Мёртвое сердце

      — Давай сюда, — Петя присел на корточки и потянулся вниз, чтобы забрать из Сашиных рук последний ящик. Брюнетка передавала ящики, как робот, также бездумно и чётко, потому что смотрела на подругу. Рыжая, как апельсин, макушка ярко искрилась в солнечном свете; волосы, растрёпанные ветром, струились по худой спине и изредка, колышимые порывами ветра, закрывали её пасмурное лицо. Рита, хлопая рыжими ресницами, безотрывно смотрела на кривое подобие надгробия, где было также неаккуратно написано: «мл. л-т Дианов А.С.». Она уже не плакала. Три дня прошло с того дня, как серое холодное тело Лёши скрылось под толстым слоем земли, и больше плакать не хотелось. Не было сил на слёзы, и самих слёз не было. Она всё выплакала в тот день, и теперь, как бы она ни хотела проронить хоть слезу на его могиле перед отъездом, она уже не могла заплакать. Вот был Дианов Лёша: умный, добрый и влюблённый. Живой три дня назад. И вот он теперь: мёртвый, холодный и в паре метров под землёй.       И ничего с этим не сделать. Он больше никогда не будет рядом, и голоса его не услышать, не поболтать с ним, не посидеть рядом, не обнять. Он так и будет лежать там, в земле, а Рите придётся как-то жить дальше, уже без него. Жить с тысячами совместных воспоминаний, разъедающих и без того израненное сердце, сотнями совместных вечеров в компании с ним, ковыряющих душу острым лезвием, десятками его признаний в любви и намертво въевшимся в мозг его образом. Жить дальше.       Она положила рядом с плитой несколько полусухих от пекла цветов, каких смогла найти в округе, и придавила их камнем, чтобы не разлетелись. Она не знала, как заставит себя встать и поехать дальше, к Мухену. Ей казалось, что она бросает его здесь, одного, раненного и всеми покинутого, а сама уезжает далеко и навсегда. Будто действительно бросает.       — Рита! — она медленно повернулась к Савицкому, звавшему её. Тело не слушалось, не хотело вставать, будто её прибило к земле гвоздями. Прямо под ней, под толстым слоем земли лежал один из самых близких её друзей, а ей не давали попрощаться с ним. Ведь кто знает, когда она сможет приехать к нему? Сможет ли вообще?..       — Прощай, — шепнула она, лёгким касанием руки прошлась по надгробию и с трудом встала на отяжелевшие ноги.       Она подбежала к газели, когда водитель уже заводил машину. Ехать нужно было без промедлений, отсюда увозили всё, что могли выдержать машины. Предстоял далёкий путь на восток, во время которого часть людей оставят в Хабаровске, а часть довезут до Мухена.       Савицкий и Литвина не решались трогать Риту. Рыжая опустилась на пол в углу и, поджав колени к груди, опустила голову, пряча помертвевшее лицо за тенью от волос и за худыми руками. Даже Гронский больше не лез к ней, даже он притворялся, что не замечает её, потому что знал, что у неё теперь нет ни родителей, ни близкого друга. Ей ни до чего сейчас.       Саша сидела на ящике, прислонившись спиной к спине Пети, и невысоко подкидывала старый телефон. Ждала сообщения. Хоть от кого: от родителей из Челябинска, от Никиты, который должен был уже обнаружить, что Рита выключила мобильный и не желает никого слышать. Да хоть от Влада, если случаются такие чудеса. Просто невыносимо было сидеть в этой гнетущей тишине, смотреть, как едва живая Рита страдает наедине со своими мыслями и воспоминаниями, и изнывать от собственного бессилия. Смс бы отвлекли её хоть на мгновение.       Но не писал никто, и Саша постепенно сходила с ума. Хоть бы кто в машине разговор завёл, хоть бы глупость крякнул. Но все молчали. Кто-то спал как за двадцать лет вперёд, кто-то увлёкся рассматриванием монотонных пейзажей снаружи. А кто-то тоже боялся нарушать тишину. Литвина была бы рада даже Роме, если бы он смог рассеять эту гнетущую атмосферу. Сама Саша знала, что не заговорит; ей казалось, что Риту это только разозлит или обидит.       