Мёртвое сердце

      Группу солдат встретили возле лагеря в боевой готовности. Несколько кучек солдат уже дошло, поэтому на них уже не направляли дула пистолетов.       Саше и другому раненному офицеру помогли добраться до местных медсестёр, а тех, кто был невредим, отправили на представление новым командирам. Рите почему-то стало легче. В Волочаевке она командовала отделением, отдавала приказы, а у самой неё не было начальства. Здесь от неё мало что будет зависеть, и этот груз ответственности, частично свалившийся с плеч, дал ей дышать спокойнее.       Жизнь в лагере кипела. Мухен был практически семью километрами севернее лагеря, а здесь был всё тот же монотонный лес.       Пете с первого взгляда показалось, что здесь сотни солдат, и каждый был чем-то занят, и заданию отдавал всего себя, не отвлекаясь ни на что. Связисты что-то передавали, рядовые строили новые землянки и чинили старые, маскировали их, чтобы с неба было хуже видно. Кто-то готовил обед для солдат. Жизнь кипела, и лазарет был полупустой. Видимо, боёв именно здесь не было достаточно давно.       Аверина долго не решалась оставлять Сашу в лазарете. Ей всё время казалось, что она может истечь кровью и умереть вслед за Диановым, но её удалось успокоить медсестре, насмешливо улыбавшейся над волнением девушки. И Рита ушла вслед за Петей в какую-то просторную, но тёмную до безобразия землянку, куда им сказали идти.       Там было пусто. На столе стояла лампа, понапрасну тратившая свечу, потому что за столом, заваленным картами и бумагами, никого не было. На спинке стула аккуратно висела кепка, по которой Аверина поняла, что в этой землянке «правит» старший лейтенант. Если в землянке бывает чисто, то вон она, эта чистота. До чопорности аккуратно сложенные бумаги, стул, задвинутый за стол, карта приколота к бревенчатой стене ровно параллельно полу. Никакого запаха, привычного для землянок, а свежий воздух, будто здесь проветривают круглосуточно. Зато здесь было ещё прохладно, потому что земля ещё не прогрелась от солнца.       Рита устала стоять через десять минут. Рыжая любопытно поглазела на карты, на которых было отмечено что-то кривыми символами, прошла несколько кругов по периметру землянки и, устав скорее от впечатлений за день, присела на лавку, тянувшуюся вдоль одной из стен.       — Скоро он придёт? — спросила она со вздохом.       — Может, это она, — прыснул Савицкий и опустился рядом на лавочку. Побледневшая Аверина растирала ладонями лицо и иногда трясла головой, прогоняя мысли, разъедавшие мозг. Он догадывался, о чём думает подруга, но молчал, не зная, что сказать. Он-то не чувствовал ничего, а рыжая раздиралась противоречивыми ощущениями: она то думала, кто она теперь, после убийства, то поддавалась чувству, что наконец отомстила за Лёшу и родителей, и радовалась.       — Я надеюсь, это быстро закончится, — сказала Рита. Петя со вздохом обнял её за плечи и хотел возразить, но за входом в полумрачную землянку показались тени от чьих-то ног, и они оба обратили взгляд к двери.       Рита скользнула взглядом с ног до головы. Обычная форма, слегка помятая, но чистая. Высокий, стройный мужчина, шедший уверенным твёрдым шагом. Взгляд скользнул к кистям бледных поцарапанных рук, потом к шее. Чёрные короткие волосы, слегка мокрые и зализанные назад, болезненно бледное лицо. Острые, выделяющиеся на лице скулы. Поджатые бледно-розовые губы, от напряжения почти сливавшиеся в одну полосу. Острый прямой нос. Холодные угольно-чёрные глаза, обрамлённые редкими тёмными ресницами. Синюшные круги под глазами. Разбитый вид. И взгляд такой знакомый. Колючий, злой и недовольный.       Аверина чуть не взвизгнула, когда встретилась взглядом с Рутаковым, и вылупила на него и без того большие голубые глаза.       А Влад почувствовал, что больше не может дышать. Лёгкие словно заковало в тяжёлую металлическую клетку, что ни вдохнуть, ни выдохнуть. Снова на него в диком испуге смотрели эти голубые глазищи с рыжими смешными ресницами, снова эта Аверина побледнела при виде него. И Савицкий смотрел на него, как на восставшего мёртвого.       