Мёртвое сердце

      Саша зажала себе рот ладонью, чтобы не завизжать.       Пули, как град, обрушились на куст, дырявя листья и ломая ветки. Крика не было слышно. Слышались переговоры американцев, несколько секунд не слышные из-за стрельбы. Кажется, солдаты искали её. Саше было всё равно.       Петя.       Он не издал ни звука. Убили? Успел спрятаться? Они промазали?       Короткое затишье. Литвина лежала, зажав рот рукой и не дыша. Слышала шаги, раздававшиеся в десятке метров от неё, суровые мужские голоса и какой-то особенно раздражённый голос командира.       Снова подул ветер. Зашелестели листья, немного скрывшие шум её неровного дыхания. Саша чувствовала, как задыхается от ужаса, как хочется вскочить на ноги и, плюнув на всё, побежать к Пете.       Нужно лежать. Может, они уйдут.       Литвина, положив тёмную голову на траву, взглянула между листьев. Чёрные ботинки она видела в паре метров от себя. Гладкий нос ботинка блеснул на солнце, окончательно вышедшем из-за горизонта. Шаг в сторону кустов, и Саша, сглотнув, приготовилась стрелять.       Она дрожала, зная, что вот он — солдат, который, заглянув за эти кусты, заставит её выстрелить и выдать себя. И ей конец. Будет она сражаться до конца или не будет — всё равно её убьют.       Петя. Что с ним? Почему он не показывается, почему не стреляет, не двигается? Может, просто ранен?       Снова шаг в её сторону, и Литвина, сжавшись, легла на землю, почти срастаясь с ней, и прицелилась. В грудь неудобно стрелять, ракурс не тот. И чёрт с ним.       Всё равно умирать…       Десять выстрелов раздались разом, и Саша вздрогнула. Солдат напротив неё упал, и теперь сквозь листву она видела это смуглое лицо с торчавшими скулами, стеклянные глаза и зелёную ткань, медленно пачкавшуюся кровью.       Русские стреляли из засады. Через несколько секунд перекрёстного огня все американцы были убиты, один из них решил сдаться. Литвина даже не осознавала до конца, что она спасена, что она будет жить. Поняв, что никто больше не стреляет, она выскочила из-за кустов и стремглав понеслась через узкую тропинку к кустам, где был Петя. Командир остановил солдат, уже собравшихся стрелять по девушке, заметил, что эта своя.       Литвина боялась заходить дальше. Замерла в тупом онемении, надеясь, что Савицкий сейчас встанет сам, что он просто тоже пережидал, прятался.       Саша отодвинула рукой сухие ветки. Копна выгоревших на солнце русых волос была перемазана кровью, Петя лежал на животе и не двигался. Не дышал, потому что тяжелые плечи не двигались. В шаге от него валялась винтовка, к которой будто тянулась простреленная рука. И такая гробовая тишина, что с трудом верилось в реальность происходящего.       Литвина упала на колени и, борясь с душившими слезами, коснулась головы. На белых тонких пальцах осталась алая кровь. Пуля попала прямо в затылок. Сашина ледяная рука коснулась чуть тёплой шеи. Жилка под кожей не била в пальцы.       — Отойдите, — её оттолкнула какая-то грузная медсестра с жалкими остатками лекарств. Саша, как кукла, повиновалась и отползла на шаг, смотря, как женщина переворачивает Петю. Она собралась было делать перевязки, но этого не потребовалось. Не нужно было проверять пульс и слушать дыхание. Карие глаза остекленели, а пули попали в затылок и в грудь, наверняка, продырявив лёгкие, если и не попали в сердце.       На тонких губах застыла кровь, а глаза не выглядели испуганными. Всё такой же напряженный взгляд, какой Саша видела минут пять назад, но опустевший.       — Петя, — взвыла Саша и снова подползла к нему, кладя на колени его отяжелевшую голову. Тело безвольно поддавалось рукам девушки. — Петь…       Он не отвечал.       Мёртв.       — Из какой вы части? — подошёл к ней офицер и, присев рядом на корточки, с лёгкой грустью и усталостью в глазах скользнул взглядом по Петиному телу.       Литвина не отвечала. Чувствуя, как на штанах мокрым следом ложится кровь, Саша смотрела на безжизненное лицо друга. Медсестра для пущей уверенности прощупала пульс, положила голову на грудь, слушая, бьётся ли сердце, но можно было не делать этого. Даже Саша понимала, что он мёртв. После того, как он выдал себя стрельбой, пока прикрывал Сашу, после такого мощного обстрела по кустам невозможно выжить.       Она наклонилась над его лицом. На побледневшее лицо Пети упала тень. Сашина слеза, упав на перепачканную щёку, стекла к виску и капнула на траву.       