки и, казалось, ещё сильнее начинала киснуть. У Дианова родители были в Мурманске, попрощаться с ним тоже никто не приехал, и ему тоже было одиноко и грустно.       Саша чувствовала себя немного лучше, чем друзья. Мать, отчим и сестра были в Челябинске, теснились с роднёй отчима в тесной квартире, но жили, по их словам, неплохо, в безопасности. Это её успокаивало.       Савицкий, напоследок поцеловав мать с отцом, пошёл к девчонкам и Дианову. Его родители добрались и до Саши с Ритой, которых знали, когда они были маленькими девочками, расцеловали обеих, перекрестили и, обняв Лёшу и пожелав всем удачи, отпустили вслед за сыном.       Искать свободное место в теплушках не пришлось долго, они приехали достаточно рано и заняли более-менее удобные места возле окон. Так от палящего солнца и летнего июньского зноя спасёт хотя бы ветер. Присев на пол, Петя облегчённо выдохнул. Самая тяжёлая часть дня — прощание с родителями — позади. Теперь до Дальнего Востока доехать бы без проблем. Неделя с лишним пути через всю Россию в вагоне с кучкой таких же новобранцев. Савицкий лениво осмотрелся вокруг. Для офицерского состава были отдельные вагоны, чуть получше, чем у рядовых, и менее набитые.       Всех четверых начинала охватывать боязнь будущего или, точнее, его отсутствия. Увереннее всех держался, наверное, Савицкий, потому что он давно настроился на самые худшие сценарии и ехал туда с одной только целью — отомстить за Диму и защитить то, что у него ещё осталось. Рита стойко держалась и своим хладнокровным лицом вселяла уверенность даже в Сашу, которая внезапно растеряла всю бесстрашность. Лёша старался ни о чём не думать и просто сидеть, смотря на товарищей. Знал: начнёт думать — забоится. Страх и паника ни к чему, когда уже ничего не изменишь.       ***       К половине третьего ночи, когда Саша крепко спала на плече у Риты, читавшей от бессонницы книгу, раздался тихий звонок телефона. Литвина едва услышала его через мерный стук колёс и тихие перешёптывания двух лейтенантов неподалёку. Сон не желал уходить, но Саша заставила себя разлепить глаза, когда подумала, что это смс, возможно, от родителей. Она наугад нырнула рукой в карман и выудила мобильник. Яркая подсветка экрана ослепила глаза, и Саша сначала глазам не поверила, когда увидела, что смс от Рутакова.       Сердце ёкнуло, и Саша, вздрогнув, резко села и открыла сообщение. Рита, увидев, что подруга проснулась, попыталась заглянуть в телефон, но, увидев, что Литвина прячет экран, отстала от неё, углубившись в чтение.       «Куда вас отправили?».       Три слова, а Саша уже улыбалась, как дура, и стискивала телефон, чудом держась, чтобы его не расцеловать.       Петя, услышав шевеления слева, тоже проснулся и взглянул на брюнетку. Она широко открытыми и блестящими глазами безотрывно смотрела на экран, пальцы зависли над клавиатурой. Она кусала губу и, видимо, зависла глубоко в своих мыслях. Улыбалась.       Савицкий нахмурился и закрыл глаза. Догадывался, кто мог написать, вызвав у Саши такую реакцию, и даже думать об этом не хотел. Невыносимо.       Саша не знала, что ответить. Один ответ казался слишком официальным, другой — развязным, третий — глупым. Не находилось слов, и она долго сидела перед экраном. Гадала, почему он не спит так поздно, пока не додумалась, что на Дальнем Востоке уже давно утро.       «Меня, Аверину, Савицкого и Дианова чуть южнее Волочаевки, тоже на Дальний. Полевого на Чукотку. Вершинина и Уткина к Выборгу. Про остальных не знаю», — ответила она.       Саша заглядывала в телефон каждый полчаса, прислушивалась, не издаст ли мобильник тихого писка, но ответа не последовало. Она не знала, что это могло бы значить. Расстроился? Разозлился? Или, что вряд ли, рад? Может, не прочитал ещё?       Она знала, что их везут туда на случай, если Хабаровск всё же не удастся отбить и придётся хоть чем-то тормозить американцев, даже такими малыми силами. Это было грустно осознавать, что в собственную победу командующие настолько не верят, что уже расставляют силы позади фронта. Ей казалось, что она что-то вроде пушечного мяса, которое должно будет тормозить врагов, оттягивать время в ожидании чуда или окончательного проигрыша.       Ответа не было и на следующий день, и потом. Мобильник молчал. Изредка писали мать или отчим, а больше никто. Батарейка садилась. Сашу разъедали тревожные мысли, половину ночей она не спала, думая, что будет дальше, что сейчас происходит на фронте. Почему не отвечает Рутаков, прибить бы его.       