Мёртвое сердце

      Рано утром к Рутакову зашёл солдат, растормошённый ором Ходарева.       — Товарищ старший лейтенант, — заполошно сказал он, — вас вызывают.       Влад стал собираться. У него было плохое предчувствие. По новостям передавали, что на севере бои идут всё ожесточённее, врага пытаются прогнать с российских территорий, планируется большое контрнаступление. А Ходарев вчера ходил не в духе несмотря на то, что здесь пока было тихо.       Он никого не стал брать с собой. Пусть Литвина и Аверина отдыхают, пять утра ведь. А парни наверняка устали после вчерашних работ.       Он зашёл в какую-то скромную библиотеку в доме на другом конце улицы. Там Ходарев обосновал своего рода штаб, где проходили все совещания, а в соседней комнате он жил сам. Там уже собралось несколько офицеров, сосредоточенно обсуждавших что-то возле карты.       Влад молча встал возле стола, мельком взглянул на карту и вперил взгляд в начальство, которое с пасмурным видом смотрело на стол и чесало голову.       — Что происходит? — спросил Влад.       — Всё хорошо, но у нас всё плохо, — подытожил кто-то из офицеров, криво и нервно ухмыляясь.       Влад поднял бровь.       — Нас отрезали сегодня ночью. Всё к северу от линии Хабаровск-Советская Гавань теперь занято американцами, — ответил другой офицер, ткнув на карту. Ярким красным цветом была обозначена полоса между городами шириной, наверное, километров в десять. Прорваться реально, но сложно, нужно делать это как можно скорее, пока полоса не расширилась. — Мы тут в ловушке. С запада Китай, с востока и юга море и американцы, с севера просто американцы.       — И что в этом хорошего? — Рутаков сглотнул. Из курса истории он знал, что в таких ситуациях сложно бывает вывернуться так, чтобы не попасть в котёл.       — На севере дела лучше, даже отогнали врага на восток, освободили пару городов.       — Но нам-то капут, — возразил кто-то.       — Ещё не факт, — вступил Ходарев.       — Это почти точно. На севере все заняты тем, чтобы как можно скорее прогнать врага и, если уж совсем фортуна поможет, даже на вражескую территорию вступить. Нам не помогут.       — Нам пришлют новеньких, должно быть. Ладно, нас, людей, оставить. Но «наверху» не такие дураки, чтобы сдавать такие крупные города, как Владивосток и Хабаровск. На востоке мало крупных городов, их не позволят сдать.       — Тоже справедливо.       Рутаков переваривал информацию. Значит, если закрыть глаза на то, что их отрезали от основной части войск, всё складывается вполне удачно. Если ещё союзники помогут хотя бы поставками, если не живой силой, будет куда легче.       — В общем, тянем время.       Влад стоял возле стола и не отрывал взгляда от карты. Смотрел то на ловушку, в которой их закрыли, то на далёкую Москву. Думал, выжить бы. Или пусть выживет хотя бы Саша.       ***       Вскоре всё перевернулось с ног на голову.       Удушающая жара и солнцепёк уступили место непрекращающимся дождям и ужасной сырости. Стремительно холодало до температур позднего сентября, царила отвратительная сырость. Ливнями размывало и без того ужасные лесные дороги.       Из-за «блокады» на этом аппендиксе под линией Хабаровск-Советская Гавань стало плохо с едой. Лекарства и того сложнее было достать, всё везли к Владивостоку, войска раскидывали по периметру окружённой территории, но Ходарева с его подчинёнными пока не трогали. Их оставили готовить позиции на случай отступления.       ***       Рутаков откинул землю в сторону и наконец выпрямился. Спина и шея заныли, потому что он был в этом рабском полусогнутом состоянии несколько часов, копая сырую землю под траншеи. От усталости хотелось бросить лопату в командира (и вообще, он старший лейтенант, пусть рядовые копают) и утопиться в ближайшем болоте. Он даже в шутку присмотрел увесистый камень и смекнул, где поискать верёвку.       