Мёртвое сердце

      Пятый день подряд всё шло спокойно и даже слишком. Не происходило ничего, что выбило бы всех из привычной жизни. Три дня назад вот привезли три взвода новобранцев, уже обустроившихся здесь. Постоянно завозили еду, но практически никогда — медикаменты. Все лекарства, бинты, опиаты везли на фронт, туда, где они были критически нужны.       Саша и Рита поладили с соседками, которые казались им бывалыми вояками. Надя, молчаливая и тихая с виду девушка, строила солдат, как грубый пятидесятилетний полковник, могла так прикрикнуть своим низким голосом, что задрожали бы стены блиндажа. Маша оказалась болтлива, но умна, исполнительна и дисциплинирована.       Петя и Лёша оказались в одной землянке с Гронским и очень страдали от присутствия этого болтливого младшего лейтенанта, проевшего им плешь. Он нёс всякую чушь, говорил обо всём на свете будто сам с собой, потому что его все игнорировали; казалось, это его отвлекало и успокаивало от напряжения вокруг. Но находиться рядом с ним не любил никто, даже его отделение, вывшее от его рассуждений на тему того, что следовало бы делать вместо того, чтобы торчать здесь.       А больше ничего и не происходило. Редкие собрания, слушания новостей с фронта по радио каждый вечер. Саша привыкала к жизни в землянке, к фронтовой еде из котелков, к военным песням, изредка звучавшим от какого-нибудь распевшегося солдата.       Сегодня было очередное собрание. Петя, вечно умудрявшийся всё разнюхать и узнать от огромного количества знакомых, которых здесь завёл, сказал, что из Москвы поступил какой-то важный приказ, о котором должны рассказать, и Литвина не знала, чего ждать. Может, их отправят на север, где американцы зашли достаточно глубоко? Дальше на восток?       Литвина, уже обвыкшаяся здесь, вошла в тёмный, спрятанный от посторонних глаз блиндаж уверенной походкой. Следом, чуть пригнувшись, вошёл хмурый Дианов, а за ним Аверина и Савицкий, закрывший за собой дверь. Стало совсем темно. Подполковник, серьёзный и строгий, стоял возле стола и смотрел на карты, пока остальные молча ждали от него, может, решения, каких-то слов.       Брюнетка увидела внутри Машу с Надей, махнула им рукой, а Гронского все вошедшие проигнорировали, что, видимо, его самолюбия не задело.       — Итак, — сказал наконец подполковник. — Поступил приказ из Москвы. В ближайшие дни они собираются начать массовую переброску войск на восток.       — Почему вдруг? — спросил майор удивлённо, однако довольно.       — Американцы могут перекрыть нам дороги до Владивостока, а там войск еле-еле на оборону хватает. Нужно успеть провезти туда по железной дороге побольше солдат, отбить Хабаровск и попытаться погнать захватчиков к северу.       — Это будет тяжело, — закачал головой Петя. В его словах никто и не сомневался.       — Тем не менее, это приказ, — сказал подполковник и ткнул на карту, в область крохотного городка. — Нас передислоцируют к Мухену. Надеемся, наши смогут удержать дорогу, пока мы на поезде проскочим. Иначе встанем у Хабаровска и придётся остаться там.       — Мухен? — спросила Саша под нос, хмурясь. Она о таком городе впервые слышала, настолько он был мал.       — И оттуда Никита далеко, — буркнула Рита разочарованно. Никита летал в районе Комсомольска-над-Амуром, недалеко оттуда был новый аэродром, маленький оазис среди захваченных территорий, который ещё удавалось удерживать.       — То есть, нас в дело берут? — будто обрадовался Дианов. — Не будем сидеть здесь?       — Какие-то силы оставят внутри страны, — сказал подполковник устало. — Большую часть отправят на север и восток.       