Только не они…       Первой мыслью Рутакова было зажмуриться. Может, ему опять что-то мерещится, потому что не может это быть правдой. Тысячи мест, куда могли отправить их, тысячи мест, где их могли убить или взять в плен; три месяца, за которых их могло не стать, тринадцать недель, за которых их могло унести на другой конец этого мира. А они сидели здесь, целые и невредимые, и в немом ужасе таращили на него глаза.       — Т-товарищ старший лейтенант, — наконец, пискнула Аверина и встала, вытянувшись во весь рост и опустив руки по швам.       Опять эта коротышка Рита, которая, кажется, с трудом удерживалась, чтобы не перекреститься. Судя по её реакции, она и не думала, что он живой, раз брату две недели на звонки не отвечал.       Савицкий встал следом и вытянулся рядом с подругой, всё также не сводя глаз с Рутакова. Вот стоял он, этот переменчивый старший лейтенант, живой, здоровый и снова холодный, будто замёрзший и обозлившийся после отправки на фронт. Рутаков стоял и не двигался, потому что набатом в голову забила мысль. Что-то было не так, что-то изменилось. Аверина стояла, перепуганная насмерть и нервная; Савицкий был помертвевший. Не хватало… Её.       Где Литвина?       Рутаков подошёл к ним, тенью навис над апельсиновой макушкой Авериной и молча посмотрел в глаза Савицкому, будто пытался прочитать в них ответ на свой немой вопрос. Влад чувствовал, что ему становится плохо. Сердце колотилось с перебоями, то замирая, то тяжело колотясь в рёбра. Редкое дыхание получалось рваным и судорожным. Он почти не дышал и в упор смотрел на Петю, который будто разучился выказывать какие-либо эмоции, кроме шока при виде старлея.       Петя видел этот взгляд. Рутакову было совершенно плевать теперь, что перед ним они. Он смотрел так напугано, потому что успел заметить, что Дианова и Литвиной нет. Не досчитался Саши, и теперь молча впивался взглядом в глаза Пети, пытаясь понять, где она, жива или мертва. Савицкий видел, в каком напряжении стоял старлей: не дышал, не двигался, только плотнее сжимал челюсти. И вид у него был такой, словно ему уже сказали, что Литвина убита в бою.       Рутаков не мог протолкнуть вопрос через глотку, он застрял где-то глубоко. Язык не слушался, а сердце то лихорадочно и неритмично билось, то останавливалось вовсе.       — Где близнец твой сиамский? — язык наконец послушался. Голос получился мёртвый и сухой, будто бы он молчал несколько недель до этого вопроса. Ладони вспотели от нервов, кадык двинулся вверх-вниз, потому что Савицкий молчал слишком долго и испепелял его взглядом и насмешливым, и мрачным, и разбитым одновременно.       Неужели мертва?       Аверина подняла голову и посмотрела на них обоих. Она старалась не выдать улыбки на лице. Её почему-то смешило, что это было первым, что спросил старлей. Если он не хочет показывать своих чувств, задавать такой вопрос в первую очередь было необдуманно.       Влад перевёл взгляд на Аверину и по её дрожавшим губам, растягивавшимся в улыбке, понял, что Литвина живая.       Конечно, живая. Не могла эта упёртая дура умереть так просто.       — Здесь она, — ответил Петя сухо. Всё удивление от встречи с Рутаковым пропало, теперь его занимала только одна мысль: и Рутакову ведь на Сашу не всё равно.       — Здесь? — старлей удержал каменное лицо, но Рита заметила, как он побелел и ещё сильнее поджал губы. Закрыл глаза на миг дольше, чем обычно, видимо, кроя матом свет, на чём он стоит, потому что не хотел, чтобы и она была здесь.       — Ей плечо ранило, — сказала Рита тихо. — Скоро придёт.       Твою мать.       Эта было единственной мыслью, что заела в голове. Да, она была жива, но меньше всего в этой жизни он хотел, чтобы она прибыла ему в подчинение. Теперь от любого его слова будет зависеть, будет она жить дальше или умрёт. Любой его приказ теперь мог обернуться не просто смертью малознакомой кучки новобранцев, а смертью Авериной, той, без которой не сможет жить его брат, и смертью Савицкого, без которого будет страдать Саша.       