До самого вечера почти никто не говорил. Делали несколько остановок, во время которых кто-то переговаривался и выходил, чтобы размяться. Рита сидела всё в той же позе в углу и будто не дышала, не слышала ничего вокруг: ни шума колёс, ни свиста ветра. И не видела, как мрачно на неё смотрит сидевший рядом Петя. Ей было всё равно.       Литвина не выдержала первая. Лёшина смерть острыми когтями скребла и её сердце, но Саша даже не пыталась представить, что чувствует она, близко знавшая его с самого детства, державшая его за руку, пока он умирал, и терявшая близких одного за другим.       Брюнетка почти бесшумно села рядом и, когда машина подскочила на кочке, выругалась. Рыжая никак не отреагировала, и тогда Саша положила руку ей на плечо, пытаясь привлечь внимание. Аверина третий день была как ходячий труп, такая же заторможенная, помертвевшая и бесшумная, немая.       — Рит, — позвала Саша. Что сказать, она не знала, но больше сидеть в стороне не могла. Всё было, как тогда, когда сбили самолёт с её родителями. Только сейчас Рите было ещё тяжелее. Одна за другой рушились опоры, на которых она ещё держалась, и сейчас их осталось всего три: Саша, Петя и Никита, которого она не видела много недель.       — Я этого не вынесу, — опустошённо сказала она и безвольно привалилась боком к подруге.       — Выдержишь, — как могла бодро сказала Саша и обняла её за плечи. — Мы все всё выдержим. У тебя есть мы.       Рита усмехнулась, словно смеясь над нелепыми словами подруги, но Саша не обиделась. Это было бы самым глупым, что можно сделать сейчас.       — Никита, — почему-то вцепилась в него Саша. Наверное, потому что она сама знала, насколько подталкивает жить и верить любимый человек. — У тебя есть Никита.       — Да, Никита, — задумчиво проронила она и улыбнулась самым краешком бескровных губ. Мысли о нём и обадривали её, и заставляли изнывать, потому что он был в местах куда более опасных чем те, где была сейчас Рита. Но всё же он был где-то. Живой. И он любит её, ему будет больно, если она умрёт. Это подталкивало жить.       Она сжала в руке кулон с фотографией и обняла Сашу в ответ.       — И он, и мы с Петей с тобой, — сказала Саша, не зная, чем ей помочь. Кроме слов ничего не приходило ей на ум, да и ничего поделать было нельзя. Мёртвых не воскресить. — Выстоим.       — Надеюсь.       Рита вслепую нашла руку Пети и, стиснув её, нашла в себе крохи сил, чтобы терпеть дальше. Она не сдастся, пути назад у неё нет. Ей придётся жить дальше, терпеть эту боль столько, сколько отведено. Рядом ещё есть Саша и Петя, брат с сестрой. Они поддержат, помогут и не оставят.       Петя придвинулся к Рите и, выудив руку из её руки, обнял рыжую подругу. Говорил воодушевляющие вещи он ещё хуже Саши, вместо слов поддержки он боялся наговорить того, что может больно ранить, поэтому молчал и тепло обнимал Риту.       Из четверых осталось трое.       ***       Дорога казалась невыносимой. Машины колонной ехали по труднопроходимым местам, невидным с воздуха, и из-за этого газель постоянно трясло и подбрасывало на кочках. Солдаты ругались, возмущались, но терпели. Терпели качку, тряску, жарящее солнце, которое пекло даже под плотным тентом, ветер, будто дувший одновременно со всех сторон. Терпели вонь от выхлопов. Часто выглядывали наружу, чтобы посмотреть, не видно ли вблизи самолётов или каких-нибудь населенных пунктов. Но за кронами деревьев не было видно почти ничего, а солнечные лучи мешали смотреть ещё сильнее.       Но невыносимее всего было ожидание, которое натягивало нервы, как струну, которая в любой момент могла лопнуть. Они не знали, к чему готовиться. Знали только, что их везут на кровавый восток, и там может случиться всё, что угодно. Они могли умереть, могли остаться инвалидами, могли попасть в плен или пройти весь этот ад до конца. Они не знали, что с ними будет, и это ожидание изматывало, казалось, больше любого боя.       Колонна ехала ужасно медленно, поэтому до Хабаровска их привезли лишь к глубокой ночи, когда война решила дать людям передышку в несколько часов. Город словно вымер, потому что большую часть гражданских эвакуировали, а те, которые остались в городе по каким-то причинам, сидели бесшумно по убежищам и прятались. Стрельба слышалась редко и слишком далеко, чтобы заставить их насторожиться и приготовиться.       