Мёртвое сердце

      Вырытая яма в сухой земле, куча грязи и земли под ногами. В ушах свистит обжигающий ветер, под ногами проминается высохшая трава. Возле уха кто-то противно жужжит. Над головой — еловые колючие ветки, вечно зелёные и яркие. Солнце палит, как всегда, и только изредка прячется за облачком. Вдалеке виднеется тёмная маленькая тучка, грозовая, наверное.       Под ногами метры земли, а под ними — Он, Савицкий Петя, от которого у Саши остались миллионы ярких воспоминаний, подарков, совместных фотографий, прожитых вместе дней.       «Мл. л-т Савицкий П.Н.».       Не слишком красивая надпись, которую, должно быть, смоет первым же дождём, такой же кривой крест сверху. Таких могилок по стране теперь сотни и тысячи, и, чтобы не потерять его здесь, Саша записала точное место, где он похоронен. Конечно, местоположение могилы отошлют его родителям. Что будет с ними, потерявшими двоих единственных сыновей на войне, Саша старалась не думать.       Она комкала в кармане листочек с записанными координатами могилы и совсем без слёз смотрела на могилу. Не верилось, что Пети нет. Почему-то казалось, что его просто серьёзно ранили, что его уже отвезли в больницу, где ему помогут, и всё будет в порядке.       Снова задул ветер, и перед глазами стали развеваться её недлинные чёрные волосы. Саша, прищурившись, завела их за ухо и, присев на корточки, повязала на суку, торчавшем из земли, какой-то пёстрый шнурок, валявшийся в кармане целую вечность. Его, кажется, ей Рита дала.       Ленточка колыхалась на палке. Так Саше казалось, что она оставит свою частичку рядом с Петей.       Зажмурила глаза. Стрельба, её немой визг и слёзы, простреленные листья и поломанные кусты. Его немая смерть и бледнеющий труп…       Литвина с криком подскочила в кровати, в ужасе осмотрелась вокруг. Безвкусные обои в мелкий цветочек, пыльная старая мебель, зеркало с трещиной, стул с её форменной курткой. Грязный ковёр, по которому она ходила прямо в ботинках. Закопчённый белый потолок. На столе мирно тикали часы.       Тик-так, тик-так.       Она перевела обезумевший взгляд на руки. Они мелко подрагивали.       Снова кошмар. Наверное, десятый за две недели после смерти Пети.       Саша сдёрнула одеяло.       Иногда ей казалось, что она сходит с ума. Мир вокруг словно замер, не было никакой войны. После той атаки, в которую убили Савицкого, врагом не предпринималось почти ничего. Были небольшие бои чуть восточнее, но они казались затишьем перед бурей. Американцы даже не пытались выкурить солдат из этого уютного гнезда, где была и Саша. Солдаты здесь отдыхали: не было налётов, перестрелок, внезапных атак. Все, кому хватило места, расселились по домам местных жителей, бежавших на запад, и жили спокойно. Купались, набирались сил, разговаривали, словно война на некоторое время поутихла и остановилась.       Слишком тихо было, и это не давало Саше покоя. Она спала на кровати, ела достаточно, чтобы не было причин жаловаться; она говорила с Ритой и Рутаковым. Было тихо.       Литвина переоделась и, выйдя на улицу, обнаружила всеобщее воодушевление. Все куда-то брели, обсуждали что-то, и на задворках сознания замелькала мысль: может, власти решили остановить эту бессмысленную войну за превосходство и идеологию?       Она нашла среди солдат черноволосую макушку Рутакова и подошла к нему.       — Что такое? — спросила она.       Влад взглянул на неё и чуть шарахнулся. Литвина стояла бледная, на похудевшем лице хлопали огромные каре-зелёные глаза, грустные и лишь слегка любопытные. Она медленно превращалась в него.       — Письма привезли. Со связью совсем плохо стало, — сказал он. — Разбираем теперь.       — Письма? — переспросила Саша и взглянула на народ вокруг. Апельсиновой макушки подруги нигде не было видно. — Риту не видели?       — Забрала своё и утопала куда подальше, — чуть улыбнулся он. — Довольная донельзя.       — А вы уже забрали? — спросила Саша и пошла вперёд, где разбирали письма из кучи. Рутаков побрёл следом за ней.       — А кто мне может написать? — он меланхолично пожал плечами. — Никита разве что.       