Мёртвое сердце

      Испепеляющее солнце, совсем нетипичное для этих широт, нещадно жарило раскалённую голову, которая кружилась от долгого нахождения на солнце. Рутаков с трудом боролся, чтобы не опустить руки и не упасть, и идёт всё к чёрту. Застрелят — пусть. Больше нет сил это терпеть; это солнце, совсем как семь лет назад, этот американский крик в сотне метров, эта убогая жаркая форма, стрельба, от которой закладывает уши и трещит голова. Но где-то на затворках сознания шевелилась мысль даже не о долге перед страной, а о Литвиной. Всем, что удерживало его от пули в голову, дезертирства или сдачи, была Саша, которой, может, станет чуточку грустно, если он сейчас здесь умрёт и не приедет на Красную площадь после окончания этой бессмысленной войны.       Влад тряхнул головой, которая на миг пошла кругом, и прицелился. Секунда, и по группе вражеских солдат, бежавших из укрытия к укрытию, прошлась автоматная очередь. Шестеро упали замертво на разрушенную дорогу, а остальных спасли эти шестеро, которым не повезло оказаться перед ними. Отобрать бы их оружие, оно было бы очень кстати… Рутаков пригнулся и мельком посмотрел на свой взвод, который сидел на верхнем этаже трёхэтажной развалюхи и стрелял оттуда по врагам. Почему-то этим придуркам без инстинкта самосохранения безумно везло: никого не ранило за эти недели.       Влад отвёл глаза и, перезарядившись, снова стал стрелять. Ему удалось найти хорошее укрытие, такое, что и заметить его сложно, и сзади к нему никто не подкрадётся.       Отбивать этот разбитый городок, по честности, и смысла не было. Не хотели его сдавать только из-за того, что дальше сдавать территории уже нельзя. Пара таких мелких городков окажется захвачена, и те, кто южнее линии Советская Гавань — Хабаровск, будут отрезаны от войск на севере, а этого допускать нельзя.       Влад оттянул воротник рубашки и, выдохнув горячим воздухом, дал себе пару секунд на отдых. Иначе он упадёт в обморок. Руки дрожали от усталости.       Рутаков увидел, как в разбитое окно его здания закинули гранату, и, вцепившись в оружие и оставшиеся у него патроны, едва успел запрыгнуть за угол стены. Стены здания мелко завибрировали, от оглушающего хлопка ненадолго заложило уши, а уже через несколько секунд замерший в ожидании Рутаков не видел дальше вытянутой руки из-за едкого дыма. Нужно уходить, потому что от газа в глотке начинало чесаться и першить.       Влад вскочил на ноги и, пригнувшись, вышел из здания. Он бежал к той почти целой трёхэтажке, где был его взвод. На вид это было самое целое здание в квартале, там есть, где спрятаться и откуда стрелять.       Где-то неподалёку, в паре километров, бились тяжёлые танки. Российские войска как могли сдерживали американские, чтобы не дать их танкам войти в город и преступить эту черту, и, причём, сражались достаточно успешно.       Влад спрятался за бетонную стену, жмурясь и стараясь отстраниться от шума свистящих рядом пуль. Если бы он бежал всего долей секунды позднее, поймал бы пулю боком.       Господи, скорее бы это закончилось.       Рутаков, поняв, что у него есть пара секунд, пока враг перезаряжается, выглянул и, почти вслепую выстрелив несколько раз, чтобы потянуть время, рванул к лестнице наверх. Взбегать наверх не было страшно, потому что лестница была закрыта стеной от улицы, и пули в спину или грудь он не боялся получить.       — Лебедев, — позвал он своего подчиненного и, быстро перебежав мимо выбитых окон, рухнул на пол возле окна. Рядом сидел, целясь, сержант и стрелял. Он почти не обратил внимания на Рутакова, не отвлекаясь от дела. — Все целы?       Он не знал, зачем спросил это, потому что прекрасно видел собственными глазами, что все целы. Они сидели возле разбитого окна и стреляли. Влад видел, что этот бой, по всей видимости, будет выигран, потому что американцев в городе всё меньше и меньше, они отходят. Осталось недолго.       — Рутаков, — раздался из рации голос Ходарева, сосредоточенный, но достаточно спокойный, уверенный. — Сейчас сюда прибудет подкрепление, оно вперёд пойдёт, вы можете отходить назад.       — Понято, — ответил Влад и, выглянув из-за угла, снова начал стрелять. Их давно засекли, в стенку напротив окна одна за другой врезались пули, и враги стреляли друг в друга, пока соперник перезаряжался. Это походило на перестрелку на износ. — Отходим!       Парни кивнули и, пустив последнюю очередь по врагу, собрались и вдоль стен быстрым шагом прошли к лестнице.       Мухен — маленький городок буквально пять на пять кварталов, и эта трёхэтажка находилась практически на южной окраине города. До леса было недалеко, нужно было лишь незаметно пройти в чащу, где они будут под надёжной защитой своих.       — Быстрее! — подгонял Влад. Ноги, словно не свои, еле двигались, голова шла кругом от пекла и усталости. Влад мечтал только о хорошем долгом сне и еде. Спрятаться в безопасном месте и, съев паёк, отоспаться. О большем он сейчас не думал.       Тринадцать солдат, выбежав из здания, семимильными шагами побежали в сторону леса, пригибаясь и постоянно забегая за укрытие, чтобы выждать несколько секунд перед очередным рывком. Вдалеке уже виднелось подкреплением, целое и здоровое, прилично вооружённое и пока выжидавшее приказа.       