Мёртвое сердце

      Голоса, доносившиеся с улицы, становились всё громче. Непонятный бубнёж доносился как сквозь толщу воды и мешал спать. Литвина наморщилась и, сонно выругавшись, открыла глаза. Взгляд упал на деревянный потолок, перепачканный чем-то в углах; потом — на чью-то куртку, аккуратно висевшую на спинке стула, на отличительные знаки старшего лейтенанта.       Где она?       Саша медленно села и посмотрела в окно. Солнце давно встало, а о вчерашнем дожде напоминала только мокрая трава во дворе. Снова пекло во всю солнце, и его горячие лучи жарили Сашины ноги.       Гроза. Вчера была гроза.       Литвина взглянула на себя. Рубашка была сухая и смятая, грязная, на ногах лежало тёплое одеяло, ботинки стояли аккурат под чьей-то курткой. Мокрые волосы за ночь спутались и высохли, Саша почувствовала это, когда пальцы застряли в волосах.       Голова соображала плохо. Ни единой мысли в гудящей голове не было, только какая-то пустота и полное непонимание, где она и что здесь делает.       Литвина сдёрнула с ног одеяло. Взгляд остановился на размытых и побледневших пятнах крови. Она пару раз глупо хлопнула глазами, вспоминая череду кровавых событий вчерашнего дня: утреннюю атаку врага, отход на запад, американский хвост, погоню, перестрелку.       Автоматную очередь по кустам, где прятался Петя, и его холодный труп на земле.       Глаза снова заплыли слезами. От накатывавших слёз острый ком жёг и царапал глотку, а в гудевшей больной голове нарастал какой-то стук, как эхо от заколотившегося сердца.       Ещё вчера пришло ужасное осознание, что теперь у неё нет Пети, самого близкого человека после мамы. Сначала с трудом верилось, что эта кровь — его, и что он уже похоронен в отдельной могилке двадцатью с лишним километрами на восток. А теперь она это осознала, только легче от этого не стало. А теперь она чувствовала одиночество.       Она привыкла, что рядом с ней всегда есть Савицкий. Сиамский близнец, как точно подметил Рутаков. Друг, который в любой ситуации на её стороне, который соглашается с ней во всём, который знал её лучше, чем самого себя. Самый дорогой человек теперь лежит в паре метров под землёй с простреленными затылком и грудью. И больше никогда не будет рядом, не обнимет, не выслушает её болтовню. Она даже не успела ему ничего сказать перед смертью, не сказала, как его любит и всегда будет любить.       Её грызла возраставшая ненависть к войне, к американцам, к этому театру абсурда, на котором люди гибнут ни за что, просто из-за глупых состязаний сверхдержав. Уже убили тысячи человек, ещё тысячи будут умирать. Убили Ритиных родителей, убили Лёшу Дианова, Диму Савицкого. Но, главное, убили Петю просто за то, что он защищал то, что ему дорого.       Взгляд упал на ствол пистолета, торчавший из кармана куртки на стуле. В голову полезли сумасбродные мысли. Ей больше не хотелось в этом участвовать, не хотелось больше жить, потому что она боялась, что будет дальше. Война уже забрала у неё Петю и Лёшу, но что она может сделать дальше? А вдруг это будут родители? А если Рита? Влад? Она сойдёт с ума, сломается.       Саша стёрла рукой слёзы и подошла к окну, чтобы занавесить его. Никто не должен видеть, как она плачет, потому что она командир. И, как бы нелогично это ни звучало, никто не должен видеть, как она возьмёт этот пистолет.       Она достала из кармана пистолет, взвесила на руке и посмотрела, есть ли патроны. Вернулась к окну, смотря в крохотную щелку на улицу.       