Они нашли свои письма. Владу достался небольшой «конвертик» от Никиты — большего он и не ждал. Ему, признаться, и этого было предостаточно. Он открыл его и быстро прочитал. Информации не было никакой, потому что писать что-либо конкретное было запрещено, так как письма могли попасть в руки врага. Рутакову хватало знать, что с братом всё хорошо, что он не ранен и не убит. Остальное было мелочами, не имевшими никакого значения.       Саша забрала письмо от мамы и отчима. Они вкратце рассказали, как живут в Челябинске, что тут безопасно и сносно. Мама жаловалась, что некоторые вещи теперь сложно достать, но была рада, что здесь почти не замечаешь войны. Ещё мама написала, как любит Сашу и хочет поскорее её увидеть, просит её возвращаться целой и здоровой. Саша не знала, сам или по просьбе жены, но отчим написал Саше пару строк внизу. Сказал, что надеется на «скорейшее окончание этой идиотской войны» и Сашино возвращение домой.       Аверина спряталась вдали ото всех, ближе к лесу, чтобы прочитать письмо наедине с собой и спокойно представить себе на минутку мягкий Никитин голос.       «Привет из горящего города. Самолётов тьма, война похожа на воздушную. Я устал смертельно, хочу к тебе. Соскучился ужасно. Увижу — зацелую и обниму так, что костей не склеишь.       Ты спрашивала, как я. Так вот, я жив-здоров, что удивительно. Планирую сдержать обещание и таки вернуться домой. Надеюсь, и ты тоже. Будем детям нашим рассказывать это всё: Р. Прости, что пишу мало и сухо. Лист вырывают почтовые гады) Очень тебя люблю и жду встречи.       Твой, Никита».       Влад наблюдал за Авериной издалека, от нечего делать. Ходарев бесился, что Рутаков уже себя не помнит от нагрузки и работы, и велел ему проветрить голову хоть пару часов.       Делать оказалось нечего, вот брюнет и сидел, поглядывая, как рыжая то грустила и бледнела, то становилась пунцовая от комплиментов или стыда, то счастливо улыбалась, прижимая клочок бумаги к груди и чуть не пища от радости. Ему показалось, что она даже расплакалась от радости, но с такого расстояния он не видел. Видел только, что эти нечастые письма будто воскрешают Аверину и возвращают ту рыжую, весёлую и улыбчивую девчонку из училища. После этих писем Рита сияла и, радостная, сочиняла ответное письмо. Это очень отвлекало её от хаоса вокруг, спасало от слёз и уныния, от вечного траура по родителям, Пете и Лёше.       Так и проходили дни. Палящее солнце, редкие письма, привозимые с севера по дороге, и спокойные деньки. Тревожных новостей пока не поступало, и даже Владу удалось ненадолго расслабиться, написать брату ответное письмо.       ***       — Рутаков, слева, — раздался напряжённый голос по связи. Никита повернул голову и увидел очередной вражеский самолёт, подлетавший к нему слева, будто собирался идти на таран.       — Да твою мамашу, — Никита стал резко набирать высоту, чтобы увильнуть от врага. Что было у солдата в голове — непонятно. Не на таран же он собирался идти, действительно.       Рутаков-младший устал. Устал не от этого боя, а от войны. Ежедневные вылеты с заданием сбивать все вражеские бомбардировщики и истребители, которые видишь, чтобы не дать врагу пробраться с налётами ещё глубже в страну. Он мечтал, чтобы это скорее закончилось, чтобы он скорее вернулся к Рите, обнял её и расцеловал. Он устал возвращаться на базу и падать без задних ног, чтобы проспать жалких пару часов и снова лететь в бой.       — Истребитель на хвосте, — предупредили его, и Рутаков взглянул на радары. В круглом черном оконце виднелась мигающая ядовито-зелёная точка позади Никиты. Он разругался, потому что увиливать от врага было очень сложно. У них мощное оружие, если пара снарядов попадёт в его самолёт, шансы выжить будут очень малы.       — Спасибо, — почти огрызнулся Рутаков и стал сбавлять высоту. На несколько мгновений глазам открылся вид на горящий Комсомольск-на-Амуре, наполовину разрушенный и сгоревший город. В воздух поднимались столбы угольного дыма, мешавшие обзору и полёту. Отвратительный удушающий запах гари забивался в салон, дышать становилось тошнотворно и сложно. Спасибо зажигательным бомбам, мать их.       Внизу шли бои и перестрелки, неподалёку от города бились остатки тяжёлых танков, а в небе творился хаос. Визжали самолёты, падали на разбитый город бомбы, и всё голубое небо заслоняли угольные облака дыма, языки пламени и самолёты.       