И смертью Литвиной. Потерять её было равносильно смертному приговору. Он знал, что, умри она, и он спустит себе пулю в висок, потому что не выдержит такой жизни. А теперь она была здесь, отданная под волю его, своего нового командира. Любой его неверный жест или приказ, и скоро её труп будут закапывать в скромной, наспех вырытой могиле.       Только что потерял половину взвода, половину ребят, которые вверили ему свои жизни. А теперь здесь были они.       Он закачал головой и сглотнул. Что должно было произойти, какая череда случайностей совершиться, чтобы именно они, эти трое, оказались здесь? За что ему это наказание?       Одному Пете стало легче. Он почему-то подумал, что Рутаков не станет рисковать Сашей и подавать её врагу как пушечное мясо. В какой-то степени, здесь она в большей безопасности, чем кто-либо ещё, и это успокаивало Савицкого.       Петя заметил тени под дверью в землянку и услышал ругань шёпотом. Усмехнулся, потому что знал, что это ковыляет Саша. А Рутаков замер. Меньше всего ему сейчас хотелось поворачиваться и видеть её. Он думал — даже мечтал — увидеть её на ту далёкую четвёртую пятницу на Красной площади, целую и здоровую, но никак не здесь.       Саша, чуть морщась от боли в ноге, спустилась в землянку и присмотрелась. Увидела чёрную макушку и спину, видимо, их нового командира, и продолжила медленно идти вперёд. Нога не столько болела, сколько неприятно ныла. Левую кисть туго перебинтовали, плечо кое-как зашили и тоже перебинтовали. Она чувствовала себя паршиво, будто она была куклой, которую дети сначала разорвали, а потом криво сшили.       — Как рука? — спросила Рита. Ей ужасно хотелось рассмеяться. Ворчавшая Сашка стояла в паре шагов от замершего столбом старлея, который поднимал глаза к небу и поджимал губы.       — На месте. Болтается ещё, — кисло пошутила она и наконец обратила внимание на командира. — Товарищ… старший лейтенант, я…       Рутаков сглотнул и медленно повернулся к ней вполоборота. Но и этого хватило, чтобы Саша резко замолчала, подавившись воздухом. В груди заныло, будто её ударили тяжёлым молотом в солнечное сплетение. Почему-то Рутаков усмехнулся, увидев такую реакцию.       Вот перед ней стоял Рутаков, который снился ей почти каждую ночь и не брал трубку чёртовых две недели. Бледный, словно смерть увидел, по-детски напуганный и смотрящий ей глаза в глаза. Протяни руку, и ты его коснёшься.       Но Саша стояла столбом, смотря в его угольно-чёрные глаза, будто движением боялась спугнуть видение. Чувствовала, как внутри всё ёкает, дрожит и сжимается, как тяжело и громко бьётся сердце, стуча на всю комнату. Дышать тяжело, словно ей не плечо ранили, а лёгкие осколком порезало.       Савицкий видел, как жадно впивался в неё взглядом Рутаков. Весь его мир и все мысли сжались до Литвиной, в смешной нерешительности стоявшей в двух метрах от него. И на всё остальное ему стало плевать. Он замер, смотря на неё с лёгким прищуром и изучая.       Она изменилась. Волосы состригла по плечи, чуть похудела. Нос был заклеен пластырем, щека расцарапана, волосы растрёпанные, пыльные. Под лёгкой зелёной рубашкой виднелись белые бинты, обмотавшие её плечо. Бинты на левой ладони пропитались тёмной кровью, и Саша на нервах теребила выпавший кончик. Она будто взрослее и выше стала с того дня, как он её в последний раз видел.       Но эти болотные глаза в мелкую карюю крапинку он на смертном одре узнал бы.       Хотелось сжать её в объятиях так, чтобы рёбра затрещали, потому что он, чёрт возьми, очень скучал. Но не так он хотел встретиться.       — Вы все меня преследуете, — сглотнув, сказал он и наконец отвёл взгляд от неё, потому что понял, что выглядит, как последний идиот. Он и так достаточно выдал себя, сдуру спросив про Литвину вперёд остального.       — Да, — она криво улыбнулась и подошла к Пете и Рите, встала напротив старлея.       Поднять руку и коснуться, чтобы убедиться, что он ей не мерещится.       Но вместо этого она стояла в гробовой тишине, неловко переминаясь со здоровой ноги на больную, и переглядывалась со всеми. Какая-то лёгкая дрожь охватила её, когда она встала рядом с ним. И в глаза забоялась смотреть дальше, поэтому смотрела на его расцарапанные ладони.       — Теперь наши жизни действительно в ваших руках, товарищ старший лейтенант, — прыснула вдруг Саша, вспомнив, что он сказал ей в день знакомства в училище. Тогда он бросил это с презрением, сухо и бросая гневные взгляды на неё из-за хамства, Саша почему-то хорошо запомнила эту интонацию. Но из-за смешков не смогла её спародировать, как хотела.       Влад кисло улыбнулся, когда поймал её смешливый и раззадоренный взгляд. Язва какая, передразнивает его.       Петя неслышно цокнул и опустил взгляд на ботинки, потому что почувствовал себя лишним на этом празднике жизни. Впервые ему захотелось уйти куда подальше от Саши, потому что смотреть в её счастливые глаза было столько же радостно, сколько больно.       — Гуляйте пока, — сказал Рутаков и отошёл в сторону, чтобы все могли уйти. — Позже позову, как к начальству схожу.       Аверина и Савицкий пошли вперёд, следом за ними поплелась хромающим хвостом Саша, но она замерла возле самой двери, колеблясь. Она видела, как спины друзей удаляются дальше по дорожке, и хотела пойти за ними, но больше хотела остаться и поговорить с ним хоть минутку. Найти бы любой дурацкий повод…       — Я… хотела узнать, как тут дела обстоят, — сказала она вдруг, и Рутаков отвлёкся от раскиданных по столу карт и бумажек. — И… как вы сами?       Бровь старлея удивлённо поползла вверх, и Саша сжалась, подумав, что это был самый дурацкий из вопросов, которые она могла задать.       — Что за сентиментальность, а, Литвина? — спросил он. Рутаков был рад, что она осталась сама, потому что он не знал, какими силами бы нашёл предлог остаться с ней наедине. — Личные вопросы, м?       Саша, прищурившись, заметила у него на шее цепочку, блеснувшую в свете свечки. Ту самую цепочку от часов, которые она ему подарила перед его отбытием из Москвы. Она с трудом сдержала смех, но улыбку Влад всё же заметил, как и то, что взгляд её был направлен ему на шею.       Вот только не хватало, чтобы она заметила, что он её часы на шее носит. Совсем, наверное, идиотом выглядит…       — Часы носите, — весело, но осторожно сказала она, наблюдая за его реакцией.       Рутаков дёрнул за цепочку и вынул из-под рубашки маленькие часы, а следом достал из кармана маленькую разноцветную побрякушку, что ему сунула в апреле Аверина. Оберег, кажется.       Саша с трудом заставила себя не улыбаться. Старлей не смотрел на неё, только на пару секунд зачем-то достал это и показал, мол, ношу. А она думала, что он выбросит это, как возможность представится…       — Садись, — предложил он, дёрнув плечами. Он чувствовал себя странно. Стоило бы заниматься делами, но он стоял за столом, изображал из себя смертельно занятого и не знал, о чём поговорить. — Не ожидал вас здесь увидеть.       — Мы тоже, — согласилась она. — Как здесь всё идёт? Плохо?       — Всегда может быть хуже, — уклончиво ответил он. — Но дела и в правду отвратные. Где-то отбиваться удаётся, а мы здесь мрём, как мухи.       — Почему?       — Они, видимо, пытаются наши войска на части разделить и перебить. Примерно по дороге от главной трассы до Мухена и разбивают. Нас может отрезать от остальных, и тогда придётся оборонять Владивосток и Хабаровск такими малыми силами.       Саша посмотрела на карту. Теперь она узнала почерк Рутакова, его дёрганые пляшущие буквы. И увидела красные стрелки, которые действительно делили войска на части.       — Все до последнего сдохнем, если нас разделят, — сказал он. Литвина не поняла по голосу, боится он или нет, злится или нет. Голос был совершенно безэмоциональный, высушенный.       — Настолько всё плохо?       — Почему же, — пожал он плечами. — Кое-где и успехи есть. К Штатам пока никто не присоединился. Ещё держимся. Нам всё обещают большую помощь прислать, время тянем. Но конкретно здесь…       Вместо ожидаемой брани Саша услышала лишь тяжёлый вздох. Рутаков выпрямился и, убрав часы обратно под одежду, посмотрел на Литвину. Она выглядела бледной, но он надеялся, что это не от животного страха, который мало-помалу овладевал всеми.       — Остальные где? — спросил он, подумав о своём московском взводе.       — Гребенкин и Самойлов мертвы, — ответила тихо Саша, задумавшись. Ей не было больно от их смертей, потому что с ними она и не общалась толком, знала их плохо; но их смерть навевала дурные мысли, тоску и нагоняла мысли о тех, кого потерять было действительно больно. — Дианов убит.       Рутаков помнил Лёшу, эту долговязую худую палку с казахскими глазами, помнил его упёртость и то, как он по-собачьи преданно вертелся возле друзей и Авериной. Влад почувствовал, как на плечи упал очередной крест, тяжёлый камень, который ему тащить вместе с остальным грузом через остаток жизни. Думать об этом, терзать себя мыслями и корить за то, что не отговорил тогда взвод от выезда на фронт. Ведь и Дианов, и остальные были бы живы, если бы он поставил на место Литвину и Савицкого, если бы вдолбил в их дурные головы, что они не играться сюда едут.       — Соболезную, — сказал он, и в землянке снова наступила тяжёлая тишина, такая, что слышалось даже тиканье часов возле груди.       — Где ранило? — спросил он.       — В километре отсюда на американцев набрели, — сказала она и попыталась шевельнуть плечом. Рана заболела, и Саша перестала мучить руку, чтобы быстрее зажила. — Граната недалеко взорвалась, но я легко отделалась.       — Повезло, — ответил он и посмотрел на бинты. Почему-то подумалось, что и у неё теперь шрамы будут. Не как у него, это его радовало. Рубцов, шрамов от ожогов и пыток у неё никогда не будет, он позаботится. — Шрамы будут, — сказал он и присел на криво сколоченный табурет напротив.       — Да, — усмехнулась она и посмотрела на забинтованную ладонь. Влад смотрел в её полуприкрытые задумчивые глаза и подпирал голову рукой. — Надеюсь, не сильно заметные.       — Почему?       — Глупые вопросы у вас, товарищ старший лейтенант, — она мельком взглянула на него и снова перевела взгляд на проступившее красное пятнышко на белых бинтах. — Шрамы только мужчин украшают.       — Сомневаюсь, — сквозь стиснутые зубы бросил он. Литвина подняла на него недоумевающий взгляд и спросила:       — У вас есть шрамы?       Говорить об этом он не хотел, поэтому укоризненно на неё взглянул и стал нервно стучать пальцами по столу. Проскочила мысль, что, если чудеса бывают, и она когда-нибудь на его шрамы посмотрит. Он тихо и грустно посмеялся над собственными мыслями, потому что понимал, что Литвина, как остальные девушки, скривится и скажет, что это безобразие. Даже коснуться его не захочет, что уж думать о большем.       — Возможно, — ответил он, и Саша нахмурилась. Он вёл себя странно, смеялся над какой-то своей мыслью. Почему-то ей стало не по себе, но уходить она не хотела. Не видела его всего пару месяцев, а теперь не знала, как заставит себя уйти.       Они недолго молчали. Саша поняла по интонации, что шрамы у него есть, потому что иначе и быть не может, но не знала, отчего был этот смех. Вряд ли истории этих шрамов могут быть смешными.       — Вы какой-то разбитый были, когда я вас увидела, — сказала она и сжалась, когда заметила блеснувшую в угольных глазах Рутакова злобу. Он снова сжал челюсти и взглядом прожёг в Саше дырку. Брюнетка сглотнула, потому что поняла, что опять оступилась с вопросом.       Здесь вообще нельзя спрашивать, как кто-то поживает.       — Шла бы ты отсюда, а, — огрызнулся он и отвёл глаза на карты. Злился. Потому что он снова своими приказами схоронил ребят. Потому что они были непослушными идиотами, потому что ни за что отдали жизни. Потому что Литвина и остальные теперь зависят от него. Потому что мёртв Дианов. Потому что вопросы Саша задаёт болезненные и лишние. — Уйди.       Саша ошарашенно поднялась на ноги и уставилась на него, не понимая причин резкой смены настроения. То он смеётся и язвит, то даже глаз не поднимает и бесится, сжимая руку в кулак и с трудом, отрывисто дыша.       — Уйди, — громче, чтобы до неё наконец дошло, повторил он и поднял жгучий взгляд на неё. — Потом позову с остальными.       Литвина отступила на шаг и, отдав честь, в изумлении пошла к выходу из землянки. Ей не приходила в голову мысль, что её, Савицкого и Аверину прислали на замену кому-то, кого уже нет, и, возможно, от этого Рутакову так тошно.