А между тем поезд стремительно нёсся к станции «Волочаевка-1», где их должны были забрать и отвезти несколько южнее, в лес. Неделя в поезде пронеслась за мыслями и разговорами практически незаметно для Риты, и тянулась очень долго для остальных троих, которым этот вагон и дорога осточертели. Все были на нервах, а особенно простые солдаты, которые не проходили такой подготовки, какая была у бывшего взвода Рутакова и остальных курсантов военных училищ.       Саша выбралась из поезда на платформу как узник из темницы и, глубоко вдохнув тёплый июньский воздух, чуть влажный от недавнего дождя, стала осматриваться вокруг. Она ожидала увидеть глухую деревеньку возле железнодорожной станции, но не ожидала, что здесь будет настолько тихо и глухо. Казалось, будто здесь лет пятнадцать никто не живёт. Стояли старые избы, как из конца девятнадцатого века, машин вроде старой «Волги» было по пальцам пересчитать. Самыми новыми зданиями здесь были крохотный продуктовый магазин, видневшийся на том конце дороги, и здание сельского кафе, у которого бетонные ступеньки были сломанными и перекошенными, а открытая дверь держалась на честном слове.       Солдаты выгружались из теплушек на неровную платформу, залитую лужами после ливня, перетаскивали вещи и под крик командиров поторапливались. Их уже ждали потрёпанные военные бортовые тентованные газели с перемазанными в грязи колёсами и злые мрачные водители внутри, пристально смотревшие, как копошились новобранцы.       Солнце палило во всю, жители Волочаевки, кажется, спрятались по домам не то от зноя, не то от солдат, которых не хотели видеть, потому что они означали скорый приход войны и сюда.       Саша стянула с головы кепку, и ветер тут же раздул распущенные чёрные волосы, полезшие в лицо. Их нужно было бы заколоть, но сейчас она не думала об этом. Наслаждалась пока мирной жизнью, приятной тёплой погодой и старалась не думать о том, что может случиться дальше. Здесь было слишком тихо. До Хабаровска около полусотни километров, до американцев — чуть больше, но грохота войны здесь ещё не было слышно. Было тихо и мирно. Всё, что напоминало о войне — море солдат, военный эшелон за их спинами да военная форма.       Пете не терпелось скорее доехать до места дислокации, посмотреть, как обстоит дело, как живут солдаты, чем их кормят, что происходит на самом деле. Новостям, которыми кормили гражданских, он особо не верил, потому что не может быть всё «стабильно», когда захватывают Хабаровск, еле отбивают Комсомольск-на-Амуре, который атакуют и с севера, и с юга, когда даже в крупных городах начинается дефицит, когда люди гибнут тысячами, а Чукотка и Камчатка были оккупированы врагом. Это «стабильно» можно приравнивать к «отвратительно».       — Залезай, — Петя помог Рите, увешанной тяжёлыми сумками, взобраться в грузовик, а следом и Саше. Приходилось тесниться и сидеть на самом краешке, цепляясь за бортики и хватая сумки намертво, чтобы уместилось как можно больше людей.       Пока дорога была относительно ровной, Саша присматривалась к сослуживцам. Вокруг не было ни единой девушки, из стрелков здесь были только Рита и Саша, выглядевшие на фоне взрослых парней и мужиков сопливыми девчонками. Многие смотрели на них, как на покойниц и живой щит, который не способен убить врага, который стоит, чтобы потянуть время. Некоторые смотрели с нескрываемым удивлением и непониманием, что здесь делают они, мелкие и слабые, как им казалось.       Саша тоже смотрела на парней вокруг, постоянно переглядывалась с кем-то. Но все упорно молчали. Язык как отнялся, оставались только красноречивые взгляды. Познакомятся они потом.       Когда грузовик съехал с относительно ровной дороги, его начало сильно трясти. Они ехали через лес по бездорожью, по двум полосам от колёс машин, проезжавших здесь раньше, по грязным лужам. Было слишком много мелких и крупных камней, солдат внутри шатало и трясло, особенно высокие, вроде Дианова, бились головой об палки, на которых держался навес. В этом парнике быстро стало душно и жарко, пахло сыростью и грязью. Особо везучие сидели у выхода и лениво смотрели наружу, смотря на местную природу и думая, насколько же далеко их увезут от дорог и связи с миром. Они хотя бы дышали свежим воздухом, а Саша, сидевшая в дальнем углу, махала рукой перед лицом и сквозь полуприкрытые глаза смотрела на всех.       