Солнца не светило третий день подряд, моросил противный дождик. Из-за вечной пасмурной погоды солдаты совсем перестали казаться живыми, лица помрачнели и посерели, совсем как у трупов. Раньше жаловались на жару, теперь хотели, чтобы прекратился проклятый дождь.       Влад разобрал среди недовольных голосов звонкий Сашин голос, удивительно довольный для такой работы.       — Не знаю, куда подамся потом, — говорила она Рите. Аверина убрала со лба прилипшие рыжие кудряшки и выпрямилась, слушая подругу. — Мама говорит, что ей звонила подруга из дома напротив. Нашей квартиры больше нет, дом рухнул, то ли газ взорвался, то ли ещё что.       — Ну и чего ты довольная такая? — усмехнулась Рита и снова стала копать.       — Рада, что Насти, мамы и Игоря там не было, — передёрнула она плечами и тяжело выдохнула от усталости. — Они-то далеко от Москвы. А ещё мамина подруга сказала, что налёты с запада всё реже. Наши по этим крысам пару раз мощно ударили, но они отвечать не стали. Думаем теперь, решили не ввязываться дальше или что.       — Пусть сидят и не рыпаются. Проблем у нас мало, — ехидничала Аверина. — Сбросить бы на них…       — Ну тебя! Этого не хватало, — шикнула Саша, скривив нос. — Ядерной бомбы не хватало, чтобы шансы выжить вообще к нулю привести.       Рутаков снова согнулся. Живот сводило с голода, ужасно хотелось есть, и он уже думал доставать то, что прятал на самый крайний случай. Их кормили, но этого было слишком мало, чтобы такими темпами рыть, чтобы, если придётся, сражаться и хотя бы достойно отступить. Он вспомнил свою сытую жизнь в Москве и подумал, что всё тогда не так плохо было. Была работа, деньги, еда, худо-бедная компания, свобода жить, как хочется. А здесь он голодная, уставшая и пустоголовая машина для убийств, которой начальство может вертеть, как хочет, а он и ослушаться не посмеет.       Он искоса взглянул на Сашу. Та орудовала руками, словно ранения и не было никогда, не хромала и выглядела куда бодрее и здоровее, чем во время ужасной жары. Она даже капельку походила на ту бойкую занозу, которой была в училище, и, если бы не потускневший взгляд и натянутая улыбка, он бы и не нашёл отличий. Он видел, что ей плохо, только она, в отличие от Влада, этого не показывает всем вокруг.       — А как почты давно не было! — сказала Рита вдруг. — Я только сейчас задумалась, что с моим письмом, которое я отправила в день, когда нас здесь закрыли. Может, оно не дошло до Никиты, а он сейчас переживает?       — Может, — как-то безразлично поддакнула Саша. — Меня больше беспокоит, что письма не будут доходить до нас. Я беспокоюсь за маму, она, кажется, хотела съездить к тёте и привезти её в Челябинск. Писем от неё давно нет.       — Как я хочу с ним увидеться! — мечтательно вздохнула Рита и прижала лопату к груди. — Мы так давно не виделись. Созвониться никак не получается. Грустно от этого очень, у меня ведь кроме него да тебя никого не осталось!..       Рутаков перестал подслушивать и под гул вокруг погрузился в свои мысли. И ведь правда, писем давно не было. Саша-то была рядом, под его присмотром, а Никита, белобрысая зараза, Рите писал чаще, чем брату. Наверное, считает, что Влад бессмертный и ему ничего не грозит. Может, в чём-то он и прав: Влад столько пережил, что, казалось, умереть было бы слишком просто.       Рутаков стёр с лица мелкие капли дождя и уставился на небо. Самолёты не летали, потому что надвигалась гроза, судя по рокотавшему вдали грому. Тучи приходили одна чернее другой, но Влад радовался: скоро их отпустят с этой каторги из-за погоды.       ***       Гроза началась уже ночью. От проливного дождя и ослепительных молний многие спрятались в домах или в большом амбаре, где доедали остатки «ужина».       