Офицер взглянул на девушку. Лица не было видно за растрёпанными угольными волосами. Тонкие плечи мелко дрожали, ледяные пальцы, перепачканные кровью, осторожно гладили лицо убитого. Она издавала непонятные звуки, похожие на заикание или шёпот бредящего больного.       — Из какой вы…       Саша не слушала никого. Перед глазами был только Петя Савицкий, его грубые черты лица, расплывавшиеся из-за жгучих слёз, застилавших всё. Он не дышал, не двигался и медленно истекал кровью ей на штаны. Лучший друг половину жизни, мальчишка, которого она знала с детства, убит ранением в голову.       Треснула рация, намертво прикреплённая к поясу Савицкого, и молодой офицер, сняв её, протянул девушке. Литвина взяла её машинально, зная, что ничего сказать не может. Слёзы жгли глотку, раздирали её, мысли путались, а язык не слушался. Она снова погладила его щёку.       — Савицкий, приём, — Саша услышала голос Рутакова. Сглотнула, будто бы это помогло заговорить нормально, и очень тихо ответила:       — Это я.       Голос срывался даже при шёпоте. Слышались истеричные всхлипывания — чего ей стоило держать себя в руках и не реветь сейчас.       — Что случилось? — напрягся Рутаков скорее потому, что у Саши голос дрожал и сипел. Он чувствовал, что что-то не так, потому что никогда она так не говорила, в какой бы отвратной ситуации не была.       — Где вы? — спросила она.       — К Обору уехали, — бросил он и хотел накинуться с вопросами, но она опередила его.       — Я буду там к вечеру, простите, — она отключила связь и, откинув рацию на землю, снова нагнулась над Петей. Он медленно холодел.       Офицеру и медсестре было неловко лезть к солдату. Несмотря на ужас вокруг, немного человечности в них всё же оставалось. Девушка, согнувшись над убитым, плакала, стирая рукавами слёзы и всхлипывая. Её била мелкая дрожь.       — Как вас зовут? Из какой вы части? — осторожно спросил офицер, и, к удивлению, девушка ответила. Голос надрывался.       — Младший лейтенант Литвина Александра, — она кое-как достала из кармана удостоверение.       Офицер взглянул на него и мотнул носом на Савицкого. Поймал какой-то затравленный и ненавистнический взгляд девушки, когда она полезла в его нагрудный карман за удостоверением, когда сунула бумажку ему в руки. Крепко поцеловав в лоб Петю и закрыв ему глаза, она сказала:       — Младший лейтенант Савицкий Пётр.       ***       Литвину подобрала одна из последних машин, ехавших до Обора и увозивших из того посёлка запасы лекарств и оружие.       Рутаков нервничал, срывался на ту кучку подчинённых, которым не посчастливилось подвернуться под руку. Литвина не выходила на связь, и он изнывал от неизвестности. Что с ней? Почему Савицкий не ответил? Что с её голосом, неужели её опять ранило?       Когда начало темнеть, Рутаков вышел на улицу на звук подъехавшей колонны машин. Солдаты обосновались в полуразрушенной части городка, где недавно был налёт, и заняли дома на трёх улицах.       Саши нигде не было. Истерила Аверина, которая места себе не находила, уже плакала, что не знает, где они, что с ними, что не была с друзьями. Её слёзы и молитвы прожужжали Рутакову все уши, и он, сорвавшись под вечер, с ором выгнал её на улицу, чтобы проветрила мозги.       Обойдя все дома, занятые солдатами, он прошёлся по близлежащим домам гражданских, оставшихся в городе, и везде спросил, не было ли здесь «брюнетки вот такого роста» или «младшего лейтенанта, русого такого, крепкого». Не было их нигде.       Влад начинал психовать. Он уже думал, как она пожалеет, что на связь не выходила, и как ей за это попадёт.       К ночи начал идти ливень, первый сильный дождь, пожалуй, с начала лета. Многие вздохнули с облегчением — дождь принёс с собой прохладу и сырость, сменившую духоту и жару. Только Рутакову от этого паршивее стало. Обычно светлая лунная ночь сменилась полным мраком, в котором не было видно дальше трёх шагов, если не светить фонарём. А фонари никто не использовал. Все экономили.       Влад замер, когда услышал чьи-то истерические повизгивания за сараем, почти неслышные за звуками ливня. Так противно плакать, так задушено рыдать, чтобы никто не слышал, могла только Литвина.       — Саш, пошли, ты заболеешь, — услышал он голос Авериной, непривычно дрожащий и опасливый. Влад забрёл за угол сарая и, краем глаза подглядывая, прислушался. Аверина неуклюже пыталась накрыть курткой намокшую до нитки подругу, которой, кажется, было всё равно на гром и дождь, на то, что сидела она на грязной сырой земле.       — Да убери ты от меня свою куртку! — взвизгнула Саша и пихнула Риту. Та с видом растерянного и напуганного ребенка отшатнулась.       — Саш, пойдём внутрь, а?       — А может, ты наконец оставишь меня в покое?! — рявкнула Саша. Рутаков услышал, как дрожит звонкий голос, и снова выглянул. Её волосы, вымокшие насквозь, слипшимися патлами свисали, с них капала вода на перепачканные штаны с окровавленными коленями. Лицо слабо освещалось тусклым светом Ритиного фонарика. Глаза у Саши были красные и зарёванные, и Рутаков, заметив, что с ней нет Савицкого, быстро всё понял.       — Саш, успокойся.       — Оставьте меня в покое! — зарычала Саша и злобно уставилась на Аверину из-под нахмуренных бровей. — Бросили нас, пять, блять, человек. Они все сдохли из-за вас, предатели! И Петя… тоже, — она сглотнула. — Да я лучше от пневмонии сдохну, от холода здесь помру, чем ещё хоть раз в бой с вами пойду!       Рита отшатнулась. Глаза защипали слёзы обиды, в горле застрял огромный острый ком. Она в шоке открывала и закрывала рот, онемев за несколько секунд, потому что не знала, что сказать. Разве она их оставила? Разве она виновата, что Петю убили?       Наверное, у неё срыв или истерика, она просто не понимает, что говорит. Да, она разбита произошедшим и не контролирует себя, ей слишком плохо.       — Уйди отсюда! — Рутаков вздрогнул, услышав в мирном звуке дождя этот резанный визг. Аверина подскочила, как ошпаренная, и убежала в сторону кривых жилых домиков, заплакав от обиды и боли, бросив Сашину куртку на землю.       Стоило Рите исчезнуть из виду, Литвина поджала колени к груди и с воплем, полным страдания, уронила свинцовую голову на руки. Сжалась от боли и холода. Снова старалась плакать тихо и бесшумно, чтобы никто не замечал, как ей плохо, но всё равно временами издавала какое-то лихорадочное бормотание, всхлипывания. Она сжималась. Ей казалось, что сейчас, как обычно, должен прийти Петя, крепко обнять её и успокоить, пообещав, что всё будет хорошо. Вот-вот на плечи должны лечь его горячие ладони.       Но никто не приходил. Она была одна, наедине со своими мыслями, с глухим одиночеством и противным холодным дождём, рокотавшим где-то далеко громом. Не было Савицкого, который всё время вился рядом, всегда поддерживал её. Он остался далеко отсюда.       Она осталась одна.       Внезапно она стала истерично визжать и, отодвинув от груди колени, начала лихорадочно ладонями тереть колени. Хотела смыть с колен его кровь, а из воспоминаний — вид его окровавленного тела, медленно холодевшего у неё на руках.       Не мог он так внезапно умереть.       Влад колебался и не решался подходить к ней. Она истошно плакала, драла ткань на коленках и, неожиданно плюнув на это занятие, снова сжималась и обнимала себя за колени, сжимая в кулаке рубашку до побеления костяшек. И так по кругу, раз за разом. Влад мог бы силой утащить её в помещение, силой одеть. Наорать, чтобы взяла себя в руки и успокоилась, потому что ничего другого он делать не умел и не мог. Но нужно ей это сейчас? Он-то знает, как ей плохо.       Он отошёл по делам на несколько часов. Посреди ночи мало кто не спал, но Рутаков которую ночь подряд не мог закрыть глаз дольше, чем на пару часов. Переговорив с начальством, он поискал Риту, которую так и не нашёл, и пошёл в сторону комнаты, которую занял на первом этаже деревянного домика, но подумал о Саше. Может, она ещё сидит под дождём?       Дождь прекращал капать, тёмная большая туча уходила на север, но гром будто приближался. Рутаков шёл, наступая в грязь размытой дорожки и кривясь. А если она ещё там? Что ему сделать?       Он зашёл за сарай, стоявший поодаль от остальных зданий. Саша по-прежнему сидела так, но уже не плакала. Сидела, прижавшись к стене, поджав к груди мокрые колени и положив на них мокрую голову. Уже не истерила, не драла колени, не сжималась. Успокоилась?       Она сидела как-то подозрительно без движения, и Влад привычно бесшумно выскользнул из-за угла. Мелкий редкий дождь продолжал моросить, но маленький козырёк сарая вполне успешно закрывал Сашу.       — Литвина, — окликнул он тихо.       Молчание.       — Я с тобой разговариваю, — беззлобно, по привычке огрызнулся он. Саша снова не ответила, и Влад, разозлившись, присел возле неё на корточки. Мокрая голова даже не повернулась к нему. — Литвина!       