Грызло чувство вины. Это ведь неправильно, что погиб Петя. Умереть должна была она, застрелить должны были её, потому что она плохо спряталась или выдала чем-то себя. А Петя должен был остаться жить, потому что его никто бы и не заметил, если бы он не выдал себя стрельбой. Получается, он знал, что его обнаружат и могут убить, но всё равно выстрелил, чтобы спасти её…       Не он должен был умереть. Он лучше, правильнее, храбрее и сильнее неё. Он её всегда поддерживал, защищал, любил. А она заставляла его страдать, мучиться со своими чувствами и тряслась от страха за свою жизнь. Тогда почему жива она, а не он? Чем она заслужила эту жизнь и его такое расположение, чтобы он променял свою жизнь на её, жалкую и ничтожную?..       И во всём этом виновата одна она. Она предложила досрочно окончить учёбу, она предложила уехать на фронт. И из-за этого погибли Петя и Лёша, из-за этого, наверняка, гибнут другие однокурсники. Об этом и говорил Рутаков, из-за этого он отговаривал их ехать, из-за этого запрещал.       А она — глупейшая из дур.       Дуло пистолета коснулось виска. Она не совсем соображала, что делает, но знала, что так жить она не хочет. Она не Рутаков — ещё одна-две смерти, и она чокнется, не выдержит.       Скрипнула дверь в комнату. Рутаков ещё с улицы заметил, что окно в комнату неожиданно оказалось занавешенным, значит, Саша уже проснулась. Он не знал, что собирается делать, когда увидит её, но узнать, не заболела ли она, точно нужно.       Когда он открыл дверь и не нашёл Литвину на диване, он обратил внимание на поднятую руку, в которой был пистолет. И среагировал молниеносно, не задумываясь.       В несколько быстрых шагов он оказался возле неё, отточенным приёмом убрал руку с пистолетом от головы и, заломив руку за спину, положил девушку грудью на стол.       — Ты дура?! — рявкнул он, выуживая из тонких пальцев пистолет и убирая его куда подальше. Литвина брыкалась и дёргалась, топтала Рутакову ноги и ругалась, Владу было сложно её держать.       Она совсем чокнулась! Стрелять собралась!       Влад даже не заметил, как испугался сам. Только подумал, что, приди он на пару секунд позже, она бы уже совершила эту глупость и была мертва.       — Что ты творишь? — крикнул он ей в ухо и отпихнул ногой подальше пистолет, упавший на пол.       — Пусти меня!       Совсем плохо.       Он посильнее заломил руку, и Литвина от боли взвизгнула. Он не хотел делать больно, но знал, что иногда человека в себя можно привести только отрезвляющим ударом или болью. Проходил на себе.       — Хватит кричать!       Саша уронила голову на стол и тихо завыла, а Влад не знал, что с ней теперь делать. Как её после этого одну оставлять, как доверять оружие, когда опять нападут? Она же может выстрелить, даже если сейчас этого не собиралась делать.       Он отпустил её руку и, отлепив её от стола, как безвольную куклу подпёр к стенке, держа за плечи. В глаза она не смотрела, голову не поднимала, потому что плакала и пряталась от его взгляда.       Рутаков не мог совладать с эмоциями. Чувствовал, как у него трясло руки, как бешено билось сердце от осознания, что он мог и не успеть, что эта дура совсем с катушек полетела. Не знал, как успокоиться, как угомонить её. Вместо желаемого спокойного голоса получался крик.       — Что это было, Литвина? — рявкнул он, стискивая до побеления пальцев её плечи. Она даже не сжималась, не дёргалась. Только плакала и изредка вздрагивала. — Ты отвечать собираешься?!       Она не соображала ничего. Не было никакого Рутакова, трясшего её за плечи и случайно ударявшего головой об стенку позади, не было солдат на улице, не было никого и ничего вокруг. Только мёртвый Петя и ужасное чувство вины.       Влад пытался заглянуть в её заплаканное лицо и увидеть хоть какие-то признаки внимания к его словам. Но глаза были мокрые и полупустые, мыслями Саша витала совсем далеко. Её рука как-то сжималась, будто Литвина пыталась нащупать пропавший пистолет.       — Петя… ради меня, — лихорадочно шепнула она.       