На неё и Аверину смотрел парень напротив, будто примерялся, с кем познакомиться первой. Он был худоват, на лице торчали скулы, голубые глаза были небольшие и бегали от лица к лицу. Форма на нем болталась, как на вешалке, он топал ногой в пол, будто наигрывал мелодию, и каждый раз злобно ругался, когда газель подскакивала на камнях и била его головой об палку. Он был высокий, наверное, почти с Дианова ростом. Кажется, не совсем русский, потому что разрез глаз у него смахивал на азиатский, лицо было чуть приплюснутое. Но волосы были пшенично-русые, глаза голубые, и эта странная помесь азиатского и русского смотрелась странно.       — Рома Гронский, — наконец сказал он, перекрикивая шум мотора и тряску. Он протянул руку Литвиной, и та, подняв глаза на его самоуверенное лицо, неохотно протянула руку.       — Саша Литвина, — представилась она и сжала костлявую руку. Он оказался лейтенантом, как и остальные в газели, но почему-то проигнорировал такое обращение от младшей по званию Саши.       Следом он, пропустив Савицкого, протянул руку Рите, но та, возмущённо приподняв рыжую бровь, хмыкнула и руки не пожала, отвернувшись. Гронский пожал плечами и протянул руку к Пете, который уже был готов открутить ему голову.       — Петя Савицкий, — сухо представился он и тоже неохотно пожал руку. Следом представился и Лёша.       — Кто вот эта барышня? — спросил он, мотнув носом на Аверину. Савицкий промолчал, будто бы не знал, и Рита, обрадованная этим подыгрыванием, улыбнулась. Дианов недовольно нахмурился. Этот недоделанный Казанова его начинал раздражать.       — Полчаса вместе едем, а он уже всех девчонок облепил, — вякнул недовольно кто-то из другого угла, и Рома усмехнулся, поучительно поднял палец вверх.       — Не облепил, а обзавёлся полезными знакомствами.       Литвина возмущённо фыркнула и почесала нос средним пальцем, вызвав у остальных офицеров в газели приступ хохота. Особенно этот жест понравился Пете, и он ядовито улыбнулся. Гронского это ничуть не задело, даже раззадорило, и он принялся угадывать имя рыжей, перечисляя все имена, которые приходили на ум, но ни сама Рита, ни её друзья, ни тем более Дианов не реагировали на это. Гронский развлекал всех в газели своим клоунским поведением, и к концу утомительной и травмоопасной поездки все уже перезнакомились.       Гронский оказался не в меру болтливым шутом и по совместительству связистом их военной части. Казалось, ему было абсолютно плевать, что он едет на фронт и его могут пристрелить даже свои, если будет вероятность взятия в плен. Он много шутил, улыбался, разбрасывался в шутках, пытался придумать каждому кличку. Ничего общего с Никитой у него не было. Рутаков был обаятельным, добрым и милым, шутил по-доброму, нравился всем; у Гронского же шутки были туповатые и оттого смешные, болтал он раза в два больше Никиты и практически никогда по делу.       — Как только приедем, нужно разобраться, где кормят, — сказал живо он, а Саша, уже уставшая от его болтовни, закрыла глаза и закатила их. Она думала, что дорога будет просто долгой и тяжёлой из-за ландшафта местности, но эта заводная трещалка напротив очень утомляла.       — Если этого возьмут в плен, он точно нас сдаст, — тихо сказал Лёша Рите.       — Зуб даю, — мрачно ответила Аверина, смотря на Гронского и поражаясь, как можно быть настолько болтливым. Она устало откинула голову назад, слегка стукнувшись затылком об стенку.       — Э, я бы попросил, — встрял вдруг он, возмущённо посмотрев на Лёшу. Дианов приподнял тёмную бровь и сузил без того узкие глаза. — Это уже оскорбление.       — Не будем начинать, — предложил он, скрестив руки на груди. — Просто ты много говоришь.       Гронский неприязненно поджал губы и, обидевшись на вся и всех, наконец замолчал, откинувшись на бортик за спиной. Вмиг в прежде шумной газели повисла тяжёлая тишина. Рома перебрасывался злыми взглядами с Лёшей, а Рита, к удивлению Дианова, присела ближе к другу и, словно встав на сторону брюнета, бросила изничтожающий взгляд на Гронского. Саша вздохнула и заправила за уши чёрные волосы, лезшие в лицо.       