Офицеры в блиндаже оживились. Саша задумчиво смотрела на карту и прикидывала, что захватчики недалеко от Мухена. Гораздо ближе, чем отсюда был Хабаровск.       А где был Рутаков? Может, его отправили в Хабаровск или Владивосток? Или он в какой-нибудь лесной глуши? Живой? Мёртвый?..       Литвина тряхнула головой и краем глаза заметила, как Дианов, получив приказ, скорым шагом вышел из блиндажа, а следом за ним ушёл и Савицкий. Саша и Рита встали возле стола и присмотрелись к карте, на которой разными карандашами и ручками были отмечены позиции американцев, стрелочками нарисованы возможные атаки врага. Всё было плохо, если не сказать отвратительно.       — Я починил, — ответил Гронский на вопрос майора, который Литвина прослушала. Она затуманенным взглядом смотрела на Рому, который медленно двигался, и не слышала, что он говорил, плавая далеко в своих мыслях.       Рита прислушалась и, привычно замусолив между пальцев кулон с фото, звонко попросила всех притихнуть. Через несколько тяжёлых мгновений Аверина и остальные в блиндаже расслышали свист на улице и далёкий растерянный крик новобранца:       — Летят!       Аверина вздрогнула и хотела побежать к своему отделению, но её остановил малознакомый лейтенант на входе, который мельком выглянул на улицу и, оценив ситуацию, затолкал Аверину внутрь.       — У нас им бомбить нечего, — сказал он. — Всем сидеть в укрытиях.       — Почему? — спросила Аверина, указывая рукой на улицу.       — У нас даже сбивать их нечем. Пусть летят мимо, переждём налёт, — строго ответил он и захлопнул дверь в блиндаж. Солдаты на улице разбегались по укрытиям, а те, кому досталось оружие, принимались сбивать летевшие вражеские самолёты.       Литвина не понимала, что им здесь нужно, куда они летят и как их пропустила наша авиация. Она вцепилась в рацию и стала вызывать Колосова.       — Колосов, приём, — сказала она. Сержант быстро ответил, но, кажется, ему было немного не до разговоров. — Много летит?       — Не знаю, товарищ младший лейтенант, — ответил он сумбурно и резко. — Там и американские, и наши в хвосте.       — В укрытие все, — приказала она. — Приказали переждать. Скорее всего, мимо полетят.       — Есть, — Колосов оборвал связь, и Саша повернулась к Рите. Та передавала им то же, что и Саша своему отделению. Теперь все мысли Литвиной были заняты Петей и Лёшей, которые ушли из блиндажа и, должно быть, будут укрываться либо во втором блиндаже, либо где-то ещё.       Раздался шорох, длившийся, наверное, секунду, и пол блиндажа мелко вздрогнул, посыпалась с потолка пыль и мелкие клочки земли. Литвина пригнулась и закрыла голову руками, чувствуя, как сердце пропустило несколько ударов, а грудь словно зажали в тисках, что ни вдохнуть, ни выдохнуть. Она открыла зажмуренные глаза и посмотрела на потолок, брёвна которого не треснули.       Обстрел.       Первый в её жизни, настоящий и смертельно опасный обстрел.       Гронский даже не дёрнулся в то время, как Рита вжалась в стену и отдала все силы, чтобы сохранить невозмутимое выражение лица.       — Спокойно, — сказал кто-то из офицеров беззаботным тоном. — Блиндаж выдержит. Три раза выдержал и этот выдержит!       Эти слова только немного успокоили Сашу. Её больше волновала не возможность прямого попадания и обрушения блиндажа, а Петя, который был где-то снаружи. Снова послышался тихий шорох, а за ним громкий звук разрыва, грохот, чей-то мимолётный низкий крик с улицы.       