Рутаков с рыком выдохнул. Не знал, что ей сказать, как подобрать слова, чтобы ещё хуже не сделать и не довести до края. Если, конечно, возможно сделать ещё хуже.       — Ты совсем сдурела? — прошипел он, нагибаясь, чтобы посмотреть её в лицо. Саша отворачивалась и шмыгала носом, еле стоя; если бы Рутаков не держал за плечи, она бы, наверное, упала. — Это повод стреляться?       Влад не знал, что там происходило, что случилось и как погиб Петя, и от этого совсем терялся.       — Я не знаю, что у вас там было, — начал он спокойно, но вдруг почувствовал новый прилив злобы и страха, снова повысил голос, не боясь, что криком привлечёт чьё-то внимание. — Но человек за тебя жизнь отдал, чтобы ты дальше жила, училась, работала, замуж выходила, детей лепила, а ты собираешься себе пулю в висок спустить?! Ты ему благодарна должна быть, он тебе вторую жизнь подарил, а ты психуешь и ни за что убиться собралась!       Литвина чувствовала, как ею овладевает злоба. И как Рутаков может говорить всё это, не зная, что она чувствует, что она вчера пережила.       — Он ради меня умер, — таким же громким и заполошным криком ответила она, запинаясь из-за слёз и заикаясь. — Он мог бы выжить, он лучше меня, я не должна сейчас здесь быть! Лучше бы я сдохла, чем он! Я не хочу так дальше…       Лучше бы я сдохла…       От злобы — или, скорее, от страха за неё — он уже не помнил себя. Даже не понял, как так получилось, что он с силой тряхнул её за плечи, ударив головой об стенку. Литвина плаксиво взвыла и попыталась отпихнуть его от себя, но в ответ получила обжигающе болезненный удар по щеке. Мощный, со всего размаху.       Истерика прекратилась, как и любой звук от Литвиной. Она была настолько шокирована этим ударом, что перестала плакать и в ужасе уставилась на Рутакова, который снова сдавил руками, как тисками, её многострадальные плечи, будто боялся, что она убежит. Он взглянул на её мокрую от слёз щёку. Та резко заалела от удара. А каре-зелёные глаза в растерянности таращились на неё. Влад сам испугался, что ударил её, но ничем не выдал сожаления.       — Жить она не хочет, — прошипел он, морща нос и раздражённо смотря на неё, вжавшую голову в плечи, боящуюся нависавшего над ней Рутакова. Брюнетка до сих пор тёрла щёку и не понимала, за что её ударили. А Влад всё больше злился: вылив всю злость в пощёчине, он снова начинал кипятиться. — А если так все, у кого кто-то погиб, перестреляются, то армии вообще не останется! Люди живут и хотят жить с куда большими проблемами, чем у тебя, дура. У меня, блять, целый взвод друзей на глазах из-за меня сдох, меня пытали целый месяц, я из плена тощим изуродованным анорексиком вышел. Пару недель назад, до вашего приезда, снова перестреляли половину моего взвода. Вас, московских, половины придурков уже нет. Думаешь, мне жить шибко хочется, да?! А я вот жив какого-то чёрта! И ничего, блять, живу и жить буду!       Саша замерла на месте, в ужасе слушала его неожиданный рассказ. Видимо, откровение вырвалось случайно, в порыве злости, потому что Влад устало закатил глаза, жалея, что рассказал об этом.       Литвина сжалась, когда он сильнее сдавил плечи до ноющей боли, и Влад слегка разжал пальцы. Зачем он это рассказал? Будто ей это поможет сейчас…       Теперь прятал глаза он. Смотрел куда-то в дальний угол непроницаемыми чёрными глазами и в упор не хотел смотреть на Сашу. Он с трудом дышал от нервов, от злости, страха, от того, что спятил и додумался её ударить. А она уже не плакала, словно протрезвела от горя, и теперь прокручивала его слова в голове.       Пытали.       Тощим и изуродованным.       Думаешь, мне жить хочется?       — Мне больно, — шепнула она севшим голосом и дёрнула плечами. Рутаков очнулся и ещё чуть разжал пальцы; почему продолжал её держать, он не знал. Его чёрные глаза упорно избегали её взгляда. — Вас пытали?       