Скоро до него дошло, что она, скорее всего, заснула от усталости, от пережитого, от дневных кошмаров и от слёз. Слишком устала.       Для верности он ткнул пальцем ей по голове. Та безвольно качнулась. Влад устало вздохнул. Непонятно, что лучше: чтобы она спала или нет.       Он осторожно коснулся её руки. Как и ожидалось, она была ледяная, и Рутаков заколебался, что же делать. Будить — заставлять её страдать, вспоминать всё, плакать. Не будить — оставлять на холоде в дождь, а она ведь может действительно заболеть, что при нынешней ситуации с лекарствами очень неуместно. Нести в дом — выглядеть странным в глазах всех встречных. Особенно ужасно будет, если она проснётся, пока он её будет нести. Тогда уж он будет выглядеть по-идиотски.       Влад качнул головой, потому что понял, о каком абсурде думает. Литвиной ведь плохо, она впервые проходит через это, теряет друзей. И ведь не просто друзей. А Савицкого, с которым она, как Аверина говорила, с детства не разлей вода. А Влад о таком бреде думает.       — Ты спишь? — для верности переспросил он и, не получив ответа, осторожно поднял её, чтобы не разбудить. Ей сейчас не к чему просыпаться, снова прокручивать в голове смерть Пети и осознавать, что его нет. Он-то знает, как больно понимать, что ты теперь один, и дальше близких людей будет становиться всё меньше и меньше, и лучше уже никогда не будет.       Он шёл подальше от людских глаз. Литвина была насквозь мокрая, но её организм это, кажется, не заботило. Она спала, как убитая, и только в свете тусклой лампы из комнаты он увидел красные следы вокруг глаз, дорожки от засохших слёз. И ледяная она была. Мокрая голова лежала у него на плече, отчего его куртка медленно намокала.       Рутаков, осмотревшись, зашёл в «свой» дом, где, правда, в других комнатах тоже спали солдаты. Он не знал, куда нести Литвину, поэтому решил на ночь уложить её у себя. Одну ночь он переночует где-нибудь в набитой гостиной.       Влад положил её на диван. Она спала уж слишком крепко, но Рутаков её понимал. Когда умер Тёма Евстахов, он вообще не хотел просыпаться и возвращаться к жизни, спал, сколько позволяли, чтобы отвлечься от всего и вывалиться из реальности.       Подумав, Рутаков стянул с неё ботинки, в которые дождь накапал воды столько, что при ходьбе сложно не хлюпать. В доме было тепло, даже жарко, потому что он не успел остыть после продолжительной жары и потому что топилась печь в соседней комнате, но Влад решил, что тёплое одеяло, если он найдёт такое, лишним не будет.       Тихо порывшись в тумбочках, он всё же нашёл одеяло, подумал, что хозяева дома его простят — это же на нужды армии — и накинул его на спящую брюнетку. Он натянул одеяло ей по подбородок, набросал в ноги старых подушек, чтобы теплее было, погасил свечу в лампе и хотел уйти, но остался стоять возле двери.       Он смотрел, как она спала. Беспокойно, ворочаясь с боку на бок, морща во сне нос и зарываясь носом в жёсткий подлокотник, будто прячась от чего-то во сне. Влад тихо подошёл к ней; скрипнула половица, но Литвина даже не дёрнулась, и Рутаков опустился возле неё на пол.       Если бы он мог, он бы отправил её подальше отсюда, вглубь страны, где ни с запада, ни с востока нет опасности, где достаточно спокойно, чтобы её жизни ничего не угрожало, чтобы она больше не страдала здесь. Но всё, что он может — завтра сказать пару нелепых слов поддержки, которую он никогда не умел выражать, и молча смотреть, как она ходит, словно тень, ни с кем не желает разговаривать и рыдает, страдая уже в одиночестве, без Савицкого.       Он окликнул её ещё раз. Она по-прежнему спала.       Покраснение вокруг глаз медленно пропадало, щёки от жары под одеялом стали краснеть, но брюнетка зябко сжималась. Несколько часов она проспит, если позволит война, а на утро проснётся и снова вспомнит о Пете. Если бы Влад знал, как сделать ей завтрашний день и жизнь хоть немного легче, что ей сказать, что ему сделать…       Убедившись, что Литвина крепко спит, он натянул одеяло повыше. Выглянул в окно, откуда в маленькую комнату начала светить луна, вышедшая из-за тучи, и посмотрел, не наблюдает ли кто-то за ним.       Он убрал чуть высохшие волосы с её лица и, ещё раз украдкой взглянув на окно, оставил на холодном лбу поцелуй. Совсем лёгкий, чтобы случайно не разбудить её.       И тихо вышел.