Мост через Амур оказался занят нашими и совершенно цел, потому что его оберегали как самое ценное. Мост связывал Хабаровск с внешним миром. Перережь эту связь враги, и город был бы обречён, потому что помощи с юга, от Владивостока, ждать нечего — своих проблем хватало.       Машина проехала без особых досмотров и проверок. Солдат здесь ждали как спасения, и большая часть колонны стала разгружаться.       Аверина молча смотрела наружу из-под тента. Не было видно почти ничего. Город спал и прятался под покровом ночи. Зажигать огни и свет было запрещено, чтобы вражеской авиации было сложнее ориентироваться, поэтому очертания полуразрушенного Хабаровска различались лишь в свете яркой луны. Было прохладно, но после дневного зноя это казалось спасением, и Рита только распахнула куртку. Вдалеке заметила чёрную и блондинистую макушки девчонок, Маши и Нади. И они остаются здесь…       Она лениво провожала взглядом солдат, выходивших из машин, и очнулась от мыслей, когда встал Гронский.       Она перевела взгляд на него и прищурилась, чтобы в темноте лучше разглядеть, что у него с лицом. Боится, нервничает или в напряжении? Может, и здесь он будет последним оптимистом?..       — Чего смотришь? — спросил он и, размяв затёкшие плечи, спрыгнул на асфальтовую дорожку.       — Тебя здесь оставляют? — спросила она тихо. Снаружи слышались выкрики, команды, шум машин, и среди этого гама тусклый голос Риты едва выделялся.       — Да, — сказал он. — Я здесь понужнее буду, чем там, южнее.       — Это почему? — без особого интереса спросила она. Гронский опять начнёт нахваливать себя, она это чувствовала.       — Здесь любой будет нужнее, — сказал он. — Лучше б нас всех здесь оставили.       — Там тоже люди нужны. Иначе отрежут Владивосток и возьмут его за несколько недель.       — Тоже верно, — сказал Рома. — Был бы верующий, помолился бы, чтобы хоть с запада не напали. А то разорвёмся на два фронта.       — Не верующий? — спросила она. Аверина каждый день об этом молилась.       — Нет, — он качнул головой и вгляделся вдаль. — Хотя, чувствую, скоро стану.       Слова прозвучали не слишком-то воодушевляюще, и Гронский добавил к ним язвительный смешок. Рита неприязненно скривилась, но решила не спорить. Его и без того оставляют здесь, в городе, где вместе с солнцем проснётся война. И, наверное, огрызания ему сейчас не нужны.       И говорил он чистую правду…       — Прощай, что ли, — махнул он рукой. Протягивать для пожатия не стал — видел, что Аверина не особо к нему расположена.       — Похоронно звучало, — прыснула она и неожиданно улыбнулась, не зная, отчего. — До встречи, пожалуй.       Рита добавила это не из симпатии к нему, не потому что действительно хотела его увидеть. Он был шутом, клоуном и занозой, но смерти или зла она не желала ни ему, ни кому-то из знакомых.       — Авось, — усмехнулся он и, заметив, что рыжая слабо махнула ему рукой на прощание, добавил: — Удачи там.       — И тебе, — ответила она.       В следующую минуту ни Гронского, ни Нади или Маши она уже не могла найти в толпе солдат. Их оставляют здесь, в пропахшем смертью Хабаровске. Большую часть знакомых Риты оставляли здесь. С ней по-прежнему ехали Савицкий и Литвина, и это её удерживало от срыва или паники.       До Мухена ехали тринадцать машин из сорока семи, бывших в колонне. Оставшиеся машины с солдатами и мизерными запасами припасов и спасительных лекарств ехали по самому побережью Амура, подальше от врага, под прикрытием российских войск. Предстояло проехать почти сотню километров по разбитым дорогам прежде, чем они приедут в крохотный городок в самом тупике дороги, в Мухен, где их сейчас ждали, как чуда.       ***       Литвина, Савицкий и Аверина сидели в машине среди ящиков. Саша и Рита наконец смогли заснуть, положив головы на плечи другу. Пете не спалось совсем, он смотрел на улицу сквозь полуприкрытые глаза и много думал о будущем. Внезапная смерть друга тяжело ударила в голову: ведь также неожиданно и скоро могут умереть и он, и Рита, и Она, Саша. Сейчас они живы, целы и здоровы, а в следующий миг могут умереть от взрыва, пули или чего-то ещё. Могут оказаться схваченными в плен, убитыми в бою.       Сколько бы он ни гнал эту мысль из головы, стоило ему на минуту отвлечься, как эта мысль уже настойчиво стучала в голову. Изредка подскакивая от тряски, он придерживал головы спящих подруг и не мог заснуть сам. Всё располагало ко сну: лёгкая качка, будто в море, мирный треск веток под колёсами или свист шин по асфальту. И темнота, непроглядная, сквозь которую он едва различал лица даже Саши и Риты. Но не давали спать мысли.       — Пс, далеко ещё? — спросил он у водителя. Тот передёрнул плечами, мол, не знаю, и смог прикинуть только примерно:       — Часа полтора. К рассвету будем на месте.       Савицкий хмыкнул и поправил на Авериной куртку, чтобы на не замёрзла прохладной ночью. Как они могли спать? Неужели их не мучают те же мысли, что и его? Или они их изматывают настолько, что девчонки сами отключаются от усталости?..       — Поспали бы, — предложил солдат. Он стал притормаживать, увидев в свете тусклых фар яму, и осторожно её проехал. — Чёрт знает, что там сейчас творится.       Петя поджал губы. Думать о том, что сейчас происходит в Мухене, хотелось меньше всего. Жизненно необходимо было отвлечься на что-то мирное и спокойное, чтобы не сдали нервы.       ***       Стоило тихим звукам едущей колонны машин укачать Савицкого, как газель резко дала по тормозам и остановилась. Саша и Рита, во сне почувствовав, что падают, резко проснулись и в лёгком испуге оглянулись по сторонам.       Первые солнечные лучи уже скользили по макушкам высоких деревьев и пробирались через чащу, скудно освещая дорогу, но даже высунувшись, Саша не разглядела ничего. Колонна встала.       — Что такое? — спросила Литвина у водителя.       — Придётся чутка изменить маршрут, — сосредоточенно бросил он. — Дорога повреждена, не проедем.       Они недавно свернули с главной трассы на дорогу, которая вела к Мухену. Ехать дальше было сложно и почти нереально. Асфальтированных дорог или хотя бы изъезженных троп здесь почти не было, дорога была единственным постоянным связующим звеном с миром.       — Пешком пойдём? — спросила Рита, высунувшись к водителю следом за подругой.       — Возможно.       — Далеко?       — До Мухена километров десять, Сидиму недавно проехали, но нам чуть южнее, где наши обосновались.       — Пара часов пешком, — прикинула рыжая и, вздохнув, плюхнулась на пол под тентом газели. Если идти пешком, следовало бы выйти сейчас, чтобы не идти по солнцепёку, который поднимется через пару часов.       — Не хотелось бы идти, — буркнул солдат за рулём. — Здесь ведь не только наши могут быть. Так хоть по машинам стрелять будут, а по-другому — уже по нам. А у нас ни танков, ни орудий толком. Перебьют, если найдут.       До Саши не сразу дошёл смысл этих слов. Ей не верилось, что она наконец здесь. В месте, где действительно идут боевые действия. Лес и природа вокруг казались слишком красивыми и мирными для войны. Не верилось, что в паре километров от них могут быть враги, которые, не задумываясь, выстрелят им в грудь.       Холодок прошёлся по спине, и Саша покрепче сжала свою винтовку. Почудилось, будто снаружи кто-то ходит, но Литвина взяла себя в руки и, медленно выдохнув, выглянула на улицу. Тёмно-зелёные пятнистые машины стояли в ряд друг за другом и ждали. Другие солдаты тоже высовывались и смотрели вперёд.       — Их здесь много? — спросил Петя и удивительно бодро после бессонной ночи спрыгнул на дорогу. Воздух был влажный, пропахший хвоей и холодной росой, и Петя зябко сжался.       — Иногда попадаются кучки особо пронырливых, но их мало. Кто добровольно сунется на вражеские территории?       — Наших больше, — успокоила себя Саша и вылезла вслед за другом. За ними вялым растрёпанным хвостиком вылезла Рита, которая стала смотреть вперёд, отойдя в сторону от дороги и поднявшись на носки.       