Он вздохнул, потому что совсем не хотел об этом говорить. Об этом знал Никита и больше никто. А Литвина теперь перекопает и перелопатит всё, что захочет узнать.       Он всё же на миг взглянул на неё. Щека была по-прежнему красная, Саша неуютно сжималась в его руках, но не истерила, не тряслась и не рыдала. Кажется, немного пришла в себя.       — Я весь в шрамах, — сказал он тихо, почти на ухо, чтобы никто больше этого не узнал. — Из меня хотели выжать важную государственную тайну, которую мне не посчастливилось узнать. И они… ничем не гнушались.       — Что они делали?       Он недолго помолчал. По напуганному и заинтересованному взгляду Саши понял, что ему не убежать от разговора. Она смотрела в упор на него, сверля взглядом.       — Ты знаешь, как больно, когда тебя кипятком поливают? Или электрошокером бьют? — спросил он отрешённо. Чуть нагнулся к ней и сам не заметил, как близко оказались их лица. — А в минус двадцать голой на улицу тебя вышвыривали? А голову твою под водой держали, не давая вдохнуть?       Саша холодела от ужаса, потому что понимала, что всё это правда. Нельзя так убедительно лгать. Она видела это по мрачным глазам, по затуманенному взгляду, по мыслям, зашедшим далеко в прошлое. По тому, как он, сам не замечая, опять стискивал её синюшные плечи. И слышала его голос, тихий, низкий и с едва уловимой дрожью.       — Я неделями не жрал, Саш. Меня поили только чтобы не сдох, понимаешь? И били, — он поднял на неё глаза и сказал чётче, чтобы у неё в голове отпечаталось: — Если ты не знаешь, каково это всё, я за тебя рад, но ты не поймёшь, как тошно жить мне и как хочу застрелиться я.       Саша почувствовала на губах его тяжёлый вздох, дрогнувший в середине. Будто испугавшись, как близко от неё находится, Рутаков выпрямился и убрал руки с её плеч. Литвина молчала, медленно переваривая его слова и не представляя, что он пережил. Слишком это ужасно.       — А ты тут устроила цирк, — он взял себя в руки и заговорил спокойнее. — Я всё это пережил. Я понимаю, как тебе плохо, как никто другой, потому что сам проходил через это. Но стреляться из-за этого не стоит. Мне тоже очень жаль, что Савицкого убили, но он тебе эту жизнь подарил, и, наверное, он не хотел бы, чтобы ты её так глупо отдала.       Он отошёл в сторону и подобрал пистолет. Литвина смотрела на него взглядом напуганного ребёнка и не двигалась с места, наблюдая за каждым его жестом.       — Лучше бы ты думала, как за него отомстить, а не вот этим, — он покрутил пистолет у неё перед лицом, — занималась.       Он убрал пистолет за пояс и, видя, что Саша ему всё равно ни слова не скажет от шока, решил уйти. Выглядела она куда трезвее и адекватнее, взгляд прояснился. Он мельком осмотрел комнату: пистолетов и ножей нигде не лежало.       — Оружие без моего разрешения трогать запрещаю. Увижу даже с канцелярским ножиком в руках — пеняй на себя.       И быстро ушёл, потому что стоять рядом с ней стало невыносимо — такой сострадающий взгляд у неё стал.       ***       Ближе к вечеру Саша осознала, какой идиотизм чуть не совершила утром.       Она стала приходить в себя. Даже вышла из комнаты поесть. Она чувствовала, что ей стало немного легче, что, несмотря на ноющие плечи и долго горевшую щёку, она ощущает себя лучше. Мысли очистились от бреда по поводу самоубийства, потому что Литвина поняла, насколько был прав Рутаков. Было бы подло застрелится; она должна прожить эту жизнь и за себя, и за Петю, и должна быть благодарна. Но никак не стрелять себе в висок.       До самого вечера она колебалась, не зная, идти к Рутакову или нет. Стоило его поблагодарить, что остановил её. И расспросить обо всём, что у него происходило в жизни.       