Рутаков, сощурившись, выглянул из-за укрытия и, увидев, что всё чисто, сделал знак, что можно идти дальше. Девятеро вышли вперёд остальных.       Раздалась стрельба.       Троих убило сразу. Они даже крика или звука не успели издать, тяжело рухнув на землю с кровавой дырой в районе сердца. И больше они не пошевелились, как бы Влад ни вглядывался. Один упал с простреленной ногой, послышался болезненный крик.       Влад, поняв, что мешкать нельзя, выглянул и, обнаружив стрелка за углом одного дома, прицелился и сделал несколько выстрелов, изрешетив юнцу грудь. Рутаков дёрнулся, когда услышал неподалёку выстрелы, и каким-то отупевшим взглядом уставился на пули, застрявшие в перегретой земле в паре шагов от него. Отодвинься бы он секундой позже, эта пуля могла попасть в висок или в глаз…       Остальные стреляли по врагу, пытаясь прикрыть остальных, пока те добегали до следующего укрытия, готовясь стрелять в ответ. Прикрывало солдат и подкрепление из чащи. Вражеских солдат снимали одного за другим быстро и чётко, но до своих добрались лишь двое, бледных, напуганных и рвавшихся обратно, чтобы подобрать раненного товарища, лежавшего на земле и медленно истекавшего кровью.       Его подобрали остальные из взвода Рутакова, побежавшие следом, когда отстреляли вражеских солдат, мешавших отходу. У раненного было прострелено сухожилие, он стискивал зубы и, весь красный, старался не паниковать и не кричать. Только мычал что-то сквозь зубы да зажмуривал глаза, пока его тащили к медсёстрам глубже в лес.       ***       Бой закончился к ночи, когда стала очевидна победа над врагом. Американцев вынудили отступить на десяток километров на восток, оставив разбитые танки посреди поля неподалёку.       Влад, как только попал в относительно безопасные места, рухнул возле палатки-лазарета и не двигался часами. Просто молча сидел на месте, смотря на пожелтевшую от засухи траву, и не замечал ничего вокруг. Думал только о том, что это произошло опять. Опять из тринадцати осталось шестеро, снова перестреляли половину его взвода.       Погибших уже похоронили. Медики, как только появилась возможность, вышли за раненными и убитыми. И никто, кроме того, с порванным сухожилием, не выжил, если в него попала пуля — стрелял явно мастер.       Влад не подходил к ним. Боялся. Потому что видеть холодные трупы товарищей — пусть даже таких дураков — было выше его сил. Он переживал это десятки раз, видел эти смертельные ранения, и, казалось бы, ему давно должно быть всё равно.       Но так не было. Он снова чувствовал это отвратительное чувство вины, будто он выставил их под огонь противника или убил своими руками. Теперь убитые не вернутся домой, к родителям, девушкам, друзьям. И Рутакова грызло чувство, что во всём этом виноват он. Ему думалось, что лучше бы он оказался на их месте, чтобы его, наконец, добили, а не ломали ему по кусочкам хребет, пока он сам не застрелится от такой жизни.       Невыносимо.       От тяжёлых мыслей его отвлёк рваный крик его подчинённого, длившийся всего секунду. Влад дёрнулся и, медленно поняв, что это за звук, устало опустил голову на колени. Нет сил это больше терпеть.       — Рутаков, — снова голос Ходарева. Холодный, сухой и, кажется, слегка воодушевлённый. И как он может быть сейчас спокоен?       Влад с трудом удержался, чтобы не разбить рацию об землю, и ответил ему. Голос получился замогильный и раздражённый, но начальство это, кажется, не смутило. Подойти к нему Ходарев не просил, видимо, решив передать сообщение по рации.       — Ваш взвод разбросают по другим взводам, где малые потери. Вам дадим новый взвод из одного из ближайших пополнений.       — Принял.       Снова новый взвод. Господи, за что?       Почему нельзя где-нибудь, наконец, получить злосчастную пулю в сердце и перестать терпеть это, страдать день за днём?       Иногда ему настолько не хотелось жить, что он присматривался к своему оружию: а не выстрелить ли? Но на затворках сознания быстро появлялись те два человека, ради которых он всё ещё терпел это.       Младший брат, который сейчас, вероятно, беспробудно спит после дневного воздушного боя, как передавали по новостям. Никита его просил обязательно вернуться, и так малодушно его оставить Влад не мог. Что подумает Никита, если узнает, что Влад, как трус последний, застрелился? Ему будет очень больно, ведь брат умрёт даже не из-за долга и не ради страны.       И Саша. То есть, Литвина. Он и ей, кажется, обещал вернуться. Если на то пошло, то и желание её хоть на минутку увидеть и услышать, обнять, поцеловать, тоже можно считать маленьким стимулом жить.       Только ради них двоих и ради обещаний, которые привык выполнять, он продолжал жить и терпеть этот хаос и ужас вокруг, не опускать руки и бороться до последнего. Он знал, что, пока живы эти двое, пока он хоть иногда слышит от них новости, он будет находить в себе хоть какие-то силы жить дальше.       И вынесет всё. Возьмёт себе проклятый новый взвод, перенесёт это голодное жалкое существование в вечном ожидании боя, который убьёт его.