Через несколько минут зоркие голубые глаза Авериной заметили, что первые машины тронулись с места, и рыжая полезла обратно в машину. Она хлопнула по плечу водителя и позвала всех в машину.       Видимо, придётся ехать по узким тропам и просачиваться уже не организованной колонной, а кто где пролезет.       ***       Десять минут прошли в полном молчании, нарушаемом только отборной руганью солдата за рулём, который едва справлялся с управлением. В этой местности густо росли леса, и, к несчастью, текли десятки мелких речушек, которые делали дорогу грязной, болотистой и непроходимой.       Петя молча наблюдал за чудесами вождения, которые пока удавалось творить солдату за рулём. Он кое-как умудрялся объезжать ямки и грязь.       Неподалёку ехали другие машины, которые сбились в «кучки» и периодически пропадали за густыми зарослями деревьев, и смотреть на них было единственным развлечением для солдат.       — Да твою мать!       Рита вздрогнула, услышав взбешённый рёв, и высунулась на улицу. Солдат за рулем в бешенстве бил ладонью руль, чудом сдерживаясь, чтобы не загудеть на всю округу и не привлечь внимание врага, который, возможно, находится поблизости. Газель увязла в размокшей почве и грязи и никак не хотела выезжать. Колёса с противным звуком крутились, расплёскивали вокруг комья грязи, но толку было мало: машина только сильнее забивалась в грязь.       Саша поджала губы. Случай был безнадёжный, газель только вручную толкать, а то и другой машиной вытягивать. Сама она не вылезет, сколько на газ ни жми.       — И что делать теперь? — спросил один из солдат.       Водитель только огрызнулся и послал любопытного к чёртовой матери. Он безуспешно пытался вырулить из грязи. Мотор гудел и ревел, из последних сил крутя колёса на бешеной скорости.       — Пешком далеко? — Савицкий приготовился идти. Пешком пройти здесь не будет проблемой, но машину здесь не провезти без нормальной дороги.       — Пара километров.       Петя подхватил рюкзак с личными вещами, закинул винтовку на плечо и нагрузил спину сумкой с лекарствами, рюкзаком с продовольствием. Последним, на что хватало сил, был небольшой ящик еды. Большего он не дотащит. Остальное заберут вторым заходом.       Рита, Саша и остальные, бывшие в увязшей машине, тоже прихватили всё, что можно было тащить на себе, и вышли. Сориентировались они быстро, потому что всё больше солдат выходило из своих машин и шло на юго-восток, где стоял лагерь российских войск. Туда машины должны были довезти их, продовольствие, лекарства и оружие, если бы не была разрушена дорога.       Саша шла строем за всеми остальными и, как и все, оглядывалась по сторонам. Зоркий и обученный взгляд подмечал любую деталь, Литвина заметила бы чьё-то присутствие быстро, но вокруг было пусто. Только человек двадцать солдат группой шли к лагерю, волоча на себе сумки.       Тропа в лесу была едва заметна. Трава была примята лишь слегка, и Саша поняла, что не так давно здесь уже проходили чьи-то отряды.       Подул тёплый ветер, и Литвина, заправив за уши чуть отросшие чёрные пряди, сощурилась. Солнце быстро вставало из-за горизонта и начинало слепить глаза, поэтому многие надели на голову кепки с козырьками. Рита наслаждалась воздухом и тем, что они наконец-то пройдутся пешком. Ехать в газели уже не было сил, хотелось походить на своих двух и подышать, пока есть возможность.       — Тихо! — окрик откуда-то спереди прозвучал резко и заставил всех умолкнуть и настороженно пригнуться. Литвина бесшумно опустила коробку, которую несла, на траву, схватилась за винтовку и прислушалась. Раздавалась только тихая трель рано проснувшихся птиц и шелест листьев.       Она вышла из строя и крадучись прошла вперёд. С небольшого возвышения она видела лишь зелёные, слегка освещённые солнцем заросли. И слышала нерусскую речь, далёкую и неразборчивую, эхом проносившуюся между стволов деревьев. От звука низких голосов и чувства смертельной опасности всё внутри сжалось в огромный ком, ненадолго перехватило дыхание от волнения, стали потеть ладони. Это были первые враги, которых видела Саша так близко.       