Она походила по ближайшим домам и узнала, что Рутаков обосновался в той же комнате, где она проснулась утром. Саша пошла туда в десятом часу вечера, после дневной долгой прогулки.       Робко постучала. Из-под двери лился свет — Влад был там.       — Войдите, — сказал он и повернулся к двери. Увидев Сашу, он отвёл глаза и сделал вид, что смертельно занят. Слишком было неловко после утреннего. — Чего пришла, истеричка?       Саша не обиделась, потому что услышала лёгкий смешок. Он дразнился.       — Могу войти?       — Заходи.       Саша вошла внутрь и присела на самый край дивана, смотря, как Влад сидит за столом и что-то быстро пишет. Они долго сидели молча. Рутаков изредка косился на брюнетку, гадая, зачем она пришла и молчит. Да ещё и смотрит на него, заставляя неловко ёжиться.       — Ты просто так пришла? — не выдержал он.       — Ну, — буркнула она. — Я хотела поблагодарить за то, что утром меня остановили. Не знаю, о чём я думала… Вы всё правильно сказали.       Влад усмехнулся и, отложив ручку, повернулся к Саше.       — Не за что, — он помолчал и вспомнил про ту пощёчину. — Ты прости, что огрел. Рука дёрнулась. Не хотел больно делать.       — Ничего, — сказала она с усмешкой. — Может, я бы так и психовала, если бы не треснули хорошенько.       — Болит? — спросил он неловко.       — Плечи немного, — отмахнулась она. — Я больше удивилась.       — Хорошо.       Они снова замолчали. Саша углублялась в мысли о Пете. Ей как-то удавалось держать себя в руках и не плакать снова, но на душе было так гадко, что хотелось завыть.       Так они и молчали, пока Литвина вдруг не вспомнила об утреннем откровении Влада. Он мысленно перекрестился, когда Саша внезапно выпрямилась и подняла на него по-прежнему грустные, но любопытные глаза.       — Я могу задать вопрос? — спросила она наконец.       — Теперь хочешь перекопать моё грязное бельё? — спросил он с грустно-ехидной усмешкой и пересел к ней на диван. Саша уклончиво пожала плечами.       — Где у вас шрамы? — спросила она. — Я их не видела никогда.       Влад откинулся на спинку дивана, жалобно скрипнувшего, и усмехнулся.       — Как же тебе их увидеть, если ты меня голым не видела ещё?       Литвина поперхнулась воздухом и вытаращила на него глаза. Влад запоздало понял, что ляпнул, и прикусил кончик языка. Но покрасневшее до цвета помидора лицо Литвиной того стоило.       — Ещё? — переспросила она, не уверенная, что не ослышалась. Пыталась изобразить из себя возмущённую и серьёзную, но на деле краснела и таращила чуть заплаканные глаза. Всё равно красивая, даже такая, красная, растрёпанная, вялая и разбитая. И всё равно он её любит.       — Издеваюсь, Литвина, — увильнул он, язвительно улыбаясь.       Она выдохнула. Саша ужасно засмущалась, когда он сказал это «ещё», и не знала, что лучше: чтобы это было шуткой или всерьёз.       — Лицо у вас нормальное, — сказала она, лишний раз присмотревшись и не заметив на нём шрамов.       — Да ты мастер комплимента, — хохмил он, слабо улыбаясь. Саша, заразившись его улыбкой, вяло посмеялась. — Просто нос сросся нормально, остальное зажило. Мне повезло, если это, конечно, можно считать везением.       — Понятно.       Она, расслабившись, пересела с края дивана поудобнее.       — Я хотела спросить. Вы же не рассказали, что они просили?       — Если бы рассказал, здесь бы сейчас не сидел, — ответил он, помрачнев. — Либо американцы бы убили за ненадобностью, либо в тюрьме бы сидел за измену родине.       — А вы не хотели всё рассказать и перестать мучиться?       — О-о, Литвина, ты не представляешь, как хотел, — протянул он, качая головой. — Но молчал. Ничего другого не оставалось. А если меня опять попробуют взять в плен, я застрелюсь на месте.       