Наконец, после десятка тяжёлых скачков грузовика по камням и корням деревьев, газель стала тормозить, неподалёку послышались разговоры. Лейтенанты стали высовываться на улицу и смотреть вдаль, где виднелись окопы, траншеи, замаскированные орудия и солдаты, от жары одетые по минимуму.       — Выходим, — водитель постучал по бортику, и все стали выходить, наконец, на свежий воздух. Стоять на твёрдой земле после полуторачасовой тряски было непривычно. Литвина, сделав над глазами козырёк рукой, посмотрела на безоблачное чистое небо и солнце, палящее вовсю.       Рядом стало ещё несколько машин, приехавших раньше. Солдаты вовсю разгружали привезённое и обустраивались, ходили по протоптанным тропинкам и дышали свежим воздухом, проветривая лёгкие от отвратительного запаха бензина. Командиры вдалеке строили пополнения и распределяли всех по отделениям, взводам. Всё было тихо и мирно, Саша не заметила ни единого следа войны здесь. Не было воронок, разворошённой земли, раненных. Не звучало выстрелов, не летала над головами авиация.       Кругом красивый тихий лес. Высокие, пышно поросшие зеленью стволы деревьев прятались верхушками высоко в небе, дул тёплый ветер, трепавший волосы и отрезвлявший мысли. Под ногами шуршала трава, ломались тонкие веточки. Летали громко жужжащие шмели, а на голубом-голубом небе не было ни тучи. Всё это создавало ощущение поездки на природу, отдыха, но никак не напряжения предстоящих боёв.       Где-то вдалеке был горящий, перепачканный кровью и полный трупов Хабаровск, насквозь пропахший смертью; город, где гибли тысячи солдат, российских и американских, ежедневно шли кровопролитные бои за каждый дом, за каждый метр земли; город, где пахло гарью, смертью и войной. Но он был далеко.       Мирные пейзажи подействовали на Сашу расслабляюще, и она, заслушавшись тихим пением птиц, не сразу услышала, как их всех зовут. Только когда Рита дёрнула её за рукав и потащила за скопищем лейтенантов, Литвина очнулась от задумчивости и вернулась к действительности.       Пока они ехали сюда, казалось, что их везут в какую-то глушь, но здесь было достаточно много солдат и оружия. Петя не понимал, почему это всё не отправляют сейчас дальше на восток, в Хабаровск и Комсомольск-на-Амуре, то есть туда, где это сейчас очень нужно, а оставляют впустую стоять в глухом лесу. Тем не менее, казалось, что здесь все были готовы к самому худшему сценарию. Несмотря на смешки, раздававшиеся от пары весёлых солдат, в воздухе витало напряжение и готовность принять внезапный бой. Отсюда до кривой линии фронта полсотни километров, но здесь были готовы, и это пугало: неужели наши войска готовятся к таким провалам, расставляя войска всё глубже и глубже?       — Лейтенант Гронский, — позвал какой-то майор Рому, и парень бодро пошёл на зов. Ему представили кучку солдат — его новых подчинённых — и дали в распоряжение час.       — Младший лейтенант Литвина, — тот же низкий голос позвал брюнетку, и Саша настороженно-любопытно пошла на зов. Майор представился ей, но Литвина уже в следующий миг забыла его фамилию, потому что была поглощена рассматриванием своего отделения из десяти человек. Шеренга вытянутых по струне солдат смотрела на Сашу и майора, как бы сравнивая этого плечистого высокого мужчину и хрупкую девчонку рядом, едва доходившую макушкой ему до подбородка.       — Товарищ младший лейтенант, это ваше отделение, — сказал ей майор и, что-то отметив у себя, добавил: — Располагаться можете там.       Жилистая рука махнула в сторону дальней землянки, так хорошо замаскированной на фоне местного ландшафта, так закиданной мхом, так спрятанной за кустами, что Саша не сразу её заметила. Она задумчиво кивнула и снова повернулась к солдатам, щурясь от солнца. Майор ушёл, а из шеренги, как полагается, сделал несколько строевых шагов вперёд один солдат, приложил руку к козырьку кепки и доложил:       — Товарищ младший лейтенант, командир снайперского отделения сержант Колосов.       — Звать как? — спросила она, чувствуя себя непривычно и даже боязливо. Всю жизнь до января этого года она думала, что отучится в военном училище и будет сидеть где-нибудь в собственном кабинете, перебирать бумажки, но никак не командовать кем-то в бою.       — Миша, — Колосов, растрёпанный и будто сонный блондин, представился.       