К двенадцатому удару Рита начала считать разрывы, чтобы хоть как-то успокоить нервы и не сойти с ума. Она слышала, как наверху очень высоко кружат самолёты, слышала, как работает противовоздушная оборона снизу, стреляя раз за разом по врагу. Солдаты пытались перекричать шум вокруг, говоря, куда разворачиваться и в кого стрелять. Все пытались сбить вражеские самолёты практически безуспешно, летели они быстро. Только один из них, с пробитым днищем, сделал в воздухе петлю и полетел куда-то вниз, с громким взрывом разорвавшись при ударе об землю. Но даже этот маленький успех вызвал радостные восклицания и воодушевление.       — Колосов, приём, — как могла уверенно вызвала Саша, пытаясь отделаться от ощущения, что её душат тугой верёвкой. Твердила себе, чтобы не сойти с ума: «Держи себя в руках, держи в руках, всё нормально. Не нужно бояться». Почти не помогало. — Все живы?       — На месте, — ответил он напряжённо.       — Раненных много?       — Пару человек в лазарет несли, — ответил он и, отодвинув рацию, на кого-то шикнул. — Больше на улицу не высовывались.       Саша сбросила связь и, зажмурившись, помолилась, чтобы это были не Петя с Лёшей. Они-то умные, должны спрятаться в надёжном месте и переждать.       — Жуть, — Литвина обернулась на шёпот бледной подруги и положила руку ей на плечо.       — Нормально, — как могла живо ответила Саша, шумно выдыхая. Офицеры вокруг тоже считали удары или минуты. Авианалёты не бывают долгими, максимум минут двадцать, сто ударов, поэтому все понемногу успокаивались. Снаружи ещё раздавались залпы орудий и чьи-то выкрики приказов, но разрывов раздавалось всё меньше и меньше, шум летевших самолётов отдалялся в сторону востока, видимо, вражеская авиация развернулась на Хабаровск.       Как только последний разрыв раздался, блиндаж мелко дрогнул, мелкая вибрация прошлась по бревенчатым стенам и полу. Саша тряхнула головой, чтобы слетела пыль и грязь, и стала дожидаться разрешения на выход. Подполковник соблюдал осторожность и ещё минут пять не разрешал никому выходить; после он связался с подчинёнными, доложившими, что небо чисто, и только тогда разрешил всем выйти из укрытий.       Литвина, обогнав всех, первая выбежала на улицу и окинула взглядом территорию. Было видно несколько воронок, которые были, в основном, возле блиндажа и землянок. Взрытая разрывами земля была раскидана на метры в стороны, несколько землянок были разрушены или сильно повреждены, пробита крыша лазарета, тщательно замаскированного, чтобы не было видно с воздуха.       Медсестра неподалёку пыжилась и пыталась вытащить солдата, у которого зажало ногу крышей обвалившейся землянки. Нога ниже колена походила на кровавое месиво, парень еле-еле сдерживался от крика и пытался достать ногу. Жмурился, ругался и дрожащей рукой скидывал с ноги очередное бревно. К нему подбежала кучка других солдат; один из них похлопал его, красного и сморщившегося, по щеке, проверяя, соображает он ещё или нет, и все стали разгребать завалы. Бревна возле ноги пачкались тёмной густой кровью, кость превратилась в кучку обломков, и Саша отвернулась, чтобы не смотреть на этот ужас и не слушать этого протяжного болезненного стона.       Она нашла светлую макушку Пети и, чуть не задохнувшись от пережитого испуга, побежала к нему. Он был целый и невредимый, стоял, задрав голову и беспокойно смотря на столб дыма, поднимавшийся вверх из-за высоких еловых макушек леса. Часть солдат пошла туда на разведку, может, удастся кого в плен взять или найти что-нибудь полезное.       — Петя! — окликнула она и, хлопнув Савицкого по плечу, испугала его. Младший лейтенант вздрогнул и покосился на Сашу, растрёпанную, с перепачканной головой, а потом и на подбежавшую Риту. Рыжая выглядела встревоженной и напуганной, но отнюдь не из-за самолётов. На раненных и на воронки она даже не смотрела, равнодушно проскальзывая по ним взглядом и кусая губу.       — Лёша где? — спросила она наконец, и Петя только пожал плечами. Он тоже искал друга и переживал. Когда сообщили, что летят вражеские самолёты, Петя уже потерял из виду Лёшу, он ушёл исполнять приказ раньше него. Где был Дианов во время пристрелки, Петя не знал.       Аверина до покраснения прикусила губу. На лице проступило нервное выражение, она, ещё раз осмотревшись вокруг, сорвалась с места и, будто предчувствуя дурное, приложила руку к груди, сжала в кулаке перепачканную рубашку. Тревожное чувство поедало её, она осматривалась вокруг, прищурившись от солнца вглядывалась в каждое встречное лицо. Сердце тяжело билось, покалывало и ныло, потому что Дианова нигде не было видно.       — Давайте поищем, — предложил Петя и, в последний раз взглянув на светлое небо, местами затянутое облаками дыма, пошёл в сторону местного полупустого «склада» продовольствия. Туда Лёшу, кажется, посылал командир.       Саша, коротко взглянув на подругу, развернулась и ушла. Аверина, недолго постояв на месте и убедившись, что здесь Лёши нет, тяжёлым шагом поволокла ноги в сторону лазарета, молясь, чтобы его там не было. Конечно, от той укреплённой полуземлянки после прямого попадания осталась только правая половина, освещённая дырой в потолке левой половины; Рита боялась представить, что осталось от запасов лекарств и перевязочных материалов. Многих раненых лечили на улице. Большей части повезло: они отделались небольшими повреждениями. Были те, кто лежал на волосок от смерти, но их было немного; это те, кто оказался ранен после прямого попадания в их укрепление. Кого-то в среднем состоянии не было видно.       Рита осмотрелась на улице. Дианова нигде не было. Несколько медсестёр неподалёку занимались тяжелоранеными, пытались сделать хоть что-то, чтобы спасти их или облегчить страдания. Только одна медсестра занималась теми, у кого раны были неопасными, остальные медсёстры сидели возле тех, кто лежал на драной подстилке на полу и в каком-то полубреду стонал.       Аверина глубоко вдохнула и, отвернувшись от вида кровавых ран, медленно выдохнула. Здесь Лёши нет. Она опасливо взглянула на бывший лазарет. Вход в него остался целым, хотя дверь стояла криво и косо, а в полуметре от неё от стен остались только щепки от переломившихся стволов стен и крыши. Яркое солнце лило в дыру в крыше, и ещё издалека было видно, что внутри лазарета людей было немного. Кучка раненных и пара медсестёр сидели в дальнем от пробоины конце полуземлянки и, переговариваясь, перевязывали очередному раненому окровавленное плечо.       Рита осторожно дёрнула тяжёлую дверь, но та, качнувшись, упала. Аверина еле успела отскочить и, откашлявшись от поднявшейся пыли, шагнула внутрь.       Пахло свежей развороченной землёй и кровью. Почему-то Аверина сжалась, атмосфера в полуразбитом лазарете давила и была пропитана смертью. Взгляд ясных голубых глаз, будто знавший, куда смотреть, упал на тёмную фигуру в дальнем конце полуземлянки, лежавшую на криво сколоченной низкой кровати, накрытую простыней. Ритино сердце пропустило удар и, раздавшись эхом в ушах, тяжело стукнуло по рёбрам. Ватные ноги словно по инерции сделали пару шагов вперёд, и рыжая замерла, хватаясь тонкими пальцами за обломок бревна, чтобы не упасть, потому что зоркие глаза видели черноволосую макушку Дианова, его слегка азиатское лицо, бескровное и почти серое.       — Лёша, — прошептала она беззвучно и, чувствуя, как острый ком встаёт в горле, размашистыми шагами пошла к нему, пытаясь понять, живой он ещё или мёртв. — Лёш!       Когда она, упав на грязный бревенчатый пол лазарета, посмотрела на его лицо, то поняла, что он ещё живой. Мутный взгляд тёмных глаз медленно перевёлся с соседней койки, где солдату меняли старую повязку, на белую от ужаса Аверину.       — Ты… как? — спросила она и взглянула на огромное багровое пятно на простыни, прикрывавшей его тело от пят до шеи. Оно уже не разрасталось, потому что дальше, казалось, уже не могло. Живот от солнечного сплетения до самого низа был в крови, и Рита боялась поднимать простынь. Наверняка, там всё разворочено. — Боже…       — Рит, — тихо-тихо шепнул он, и уголок его губ на миг дрогнул, будто Лёша обрадовался её появлению.       — Как тебя… так, — она медленно выдохнула, стараясь взять себя в руки. Слёзы щипали глаза, но она сдерживала их, чтобы не пугать истериками Лёшу. Взглянула на медсестёр, копошившихся неподалёку, и снова на парня. Он лежал почти серый, губы были сухие и мелко шевелились, будто он пытался что-то сказать. Дианов лежал и не двигался, чувствуя, как медленно истекает кровью. — Тебе сейчас помогут. Ждёшь?       Лёша усмехнулся. Точнее, выдохнул чуть шумнее обычного. Мутнеющим взглядом посмотрел на Риту, увидел, что у той заплывают слезами глаза, что она сжимает в кулаке штанину и с трудом сдерживается, чтобы не заплакать и не испугать его. Её нижняя губа по-детски дрожала.       Дианов прекрасно понимал, что он покойник. С такими ранами не живут. Здесь, в этой лесной глуши, с такими мизерными запасами лекарств и отсутствием свободных рук, ему не помогут. Кто станет спасать его, полуживого, с органами наружу, всего в крови, тратить на него обезболивающие и свежие бинты, когда можно спасать, например, вон того парня, которому ещё жить и жить, если чуточку постараться?       Да и ни к чёрту обезболивающие. Он не чувствовал практически ничего. Ни греющих лучей солнца с улицы, ни тёплого ветра, рвавшегося в полуразрушенный лазарет через пробоину в крыше. И боли тоже почти не чувствовал, только странное немеющее ощущение в животе.       Не живут с такими ранами, Рита.       — Наружу… всё, — прошелестел он. Дианов не двигался и лежал, как его положила медсестра. Он до сих пор помнил лицо этой девчонки с красной повязкой на плече: оно было скорбным; пока её не позвали к другому солдату, она смотрела на него жалобно, будто всем сердцем хотела помочь, но уже ничем не могла. Наверное, тогда он и понял, что всё глухо.       Рита посмотрела на живот. Он даже впал внутрь, будто Лёша не ел несколько дней, и Аверина зажмурилась, смаргивая слёзы.       — Дай руку, — почти бесшумно сказал он. Перед глазами стало немного размывать, и Лёшу стал охватывать лёгкий страх. Он не хотел умирать, но понимал, что это неизбежно. Всё, что у него пока оставалось, это способность более-менее ясно мыслить и Рита под боком, которая, чуть не дрожа от страха и ужаса, подползла к нему и взяла его холодную руку, перемазанную высохшей кровью. Прежде всегда горячие пальцы стали холодными, грубыми и… неживыми. Совсем деревянными.       Лёша увидел, как в лазарет заходят две размытые фигуры. Брюнетка с длинным каре и высокий крепкий парень. Саша и Петя, подумал он. Краешек губ снова дрогнул.       — Рит, дай руку, — попросил он опять, и Рита прикусила губу.       — Я дала, — она подняла его руку и, крепко сжав его ладонь, поцеловала пальцы. Он не почувствовал, только увидел.       Подошли Петя и еле живая Саша с заплывшими слезами глазами, которая открыла рот, желая что-то сказать, но не могла. Петя замер, его взгляд остановился на развороченном животе, прикрытом простыней; Савицкий стоял, как столб, будто мозг отказывался воспринимать, что это Лёша, что он умирает.       — Я не чувствую.       Рита всхлипнула, когда увидела его стекленеющий взгляд и кривую, нервную усмешку самым уголком губ. Он будто смеялся, как смеются чокнутые над своими мыслями; будто было весело, что он умирал. Смешок был не верящий и полный страха перед смертью, тихий и нервозный.       