Он не заметил, как разговорился, как по просьбе Саши рассказал, как погиб Тёма Евстахов и остальные его друзья. Он не знал, зачем ей это говорит, ведь она может разболтать, но Саша, слушая его, отвлекалась от смерти Пети и немного успокаивалась, сравнивая его тяжёлую жизнь с её жизнью. Говорить было тяжело, Саша не настаивала, но он продолжал. В конце концов, она не абы кто для него. Пусть хоть на примере его гадкой жизни она найдёт в себе силы жить дальше.       — Когда меня удалось вытащить из плена, меня сразу отправили домой, в Питер, где я жил тогда. С отцом у нас никогда отношения не ладились, я тебе говорил, но после того, как он не приехал даже навестить меня, я потерял всякое желание возобновить общение. Зато ко мне приехал тот, кого я меньше всего ожидал увидеть в Питере, — он неожиданно повеселел и тепло улыбнулся. — Никите тогда шестнадцать было, и встречались мы с ним раз пять на редких семейных праздниках. Я не знаю, что в нём взыграло, жалость или такое пренебрежительное отношение отца ко мне, но через двое суток он был в Питере. Когда меня выписали из больницы, я был тощий, как палка, больной и неуравновешенный. Никита стал жить у меня, и я тогда не понимал, зачем он это делал. Но он за мной смотрел, чтобы я сдуру не порезал вены. Он заставлял меня есть, почти насильно еду в рот пихал, учился готовить. Заставлял меня смотреть телек, разговаривать, чтобы я не замыкался в себе, заставлял читать, смотреть новости, делать хоть что-то по дому, пить таблетки. Никита почти не ходил гулять, перевелся в местную школу на домашнее обучение. Он меня, фактически, к жизни вернул. За год я поправился, пришёл в себя. Конечно, иногда кошмары бывают, но это не страшно, — уже заканчивал он, неожиданно почувствовав, что ему стало немного легче после рассказа. — Теперь вот не знаю, чем с ним расплачиваться.       Он тихо и как-то уныло посмеялся, Саша также улыбнулась.       — Записками Авериной, — прыснула она, вспомнив, как старлей кидал записки от брата к Рите под подушку. Рутаков, тоже вспомнив это, посмеялся и покачал головой. Этим он Никите не отплатит, даже если остаток жизни будет что-то присылать от него Авериной, даже если за свой счёт.       — Об этом никому, — попросил он. Литвина кивнула и снова посмотрела на Рутакова. На загоревшей шее по-прежнему висело две цепочки от часов Евстахова и её часов, а в кармане наверняка валялся оберег от Авериной. Она слабо улыбнулась и отвела взгляд на штанины. Нужно уже отстирать их, поменять, хоть что-то с этим сделать, потому что невыносимо видеть эти пятна.       Окровавленная тяжёлая голова, лежащая на коленях, и пустой взгляд карих глаз в нежное голубое небо. Безвольное тело и простреленная в трёх местах спина. Ветер, треплющий перемазанные грязью русые волосы. Совсем никакого испуга на его лице. И сотни слов, не сказанных на прощание, которых Петя уже никогда не услышит.       Влад дёрнулся, когда услышал всхлипывание. Снова заплакала Саша.       — Не расскажешь, что вчера случилось? — может, от того, что она выговорится, ей станет легче?       Брюнетка перестала закрывать руками лицо и, стерев слёзы, убрала с лица чёрные волосы. Взглянула искоса на Рутакова. Наверное, ему стоит знать.       — После того, как началась атака и мы с вами связались, мы ушли чуть южнее дороги на запад, — прошелестела она. — Мы не заметили, что за нами увязался хвост. Наверное, они хотели проследить, где теперь будут войска, или прибить нас, как случай подвернётся. Рита их вовремя заметила, началась перестрелка. Петя хотел зайти к ним со спины и напасть оттуда, я и ещё несколько человек пошли за ним, — она не выдержала и закрыла лицо руками. Влад увидел, как вздрогнули её плечи. — Но нас засекли. Мы попытались вернуться к своим, но нас отрезали, за нами началась погоня. Троих убили, остались мы с Петей. Мы спрятались в зарослях и приготовились стрелять. Я думала, что меня убьют, была в этом уверена. Мы притаились, они уже подходили к нам. И тут Петя начал стрелять в кого-то недалеко от меня. Он… выдал себя этой стрельбой, — она запнулась и заплакала. Рутаков знал, что дальше она не сможет говорить. О таком невозможно живо рассказывать на второй день.       