Она махнула рукой куда-то назад, и все бесшумно присели, скинули вещи на землю. Литвина заползла в кусты, вглядываясь вдаль, потому что не видела, где находится враг. Её это пугало. Речь становилась всё более громкой и отчётливой, она различала английские слова, но не видела вражеских солдат.       Она легла на траву и, найдя в кустах удобную для обзора щель, стала смотреть.       Наконец, она услышала треск и перевела прицел на звук. Увидела в прозрачный маленький прицел сапог, оставивший след на влажной тропе, а следом и фигуру американского солдата. И ещё одну, и ещё. Она бесшумно считала себе под нос и от волнения почти не дышала.       Раз, два, три…       Остальные боялись дёрнуться с места и выдать себя, поэтому напряжённо ждали и молча смотрели по сторонам, радуясь только, что они были на возвышенности и их пока не обнаружили. Лес вокруг служил хорошим убежищем, здесь можно было хорошо спрятаться от врага.       Как они пробрались сюда, миновав лагерь? Обошли? Или это десант? Хотя не похоже…       Саша мотнула головой и попыталась отбросить назойливые мысли в сторону. Когда стреляешь, нужно сосредоточиться только на мишени и на собственных движениях, чтобы не промазать.       Семь, восемь, девять…       Откуда же их столько?       Из зарослей продолжали выходить солдаты, один за другим. Они шли за командиром и тихо перешёптывались, Саша не различала, что они бормочут. Хотелось бы слышать, вдруг они обсуждают план или свои цели, но слышались только редкие английские слова, настолько тихие, что почти неслышные за шелестом листьев.       Двенадцать вражеских солдат насчитала она. Они шли в колонну по двое и почти не разговаривали. Шли по лесу, как у себя дома, и лишь изредка останавливались, чтобы осмотреться.       Литвина молча показала остальным на пальцах, что их двенадцать. Пальцы предательски дрожали, потому что стоило одному из них повернуть голову чуть на запад, и дуло её винтовки обнаружат.       Никто не знал, что делать. Вступать в перестрелку или пройти мимо, не рискуя жизнями, оружием и всем, что они тащили на себе для лагеря? В группе не было командира, и Саша почувствовала, как многое от неё сейчас зависит. Если она чуть согнёт палец и выстрелит, то в бой придётся вступать. Она не успеет перестрелять всех, пока они её не обнаружат и не спрячутся, как бы она ни старалась. Она не супергерой и не величайший стрелок.       Да и сможет ли выстрелить вот так просто? Выпустить пулю в живого человека?       Она зажмурилась, снова убрала волосы за уши и сглотнула, чтобы вновь открыть глаза и впиться взглядом в одну фигуру, которая маячила перед прицелом, словно напрашивалась на пулю в затылок.       Стрелять по картонкам было куда проще…       Рядом опустились ещё несколько стрелков. Подмяв под собой мокрую от росы траву, они пригнулись над винтовками и прицелились. Литвина недоумённо посмотрела на них: неужели они вот так, не обдумывая и не согласовывая, начнут стрелять?..       В нескольких метрах в стороне неожиданно опустилась коротышка-Аверина, поставила на землю винтовку и, устроившись поудобнее, прицелилась, зажмурив один глаз. Литвина видела, что руки у неё не дрожали, что она не дышала от испуга так, будто только что от смерти убежала. Рита не боялась и не колебалась, как Саша.       Неподалёку лёг Савицкий, под тенью кустов и в тёмно-зелёной форме не видный за кустами совсем. И он не боялся. Взгляд был цепкий и уверенный, на лице не дрожал ни один мускул, и эта хладнокровность Пети заставила Сашу на мгновение сжаться. Неужели выстрелит?       Аверина была готова стрелять в любой момент. Ей было всё равно, что она стреляет по живым людям, которые не виноваты в смерти её близких. Для неё они были мишенями, врагами, убийцами и захватчиками. Не людьми. Тварями, которые забрали у неё родителей, не военных и не причастных к войне, совсем не солдат; которые убили Лёшу, друга, которого она знала половину жизни; которые убили сотни и тысячи людей, пожгли сёла и города, разрушили семьи.       