Саша кивнула и осмотрела шеренгу, вдруг почувствовав себя на месте Рутакова девять месяцев назад. Только вот ему было за что смотреть на курсантов, как на помои, а Саше было не на что злиться: солдаты стояли идеально смирно, не забрасывали её насмешливыми взглядами и ждали приказаний. Да и Рутаков не брал на себя такую ответственность, как жизни других людей, а Саша почувствовала, как на неё ложится тяжёлый крест в виде ответственности.       Интересно, сколько раз испытывал Рутаков это ощущение, этот груз ответственности? И как он с ним справлялся?       — Я пока разузнаю, что тут и как, — сказала она, вздохнув. — Вещи заброшу. Дела есть?       Все десять голов закивали так активно, будто их тут делами забросали со всех сторон, и Литвина отпустила их на время, постаравшись запомнить хотя бы Колосова. Он-то в случае чего и остальных найдёт.       Саша, поправив на плече рюкзак с личными вещами, медленно побрела в сторону своей землянки. В Москве в училище были хорошие кубрики, в Клину были тесные, душные клоповники, а здесь, видимо, будет ещё хуже, но чего она ожидала?       Она спустилась к косой двери и постучала, но ответа не послышалось, и она вошла. Землянка оказалась ещё более крошечной, чем она думала. Помещалось в ней всего-навсего две двухъярусные кровати — если эти сколоченные из брёвен каркасы можно назвать кроватями — да стол с четырьмя стульями-пнями. Если бы не свет с улицы из-за открытой двери, было бы темно, как ночью. Из бревна при входе торчал кривой крюк, на котором висели чьи-то куртки. Под нижними «кроватями», застеленными тонкими матрасами, лежали сумки и чьи-то вещи. На крохотном столике стояла лампа. В самой землянке было душно, Саша боялась представить, какая тут баня под вечер, когда всё успевает пропечься под палящим солнцем, и как тут холодно к утру, когда тепло уходит за ночь.       Литвина пригляделась и заметила, что свободны две койки сверху и заняла ту, что правее. Закинула наверх сумки и с лёгкостью взгромоздилась. Кровать оказалась на удивление прочно сколоченной, не качалась от каждого движения девушки.       Ей, достаточно высокой для девушки, сидеть было неудобно, макушка упиралась в двуслойный бревенчатый потолок, поэтому она на пару минут прилегла, свесив ногу.       Тухло здесь, подумала она. А потом мелькнула мысль, что она не на курорт собиралась и вообще у неё много дел, поэтому Саша спрыгнула с кровати на пол и, сняв куртку и повесив её на крючок, вышла в рубашке на улицу. Она боялась представить жару июля и августа почти также, как в ноябре боялась представить мороз января. Слишком уж погода разыгралась. Она лишь надеялась, что захватчикам в таком климате ещё хуже, чем местным.       Она разглядела неподалёку Риту и пошла к ней. Та, видимо, только знакомилась со своим отделением. Солдаты старались вести себя подобающе, но то и дело косились друг на друга, гадая, что ж это за коротышка-командир с рыжими, как апельсин, волосами, такими же рыжими ресницами и прелестным чистым личиком. Разве вот это недоразумение, похожее на куклу, воевать может?       — Аверина! — позвала Саша издалека, и взволнованная Рита обернулась. Рыжая почему-то много думала, как себя ведут с подчинёнными оба Рутаковых, и жалела, что не расспросила их раньше. — Где живёшь?       Рита махнула куда-то в сторону Сашиной землянки и обрадовалась, что они будут жить вместе. Да и остальные соседи, судя по подмеченной резинке для волос, лежавшей на столе, тоже девушки.       — Я тоже там, — Саша улыбнулась и, видя, что подруга всецело занята делами, оставила её в покое. Следовало бы найти своего командира, доложиться о прибытии, вникнуть, что тут происходит. Саша не знала, отчего все так копошились. Солдаты сапёрными лопатками рыли новые землянки, подальше друг от друга, чтобы, если мина рванёт, убило и ранило как можно меньше людей. Командиры стояли группами и что-то обсуждали, даже Гронский, стоявший вдалеке, уже был чем-то смертельно занят и что-то чинил из аппаратуры. Дианов тоже с кем-то разговаривал, свысока смотря практически на всех: он и здесь был самым высоким.       Литвина чувствовала себя потерявшейся, но подбадривала себя мыслью, что скоро привыкнет ко всему. Переживёт тут пару дней, свыкнется с обязанностями, может, примет участие в бою. Но она надеялась, что боя в ближайшее время здесь не будет. Не потому что боялась за своё здоровье или свою жизнь, а потому что её пугала одна мысль, что враг может так глубоко зайти. Конечно, Волочаевка не глубоко в стране, но враги практически у реки Лены на севере, и, честно говоря, оставалось только подключиться американским союзникам с Запада и был бы конец. На Дальнем Востоке не сдался пока только кусок земли от Хабаровска до Владивостока, который сейчас пытались удержать всеми силами.       