Никита пускал снаряды в ответ, пытаясь сбить хвост, но врагу, казалось, ответные атаки виделись детской игрой. Рутаков начинал злиться и спускал снаряды один за другим. Враг изворачивался и уклонялся, и Никита понял, что имеет дело не с юным дурачком, а с опытным пилотом.       Никита вздрогнул, когда в салоне раздался тревожный вой приборов. Лампочка под потолком салона замигала красным, а равнодушный голос известил: прямое попадание в хвост, началось возгорание, включены системы пожаротушения.       Самолёт накренился, и Никита с трудом выровнял его, однако ненадолго. Машина летела криво, будто носом копала яму, вверх-вниз, и тряслась. Летела совсем как насекомое, отравленное средством из баллончика.       Рутаков унюхал запах гари и сморщил нос. Нужно катапультироваться, иначе ему крышка. От огня ли, от снаряда или от падения — всё равно не жить.       Никита собрался и собрался жать на кнопку экстренного катапультирования, но снова раздался сигнал тревоги. Блондин в ужасе вцепился в штурвал и посмотрел на приборы.       «Попадание в правое крыло, началось возгорание».       Рутаков взглянул на приборную панель и вмиг осознал, что самолёту капут. Посадить аккуратно его уже не получится, да и где? Кругом лес да горящий город, до базы он не долетит.       — Твою мать! — рявкнул он и натянул штурвал на себя, чтобы выровнять полёт и хоть немного набрать высоту. Сколько он сможет продолжать полёт? Минуту, две? Или сейчас откажут движки? Рванёт топливо?       Он выглянул в иллюминатор. Он видел, как огонь медленно пожирал правое крыло. Точнее, ту его часть, что ещё не отвалилась. Хвост тоже горел, и в салоне становилось удушающе жарко, всё застилало дымом и едким запахом.       Вражеский пилот, поняв, что самолёт долго не пролетит и вот-вот взорвётся, слетел с его хвоста и отлетел на безопасное расстояние.       Никита приготовился и нажал на кнопку. Нужно покидать самолёт.       Система катапультирования выведена из строя.       Рутаков не поверил ушам. Снова и снова стал бить по кнопке, одной рукой ещё держа самолёт в воздухе, чтобы потянуть время.       — Давай же, давай, — нашёптывал он и продолжил бить по кнопке катапультирования. Как она могла отказать? Что случилось?       Ничего не выходило. Не открывался люк сверху, кресло пилота не двигалось с места. Только тихо верещала сигнализация и мигала красная лампа, резавшая глаза. Сердце глухо стучало, и в один момент Никита перестал бить рукой по кнопке, перестал материться, проклинать всё и пытаться сделать хоть что-то, потому что понял, что это конец. Всё, тю-тю. Сейчас он в этой воздушной посудине заколочен, как в гробу, на высоте тысяч метров. Всё взорвётся, бак с топливом-то почти полный, и каюк ему.       Никита снова дёрнул штурвал на себя. Самолёт, летевший как одурманенный отравой комар, взлетел чуть выше.       Сколько здесь падать? Десять секунд, пятнадцать?       А если пытаться выровнять полёт, может, ему удастся продержаться пару минут? А что ему это даст? Приземлившись в лесу, самолёт взорвётся.       Он понял, что жить осталось считанные секунды, но до конца этого не осознал. Тупым взглядом смотрел на приборы и в лобовое стекло, постепенно накренявшееся к земле. Проклятая посудина падала, не давая пилоту спасти свою жизнь.       Никита увидел внизу, на земле, кучку танков, стоявших поодаль, ждавших своей очереди вступления в бой, и направил самолёт туда. Хоть этих гадов с собой заберёт, раз ему не суждено спастись самому, может, спасёт жизнь кому-то из наших. Рите или Владу…       Блондин тянул штурвал на себя, чтобы посудина хотя бы дотянула в воздухе до того момента, когда можно будет бросить всё и просто упасть на врага. Никита зажмурился, собираясь с духом. Обессилевшей рукой стукнул по кнопке катапультирования. Та, конечно, не сработала, и Никита снова вцепился в штурвал. Костяшки побелели. Пилот закашлялся от дыма и, зажмурившись сильнее, чтобы не видеть происходящего вокруг, представил Риту. Рыжую, кудрявую, с безобразно красивой улыбкой, его милую и любимую девушку. Вспомнил её глаза, небесно-голубые, огромные глазищи со смешными рыжими ресницами. Вспомнил своё дурацкое обещание вернуться, десятки клятв в письмах и сотни совместных планов. Он ведь даже замуж её позвать хотел, как только этот ужас прекратится. Откуда у него была такая уверенность, что он выживет, что всё закончится хорошо?..       — Прости, Рит, — шепнул он и, на миг приоткрыв глаза, посмотрел на крестик, болтавшийся на тонкой цепочке под рубашкой, на подаренный ею крестик, который должен был его оберегать и хранить. Посмотрел в окно. Самолёт медленно снижался, издавая противный свист и выпуская в закопчённое небо столбы дыма.       Никита снова закашлялся, потянул штурвал на себя. Самолёт, качнувшись, на пару мгновений стал лететь прямо.       Ты мне живой нужен, хорошо?       Я без тебя не смогу.       Так она говорила в день его отправки на Дальний Восток, безостановочно целуя его и сжимая в своих объятиях намертво.       А ты не вздумай сдохнуть.       Так говорил Влад тогда же.       Никита усмехнулся, потому что в голове взбрела совершенно идиотская мысль. Можно выпрыгнуть из самолёта, когда он будет на критически низкой высоте. Конечно, шансы выжить почти на нуле. Скорее всего, на землю он упадёт окровавленной поломанной куклой, и собирать и лечить его будет некому: гражданских здесь нет, все эвакуированы, а солдаты не найдут его в лесной глуши вдалеке от танкового боя. Но, может, от него хотя бы останется тело, а не обугленный кусок мяса после взрыва топлива, когда самолёт и так будет всмятку.       Рутаков нажал пару кнопок на панели и отстегнулся. Самолёт начал падать, стоило отпустить штурвал. Носом он летел прямо во вражеские танки и несколько солдат пехоты.       Блондин открыл дверь самолёта. Под ногами были тысячи метров высоты и миллионы деревьев. В салон задул мощный ветер, и пилот вцепился руками в первую подвернувшуюся железку, чтобы не выпасть раньше времени. Парашют он не сможет взять, он остался в горящей части самолёта.       Брюхо самолёта стремительно приближалось к макушкам деревьев, а Никита стоял, зажмурившись и держась за Ритин крестик. Ни одной молитвы он не знал, бормотал что-то неразборчивое себе под нос и вряд ли похожее на молитву. Начал считать.       Пять, четыре…       Он был всё ниже и ниже, но высота по-прежнему была огромной. Упади он с такой, шансов выжить не было бы совсем. Впрочем, как и шансов на долгую и мучительную смерть.       Три, два…       Он перевёл дыхание. Снова подумал о Рите и попросил прощения, что обещания не сдержит. На миг подумал, что будет с ней, когда она получит похоронку на его имя, и мотнул головой.       Один…       Самолёт оказался на критической высоте, через несколько секунд косого полёта он станет причёсывать макушки высоченных деревьев, а следом взорвётся, упав на землю.       Никита выпрыгнул. Секунды свободного полёта показались вечностью, и он не открывал глаз, боясь увидеть, куда летит и что ему грозит. Лучше умереть мгновенно и в полном ведении.       До последней секунды его мысли были заняты Ритой, до самого момента жёсткого падения на землю он думал о ней и больше всего о том, как не хочет её оставлять и делать ей больно своей смертью.       Он упал на землю с огромной высоты. Любой, кто мог бы увидеть его тело, сказал бы, что шансов выжить нет. Но вокруг было пусто и тихо, шумел только разваливавшийся в воздухе самолёт, трескавшийся от разгоравшегося пламени.       Поломанное тело лежало в еловых зарослях, разбитое и истерзанное. Нога неестественно изогнулась, сломанная в двух местах в падении, лицо было измазано кровью из стёсанной щеки и разбитого носа. Руки и ноги разодраны в кровь, бока, стёсанные до мяса, были укрыты окровавленными рваными тряпками, раньше бывшими формой.       Взорвался упавший самолёт. Обжигающе горячей взрывной волной тело проволокло по земле на несколько метров. Треснуло ребро, ударенное об пень, но с разбитых губ не сорвалось ни крика, ни стона.       Изломанное тело не чувствовало ничего. Кожа обожжена взрывом и раскраснелась, из ран текла кровь, но глаза были закрыты. Пилот не двигался, не дышал и лежал на земле поломанной куклой, такой, какой его положил взрыв возле кривого пня.       На шее болтался серебряный крест, испачканный кровью. На нём отражались языки бушевавшего пламени и столб дыма, поднимавшийся высоко в воздух.       Ему уже не увидеть Риты.