Не людьми. Манекенами, как в тире.       Она перевела взгляд на Сашу и Петю. Увидела, как в болотных глазах подруги плещется сомнение, и строго нахмурила брови, давая подруге понять, что в их прицелах не люди. Литвина плотнее прижала палец к курку и взглянула на Савицкого. Тот, на миг прикрыв спокойные глаза, кивнул.       Пять выстрелов раздались практически одновременно, и четверо солдат упали на землю замертво. Целились наверняка — в затылок или висок.       Командир отдал приказ прятаться, и кучка оставшихся солдат разбежалась за толстые стволы деревьев, оставив убитых товарищей лежать на земле и истекать кровью.       Саша прицелилась снова и перевела дух. Она решила для себя: колебаться, сомневаться и дрожать от мысли, что собственными руками убила людей, она будет потом. Сейчас нужно перестрелять или взять в плен остальных.       Аверина, прижав к себе оружие, снова выстрелила, но враг пригнулся, и пуля лишь продырявила кусты. Очередью стрелять было бестолково, только пули тратить. А они сейчас нужны.       Рыжая выругалась и по звуку шагов позади поняла, что остальные решили рассредоточиться и тоже открыть огонь. Восемь человек против двадцати с лишним. Они не должны проиграть или сдаться.       Саша чуть отползла назад и увидела, как несколько офицеров готовятся стрелять с другого угла. Чтобы стреляла Литвина, нужно было выкурить врага из-за деревьев.       Снова раздались несколько выстрелов, и Саша вжала голову в плечи. Она много раз слышала, как громко раздаются выстрелы, но здесь, в реальном бою и в лесу, каждый шорох звучал оглушительно громко. Она чувствовала, как кровь пульсирует в висках и в голове, но не дала себе перепугаться. Кто она после этого будет?       Она заметила, как один вражеский солдат, американец с перепачканным лицом и кровавой царапиной через всю щёку, показался из-за дерева. Саша хотела нажать на курок и в ослепительных лучах солнца поздно заметила маленькую гранату, летевшую в них. Она ярко блеснула высоко в воздухе, и Литвина судорожными движениями стала вскакивать на ноги, потому что граната летела за Сашины кусты и была, видимо, осколочной.       Солдаты рядом сползли вниз и легли, закрыв головы руками, несколько попытались разбежаться осторожно, чтобы не попасть под пули.       Кровь ударила в голову, сердце от животного испуга заколотилось в груди, дышать становилось нечем. Маленькая зелёная граната рухнула на землю в десятке метров от насмерть перепуганной Литвиной, которая силилась добежать до прочного толстого дерева, за которым можно было бы укрыться.       Услышав тихий шорох сзади, Саша, в попытке лечь на землю, споткнулась и полетела с невысокого холма вниз. Позади раздался хлопок и резкий взрыв, кругом полетели осколки.       Брюнетка упала на землю и успела закрыть голову руками. Она не соображала ничего, кроме того, что осталась жива и цела. Чувствовала боль в ладони и плече, чувствовала, что содрала кожу на щеке и носу, когда упала. Но главное, что всё это она чувствовала. Значит, была жива.       — Саш! — услышала она далёкий и смутно различимый оклик. Голос был Петин, только слышался будто через толщу воды. Она не различала слов и не осознавала, что её зовут. В ушах недолго стоял противный писклявый звон, которых проходил слишком медленно.       Саша убрала руки от головы и подняла лицо от земли, всматриваясь, что происходит вокруг. Несколько осколков застряло в тоненьких стволах деревьев, которым не повезло оказаться вблизи от взрыва, кругом лежали острые осколки, но Саше повезло, она успела отбежать и упасть за землю.       