Саша выпрямилась, стараясь совладать с собой, но уже через мгновение она упала лбом на плечо Влада. Старлей вздрогнул от неожиданности и косо посмотрел на неё.       Литвина плакалась ему.       — По кустам, где он прятался, стали стрелять, — заикаясь и плача, говорила она. Комкала в кулаке штанину и не знала, что творит. Ей хотелось хоть какой-то поддержки, хоть кого-то рядом, нужно было выговориться и почувствовать, что она не одна, что у неё кто-то ещё остался. — Потом пришли наши на подмогу. Но было… поздно. Когда я подошла к нему, он был уже мёртв. Пули попали в грудь и в затылок.       Рутаков замер. Саша не отрывала головы от его плеча и стирала слёзы заледеневшими руками. Иногда щипала ткань его рубашки, будто пыталась привлечь внимание.       Что делать?       — Я, наверное, плохая замена Савицкому, — неуверенно сказал он и взглянул на окно: оно было занавешено. — Утешитель из меня никакой.       — Тогда просто тресните меня, — она попыталась засмеяться, но вышло жалко и раздавлено. — Простите. Мне больше не к кому идти.       Она, поняв, какую глупость творит, медленно отлипла от него и спрятала заплаканные глаза. Становилось стыдно.       — А Аверина? — предположил он.       — Она, наверное, меня видеть не хочет.       После этого она расплакалась ещё сильнее. А Рутаков продолжал сидеть, неловко молча и смотря на плечо, где сохли маленькие следы от её слёз. Что сказать?       — Мне так плохо, — прошептала она. — Я себя такой виноватой чувствую. Он не должен был стрелять…       — Тогда бы убили тебя.       — Лучше уж меня. Чем я это заслужила?       — Я бы на его месте поступил бы также, — шепнул Влад и посмотрел на неё. Она прятала лицо за руками и волосами, но он видел, как она рвано дышала, как вздрагивали плечи. Хотелось коснуться её, обнять, показать, что он с ней, но он совсем разучился успокаивать и поддерживать. А уж трогать Литвину сейчас он боялся больше смерти.       — Почему? — спросила она удивлённо.       — Ну, — стушевался Влад. — Только слепой его к тебе отношение не видел. Он тебя… любил, — почему-то неловко было говорить это ей, — и, думаю, сделал всё так, как посчитал нужным.       Саша замолчала.       — Ты в этом не виновата.       Он взглянул на неё. Разбитая, раздавленная, бледная, как смерть. Она становится похожей на него. Как он этого не хотел…       Влад встал, покопался в своей сумке. Литвина безразлично смотрела за его движениями, уже не думая ни о чём. Голова вмиг опустела, стала ватная и тяжёлая от слёз. Рутаков достал флягу и, щелчком обратив внимание Саши на себя, подкинул флягу ей. На самом деле, хранить у себя алкоголь было на грани запрета, и оставлял он его, вообще-то, себе на случай новых кошмаров. Или на случай того, что чья-то смерть окончательно сломает ему хребет, чтобы он, выпив для храбрости, выстрелил в голову.       — Выпей, — предложил он. — Может, полегчает.       — Если от меня будет нести, — она открыла флягу и принюхалась, — водкой, меня накажут.       — А ты не пей много и не дыши ни на кого.       Литвина, криво улыбнувшись, сделала большой глоток и, сморщив нос от ощущений, отдала флягу Владу.       — Это скоро отпустит? — спросила она.       Рутаков пожал плечами.       — Меня до сих пор не отпустило.       — Слабое утешение, — хмыкнула она. Всё происходило какими-то вспышками: то захлёстывала волна слёз, всё болело, кололо в груди так, что хотелось позвать доктора, а лучше умереть, то захватывало чувство опустошённости и безразличия ко всему, что происходило вокруг. И Саша сидела на этих эмоциональных качелях, не зная, за что схватиться, как за спасательный прут.       — Я и не умею успокаивать.       — Почему же? Лупите хорошо, мне полегчало.       — Зараза, — фыркнул он, однако улыбнулся. — Я уже извинялся. Больше бить не буду.       — А лучше бы…       Сашу передёрнуло, когда она почувствовала, как Влад обнял её за плечи, как-то неловко, но по-товарищески крепко, сжимая синюшное плечо. Рутаков смотрел на неё с усмешкой, но она видела его грустные чёрные глаза, мрачные и пасмурные, как обычно, взгляд, пропитанный скорбью. Наверное, единственный раз, когда она видела эти глаза по-настоящему весёлыми — в день первой бомбёжки в Москве, когда он промывал её царапины и смеялся над её слезами.       — Можешь приходить ко мне, если опять станет плохо, — сказал он тихо. — Я это раз двадцать проходил.       Литвина удивлённо подняла бровь, смотря на него. Надо же, Рутаков предлагает ей свою помощь…       — Взамен ты бросаешь мысли кончать с собой, — предложил он. — В другой раз я могу не успеть спасти твою дурную голову.       Брюнетка кисло улыбнулась и дала обещание даже не думать о самоубийстве.       Раздался стук в дверь. Неожиданный гость вошёл без разрешения, сразу после стука распахнув дверь. На пороге стояла Рита Аверина, бледная, с покрасневшими глазами. Она открыла рот, чтобы что-то сказать, но тут же захлопнула его, круглыми глазами смотря на Влада и Сашу.       Рутаков, как ошпаренный, убрал руку от Литвиной, а Саша отвела от подруги взгляд, потому что застыдилась. Не от того, что она сидела тут с Рутаковым и плакала, а от того, что наговорила подруге вчера ночью.       — Простите, — привычно робко промямлила она и тут же, развернувшись, пошла куда подальше.       Влад поджал губы. Меньше всего он хотел, чтобы его увидели с кем-то так близко. Но он, заметив колебания Саши, мотнул носом на Аверину, мол, догоняй. Литвина, вздохнув, утёрла последнюю слезу и, промямлив неловкое «спасибо» Рутакову, побежала за подругой по длинному деревянному коридору в доме.       — Рита! — окликнула она издалека, заметив в свете лампы её рыжую, как апельсин, макушку. — Подожди!       К удивлению, Аверина остановилась и, красная от смущения, повернулась к брюнетке.       — Я ничего не видела, честно, — сказала она тихо.       — Там ничего и не было, — огрызнулась Саша неловко. Аверина заметила, что ей удалось смутить подругу — она затаила дыхание и испугалась. — Рит, я хотела извиниться за всё, что сказала тебе вчера, просто мне было очень плохо. Петя…       — Я понимаю, — ответила она. Саша, прищурившись, заметила следы недавних Ритиных слёз: покрасневшие глаза, всклоченные местами рыжие кудряшки, покусанные ногти. — Я совсем не в обиде, и…       — Ты тоже по нему плакала? — перебила Саша.       — Да.       Литвина обняла Аверину, крепко прижала к себе. Рита, всхлипывая, положила голову подруге на плечо и обняла её в ответ.       Когда-нибудь эта боль успокоится, но сейчас нужно научиться жить с ней, жить без Пети. Саша знала, что страдать будет долго и больше, чем кто-либо ещё, потому что знала его с малых лет, когда крупный и русый мальчишка, вечно лохматый и активный, поселился на одной с ней лестничной клетке. Она всегда была рядом с ним, и научиться жить без такого близкого человека будет сложно и больно. Но у неё ещё остались близкие люди — Рита, почти как сестра, и Влад, который был прав, сказав когда-то, что жить стоит хотя бы ради тех, кто у тебя ещё есть, кому ты нужна, кем ты любима, и ради тех, кого любишь ты.       Когда-нибудь же это должно закончиться?..