Аверина стиснула его руку ещё крепче и, не сдержавшись, удушливо и тихо заплакала. Уронила голову на руки, лежавшие на постели, и всхлипнула, ещё сильнее стискивая его руку. Он не чувствовал ничего. Видел, что Рита плачет, Саша едва-едва держится, а Петя, в полном онемении и непонимании смотря на друга, обнимает Литвину и гладит её по спине, стараясь отвернуть её лицо от Дианова.       — Рит, — неслышно позвал он, и рыжая едва смогла поднять голову, чтобы посмотреть на него.       Спасибо.       Он не сказал этого. Слово слетало с языка, он пытался выговорить это, но чувствовал, что не может пошевелиться, язык и голос омертвели. Он прошелестел это одними пересохшими губами. Перед глазами сидела плакавшая Рита, которая, нагибаясь над ним, что-то говорила ему, дёргала его за руку, суматошно поправляла его волосы и, изредка стирая слёзы плечом, что-то шептала будто одними губами. Контуры её прелестного круглого лица медленно размывались в свете солнечных лучей позади, покрасневшие голубые глаза сливались с лицом в разноцветное мутное пятно, звонкий голос не доходил до ушей, раздаваясь словно за толщей воды. Он чувствовал, что остатки жизни в нём стремительно исчезают, и не сожалел, что умирает, потому что даже осознавал это смутно. Остатками чувств он был счастлив, что рядом была Рита. Умирать, держа её за руку, не было так страшно.       — Лёш, Лёша, — Рита, всхлипнув, дёрнула его за тяжёлое плечо. Тёмные узкие глаза Дианова стали стеклянными, как у куклы, он не говорил, не реагировал, когда Аверина с ним говорила. Её дрожащие ледяные пальцы перебрались к его запястью. Тонкой жилки под ними не билось, и Рита, потрогав его холодную шею и не нащупав пульса, безвольно опустила руку его на грудь.       — Он… мёртв? — не дыша, спросила Саша. Ответ был очевиден, но ей не верилось, что Лёша — тот самый Лёша, которого она знала со школы как сильного и бесстрашного — мог умереть вот так, в слабый обстрел. Оказаться одним из нескольких, кому не повезло; умереть с развороченным наружу животом в богом забытой лесной глуши. Даже не в большой битве, не от пули, как Саше иногда представлялось.       Слишком рано…       — Лёш, — простонала Рита и, утерев слёзы, мокрыми пальцами коснулась его лица, скинула со лба грязные чёрные волосы и, дрожа худым тельцем, закрыла ему глаза, потому что чувствовать на себе этот стеклянный мёртвый взгляд было выше её сил. Она не могла смотреть на него мёртвого. Ей не верилось, что Дианов, который хвостом ходил за ней много лет, который всегда был рядом, который признавался ей в любви чуть ли не каждую неделю, только что умер. Вот так просто взял и умер.       Она поцеловала его холодную серую руку, будто прощаясь с ним, выпустила её, осторожно положив на кровать, и, посмотрев на его бесчувственное лицо, встала. Ноги ещё каким-то чудом её держали, и Рита вышла, обнимая себя за плечи и не чувствуя ничего и никого вокруг, кроме всепоглощающей боли и страха, кроме дрожи во всей теле и головы, гудевшей от слёз. Лёша умер.       Тот надоедливый Лёша, который волочился за ней везде ещё со школы. Тот ревнивый Дианов, который лез в драку с каждым парнем, который приставал к Рите без её позволения. Тот влюблённый Лёша, который дарил ей букеты на каждый праздник, сверлил её спину влюблённым взглядом каждый раз, как подворачивался случай; который учился играть на гитаре, чтобы на её восемнадцатилетие спеть ей её любимую песню. Тот близкий друг, которому она рассказывала всё, что хотела и могла. Тот мальчишка, с которым она росла, которого помнит несимпатичным шестиклассником. Тот, кто её любил столько лет.       Умер...