Саша подумала, что Рутаков наверняка там. Никита через Риту от него это передавал. Сам же старший лейтенант не отвечал на Сашино сообщение, и её охватывало недоброе предчувствие, ощущение, что с ним не всё в порядке, но она игнорировала его и верила в лучшее. Рутаков не из тех людей, которые быстро сдаются. Он же уже пережил одну войну, уже многое повидал, уже знает, что нужно делать, чтобы выжить.       Он должен быть на Красной Площади на ту четвёртую пятницу. Обещал же.       На миг Литвиной эта «четвёртая пятница» показалась какой-то призрачной, выдуманной и несуществующей. В стране и в её голову настолько укрепились мысли о войне, что уже и не верилось, что бывает мирное время, что когда-то уже не нужно будет воевать и погибать. Всё хуже и хуже представлялся этот день, когда они должны будут собраться на Красной площади. Всё лучше представлялось, что этого места уже не будет существовать, что не доживёт она до этой воображаемой пятницы.       Саша вздрогнула, когда услышала низкий Петин оклик, и повернулась к нему, заводя подрезанные волосы за уши.       — Я вот там теперь буду, — он махнул рукой на одну из землянок. Саша показала, где будут они с Ритой. Савицкий запомнил их землянку лучше своей и, кивнув, сказал, что через полтора часа всех офицеров ждут в блиндаже для обсуждения положения и плана. Литвина поинтересовалась, где блиндаж, и, запомнив его местоположение, решила походить пока с Петей. Он удивительно быстро сумел разнюхать, где и когда собрания, с ним ходить будет полезнее, чем без дела шляться. — Я познакомился с парочкой лейтенантов, которые здесь с апреля. Говорят, тут летают американские самолёты. Нечасто, но мощно.       — Когда последний раз?..       — Неделю назад и чуть севернее, где у них раньше позиции были.       — Убитых много? — спросила она.       — Не спрашивал. Судя по лицам — прилично. Все недовольны, что у них приказ здесь стоять, а не ехать дальше на восток, в бой, — он передёрнул плечами и повёл подругу куда-то в сторону, откуда доносился запах еды. Полевая кухня была на месте, и Литвина только сейчас вспомнила, что со вчерашнего вечера хлебной крошки во рту не держала от нервов. Стоило бы хорошо поесть, чтобы не ослаблять организм.       — Боишься? — спросила она Савицкого и рухнула на какой-то пень. Ей казалось, что у неё должен быть вагон дел, о которых она не знает, но никто в её сторону даже не смотрел и не кричал.       — Не особо, — меланхолично ответил он, встав рядом и посмотрев на неё. До сих пор не мог привыкнуть к обрезанным чёрным волосам. С ними Саша смотрелась даже красивее, чем с длинными, и… стервознее? Но это её ничуть не портило. — Как твой Рутаков говорил? Если суждено выжить — и после ада жив останусь, а суждено умереть — хоть от простуды в гроб слягу. Так ведь?       Она почувствовала, что краснеет, как чёртов томат. «Твой» Рутаков? Оборвать бы этому Пете язык…       — Петя! — возмущённо сказала она и слегка наступила ему на ногу. Савицкий только грустно посмеялся и, поймав в широкие ладони голову Саши, прижал её к себе, стал играть с её мягкими волосами. — Петя, что ты творишь? — забубнила она ему чуть ли не в пупок и, вырвавшись из мягкого хвата, с улыбкой подняла на него глаза. — Сейчас все подумают, что мы встречаемся.       — Гронский лезть не будет, — он пожал плечами и сощурился от порыва ветра в лицо. — Раздражающий тип.       — Согласна, — кивнула она и сбросила с головы Петины руки. — Бедная Рита. Он сидел и глазами её поедал.       — Если что, у вас есть два весомых аргумента, — сказал он и посмотрел в сторону блиндажа, куда понемногу подтягивались строгие, пасмурные и чем-то недовольные офицеры.       — Каких?       — Я и Лёша, конечно, — ухмыльнулся он и подумал, что было бы неплохо успеть поесть до собрания. Поэтому Саша с Петей пошли к двум огромным котлам, где повара варили для солдат какую-то похлёбку. На удивление, и пахла она сносно, и на вкус была ничего. Главное, она оказалась сытной. Литвина думала, что кормят солдат на фронте отвратительно, но, возможно, это просто успели привезти сегодня.       