Она попыталась привстать. Острая боль пронзила плечо и прошлась по нервам до самых кончиков пальцев, и Саша зажмурилась, тихо шипя под нос проклятия. Осколок порезал плечо, форма была порвана и перепачкана кровью, которая медленно вытекала из рваной раны на плече. Левая ладонь была рассечена раной, перемазана землёй и травой; в ней застряло несколько мелких заноз, попавших туда, когда она содрала ладонь в попытке остановиться при падении. Рука мелко дрожала, заледеневшие пальцы в крови тряслись, а грязную рану ужасно щипало. Плечо ужасным нытьём и кровотечением не позволяло Саше опереться на руку, но брюнетка кое-как села. Заметила порванные штаны, края дырки на которых были попачканы кровью, и рану на ноге, показавшуюся просто царапиной по сравнению с плечом и ладонью.       — Саша, — Рита, пригнувшись, большими шагами спустилась к подруге и посмотрела на неё, бледную, как смерть, и бескровную. Брюнетка жмурилась и зажимала здоровой ладонью рану на плече, чтобы кровь не текла сильно. — Ты цела?       — Почти, — стиснув зубы, ответила она. Аверина посмотрела на её лицо, чтобы посмотреть, цело ли оно, не задеты ли глаза. Но лицо было цело; на щеке были тонкие линии царапин, слегка кровоточивших, нос разодрался о ветки и покраснел, но ничего страшного не было. Рита взяла в руку Сашину ладонь и наморщилась от вида крови и грязи. Тронула занозу, и Литвина зашипела. Тонкая деревяшка забралась глубоко в руку. Плечо Рита не стала трогать, пусть с ним разберутся медики в лагере.       Рыжая повернулась на зов Савицкого и подняла большой палец вверх.       Саша жива.       Петя, выдохнув, повернулся к винтовке и снова выстрелил. Осталось несколько вражеских солдат. На предложение сдаться они реагировали агрессией и выстрелами. Но, кажется, понимали, что им конец, и оттого только больше злились.       Осталось двое.       Через несколько минут последний американский солдат, убитый пулей в грудь, упал на землю, свалившись на мёртвого товарища. Савицкий, ещё раз осмотревшись вокруг, отпустил винтовку и рухнул на землю, смотря высоко в небо.       И почему-то не чувствовал ничего.       Когда он ехал на фронт, думал, что будет трястись или, наоборот, радоваться, когда убьёт первого врага. Он ждал хоть каких-то эмоций: от ужаса и омерзения к себе до восторга и ликования. А сейчас он лежал на земле, смотрел в ясное голубое небо, синевшее с каждой минутой, и не чувствовал ничего. Убил троих, нажал на курок, спустил пули в грудь живым людям, пускай и врагам. И не ощущал ничего. Только пустоту какую-то, будто в машину превратился с первым своим выстрелом.       Он приподнялся, когда услышал тихую, но такую знакомую Сашину ругань. Брюнетка сидела на траве, растрёпанная, побитая, но живая, и огрызалась с Ритой, когда та пыталась перетянуть артерию чуть выше раны на плече.       Савицкий взял в руки винтовку, встал на ноги. Он не ожидал, что после этого сможет встать и так твёрдо стоять на ногах.       В десятке метров лежал другой раненный, но и его жизни ничего не угрожало. Парень умудрился получить пулю в ногу, когда перебегал с одной позиции на другую, и теперь шипел и ругался, как Литвина.       — Жива? — Петя помог Рите поднять Сашу на ноги. Брюнетка держалась рукой за плечо и, морщась, смотрела на ладонь. С уголка раны на землю капнула кровь.       — Как видишь, — огрызнулась она. От тупой боли и мерзкого чувства кровотечения она плохо соображала. Стоять на раненой правой ноге она могла, но при ходьбе края раны то слипались, то болезненно расходились, надрывая порез ещё больше.       — Пойдёшь? — спросил Петя и нагнулся к её лицу. — Или понести?       — Далеко?       — Километр с лишним. Наверное, нам на встречу пойдут, потому что выстрелы они должны были услышать, — сказал Савицкий. Он мрачно посмотрел на её раненое плечо и подумал, что её нужно скорее доставить ко врачу. От кровопотери не умрёт, артерий не задето, иначе бы кровь сильнее текла или струёй била, но может попасть грязь, зараза. Да и малые потери крови тоже не польза для организма.       Саша помотала головой, и Савицкий, грустно улыбнувшись, помог ей залезть ему на спину и покрепче зацепиться. Он видел, что идти ей больно, и был рад, что она не стала горделиво отказываться от помощи. Такая дурь была бы в её духе, но сейчас она покорно согласилась, чтобы её донесли.