Дианов и Аверина подошли вместе позже. Они о чём-то переговаривались и, как только подошли к друзьям, стихли, изредка перебрасываясь пасмурными взглядами, косыми и загадочными. Но лезть Савицкий с подругой не стали, быстро доели обед и пошли на собрание в замаскированный и укреплённый блиндаж, которому, казалось, никакие удары с воздуха не страшны — настолько прочным он выглядел.       Но там младшие лейтенанты не узнали ничего дельного. Большую часть из этого можно узнать и по новостям (как оказалось, маленькие приёмники стояли тут чуть ли не в каждой четвёртой землянке). Удалось отодвинуть американцев чуть на восток, слегка вытеснить из Хабаровска, но на этом успехи заканчивались. Все ругались, спорили, возмущались приказами «сверху» и хотели требовать отправки на фронт, потому что здесь они сидели без дела и теряли солдат впустую под редкими пристрелками с воздуха.       Гораздо большее впечатление на «новеньких» произвели сами офицеры и царившая вокруг атмосфера. В тёмном тесном блиндаже, освещённом парой ламп на огромном столе, стояло около десятка офицеров, бывших здесь чуть ли не с начала войны, и несколько новых, только прибывших из тыла. Литвина с друзьями чувствовали себя лишними, но слушали внимательно, вникали в слова некоего подполковника, видимо, бывшего в роте за старшего. Мужчина был слегка за сорок, с усталым обвисшим лицом, седыми висками, выглядел он гораздо старше возраста и ругался, как портовый грузчик, пока в бешенстве размахивал руками и спорил с майором о том, что им делать.       — За вчера девять тысяч убили, — вскрикнул подполковник как-то высоко, истерично. — В одном Хабаровске! Почему мы здесь сидим, скажите, майор?       — Приказ, — ответил он строго и спокойно. Ни один мускул на его меланхоличном лице не дрогнул, но это только больше завело подполковника.       — Да если всех сейчас в Хабаровск перебросят, мы его быстро отобьём!       — Зато с какими потерями, — встрял неожиданно Гронский, и подполковник сердито зыркнул на него из-под нахмуренных лохматых бровей. Аверина закатила глаза и скрестила руки на груди. — Нам, наверное, не просто так сказали здесь быть. Не идиоты же нами рулят.       — Ты здесь пару часов, — огрызнулась Рита и, судя по лицам майора и подполковника, как их мысли прочитала. — Помолчал бы пока.       Рома притих, искоса посмотрев на Аверину, и спор в блиндаже разгорелся ещё сильнее. Гронского, казалось, только больше заинтересовала Рита, но он быстро переключился на дела. Дианов, Савицкий и Литвина стояли молча и не понимали, зачем собрание, до самого его конца, когда всем раздали поручения.       Саша еле нашла своё отделение, когда отыскала в толпе блондинистую макушку Колосова, который сонными глазами присматривался, какое дерево лучше срубить. Он сказал, где землянки с солдатами отделения, и передал остальным приказ продолжать строить землянки для пополнения, которое прибудет завтра-послезавтра.       Литвина хотела присоединиться к солдатам, но её перехватила Рита, падавшая с ног от впечатлений за день, и увела в их землянку. Там было жарко, как в бане. Подземное жильё нагрелось за день от солнца, и сейчас там тихо разговаривали две женщины, которым было лет по двадцать семь. Одна из них была высокая, выше Саши почти на голову, темноволосая, лохматая и смуглая. Наверное, она бы хорошо смотрелась с Диановым, почему-то подумала Рита. Брюнетка заматывала на голове тяжёлый запутанный узел волос и держала в зубах резинку, а на кровати напротив лежала, свесив ногу, блондинка, что-то тихо щебетавшая про то, как она хочет скорее прекратить этот кошмар и вернуться домой с мужем. У неё была перевязана левая рука до локтя, тонкая полоска бинта была перекинута через шею, чтобы она не разгибала руку; на левой щеке была кровавая царапина, видимо, давно покрывшаяся багровой коркой.       Девушки, как только скрипнула дверь, уставились на новых соседок.       — Младший лейтенант Литвина Александра, — представилась Саша, тоже присматриваясь к соседкам. — Нас сюда…       — Поняли, — сказала брюнетка и искренне улыбнулась. Но улыбка вышла хищной, хотя беззлобной. — А то мы сумки увидели сверху, думали, чьё это.       — Тебя как звать? — спросила блондинка у Риты и лениво села.       — Рита Аверина, — сказала она неуверенно и, взглянув на куртки соседок, поняла, что у них одно звание. Что-то здесь много младших лейтенантов, а девушки, видимо, решили общаться неформально, устав от приказного общения и строгости.       — Маша, — махнула блондинка здоровой рукой и снова легла.       — Надя, — ответила брюнетка и наконец завязала волосы в пучок. — Откуда приехали?       — Из Москвы, — ответила Рита охотно и, сбросив лишние вещи, залезла на свою верхнюю кровать, расположившись над Машей. Она свесилась сверху и помахала рукой перед лицом. Было душно.       — А мы с Казани, — сказала Маша и усмехнулась, видя, как рыжая краснеет от жары. — Здесь вечером всегда душно. До конца апреля ещё сносно было, а потом печь начало, как в тропиках. Но под утро холодно.       — А вы здесь давно? — спросила Саша и ловко взобралась на свою кровать. Еле-еле стоя на четвереньках, расстелила тонкий жиденький матрас и попыталась лечь на нём удобно, но кривые от природы стволы деревьев мешали.       — Да с конца февраля, — ответила Маша. Рите подумалось, что она болтушка, потому что Надя много молчала и вообще занималась своими делами, копалась в рюкзаке.       — А с рукой что? — спросила Аверина, которой вдруг захотелось выболтаться за последние месяцы.       — Прилетело осколком. Выковыривали без обезболивающего, слава богу, кровью не истекла, — ответила она. Рыжая сжалась и легла на кровать, смотря в потолок, нависавшей над ней в метре.       — С лекарствами плохо? — спросила Литвина.       — Да отвратительно! — возмутилась она. — У нас раз через раз есть, а муж воюет у Хандыги, так у них там совсем с этим плохо.       Саша пригляделась и заметила у неё на пальце обручальное кольцо, а потом снова подумала о Рутакове. Он же тоже в самом пекле, наверное, пытается удержать дорогу между Хабаровском и Владивостоком. И у него с лекарствами плохо.       Только бы его не ранило там…       — Много умирает? — спросила Саша, и блондинка, прислушавшись, услышала нотки волнения и тревоги.       — Не слишком. Муж пишет, что они там днём сражаются, а ночью хоронят. Здесь ещё тихо, — сказала она удивительно спокойно, буднично и привычно. Литвиной даже стало не по себе. Неужели и к такому привыкаешь?..       Саша вздохнула и уставилась в бревенчатый потолок, который в свете единственной лампы казался тёмным и грязным. Надя копошилась в рюкзаке уже минут пять, ища что-то на самом дне и выбрасывая оттуда вещи на жиденькое одеяло, служившее матрацем. Маша так и лежала, свесив ногу и задумчиво глядя на брюнетку. А Рита с грустной улыбкой, в тяжёлой задумчивости смотрела на крохотную фотографию её и Никиты, вставленную в кулон-книжку, ту самую фотографию возле новогодней ёлки у Кремля. У Риты от парня было хоть что-то, она вся была увешана его подарками и напоминаниями о нём. А у Саши были только воспоминания, намертво въевшееся в память лицо старлея да смутная тревога, заставлявшая изнывать от беспомощности и тяжёлых мыслей. Литвина лежала, раскинувшись на жёсткой постели, и вспоминала его невозмутимое лицо в нескольких сантиметрах от своего, когда они были в трубе водостока, вспоминала его крепкие объятия перед отъездом и почти неслышное обещание вернуться, сказанное на ухо. Она даже помнила это ощущение горячего дыхания на щеке.       Сколько она его уже не видела? Он уехал в конце апреля, а уже начался июнь. Чуть больше месяца.       А уже была готова сунуться в ад, чтобы его увидеть.       По-дурацки вышло. Надо было ему тогда всё сказать, хоть в последний момент крикнуть, что любит его, перебороть себя, а не стоять столбом, как идиотка, и пялиться, пока он садился на поезд. Струсила сказать, а он уехал. И уже чёртову неделю не отвечал ни ей, ни своему брату.       Саша хлопнула себя по лбу и пару раз тихо кашлянула. Отрывистый кашель вышел вместо грустного смеха, и Рита искоса посмотрела на подругу, гадая, о чём же таком она думает. Литвина ещё утром выглядела пусть и напряжённо, боязливо, но бодро; сейчас же она казалась разбитой, раздавленной и готовой расплакаться.       Девушки легли спать только через полчаса, когда шум снаружи стал стихать, а солдаты — расходиться по землянкам. От тишины вокруг Саше становилось и страшнее, и спокойнее одновременно. Страшнее, потому что она оставалась наедине со своими мыслями, разъедавшими её, а легче, потому что не было шума войны.       И с этими смутными ощущениями, с тревогой и тоской Литвина заснула только к двум часам ночи.