Литвина, перебив ужасное урчание живота жиденьким супом, побрела наугад. Рита убежала к себе, чтобы написать письмо Никите, сказать, что жива-здорова и находится пока вдалеке от боёв. Аверина с таким увлечением сочиняла письма, зачёркивала и заново писала строчки, чиркала и меняла листочки на чистые, что Саша знала — ей там делать нечего, только отвлекать подругу от этого успокаивающего занятия.       Ноги понесли её к Рутакову. Она шла и не думала, зачем идёт туда, но почему-то была уверена, что там она найдёт себе хорошую компанию в его лице. Она уже не помнила, в какой момент её переключило с лютой ненависти на непонятную и неожиданную влюблённость, но заметила, что и Влад с ней не держится, как с врагом или напыщенной идиоткой.       Вроде как, даже подружились?..       Она остановилась, когда услышала из одного из домов негромкий хор мужских голосов, напевавших какую-то песню, строки которой она ещё не различала. Всем осточертели военные песни, они не поднимали дух, не помогали держаться дальше, и все теперь вспоминали недавние песни, тематикой далёкие от ужасной войны.       Саша натянула капюшон сильнее и, хлюпая по лужам, побрела к тому дому. Тихонько взбежала по скрипящему крыльцу и, открыв дверь, выпустила наружу тихий хор. В доме не горело электрического света, стояла только одна лампа на столе к большой комнате. Там сидел почти десяток солдат, половина из которых перебрасывалась в карты, что делать, вообще-то, нельзя.       Она закрыла за собой дверь. Голоса ненадолго притихли, карты вмиг оказались спрятаны, но солдаты, заметив, что вошёл не командир, снова принялись играть и что-то уныло напевать.       — Дайте мне белые крылья, — протягивали они, и Саша, услышав одну эту строчку, мгновенно узнала песню. Загрустила, потому что эту песню очень любил Петя и часто её пел. — Я утопаю в омуте. Через тернии, провода, в небо, только б не мучиться*.       Саша оглянулась в комнате, будто искала глазами Савицкого. Не найдя его, тяжело вздохнула и подумала, какая она дура. Литвина стянула капюшон ледяными руками и рухнула на старое кресло у входа.       Они всё пели и пели, протяжно, уныло и грустно, совсем не так, как пел эту песню Петя, но, кажется, это всех устраивало. Сашу тоже. Она сидела и почти шёпотом подпевала, погружалась в миллионы воспоминаний о друге и уже не плакала. Грустила, безумно скучала.       — Встретимся и за секунду проносится ночь, но вечностью чёрной разлука обрушится вновь, — напевала она, не замечая, что начинает петь в голос. Господи, с одной этой песней столько воспоминаний связано! — Так почему же мы всё разбегаемся прочь, зная, в каком направлении наша любовь?       Рутаков удивился, услышав из соседней комнаты знакомый голос. Он сидел за дверью, от безделья листая книжки, и ушёл из той комнаты минуту назад, когда Саши там ещё не было. Но он отчётливо слышал этот звонкий голос, становившийся всё громче и разбавлявший мужской хор, унылый до одури.       Влад вышел из комнаты к солдатам и быстро нашёл её. Она сидела на кресле, опустив сырую голову, смотрела куда-то на переплетённые белые пальцы и пела.       Играть на фортепиано у неё получалось куда лучше, чем петь.       Влад усмехнулся и прислонился к дверному косяку, слушая её и удивляясь, что она знает эту песню. Это Влад любил грустные и депрессивные песни, с Литвиной у него ассоциировалось что-то повеселее и поэнергичнее.       А она пела, витая далеко в своих мыслях и не поднимая ни на кого глаз. Рутаков смотрел на неё и думал, как скоро она его заметит, перестанет ли петь, застесняется ли и что станет делать вообще.       — Мы друг для друга давно стали как зеркала, — протянула она и наконец подняла грустные каре-зелёные глаза. Ленивый взгляд скользнул по лицам солдат, безотрывно игравших в карты, и упал на высокую фигуру в дверях. Саша заметила на губах Рутакова насмешливую улыбку, а в угольных глазах смешинки, словно ему нравилась её растерянная реакция. Он продолжал стоять, скрестив руки на груди, и даже не отвёл от неё взгляда, ожидая, замолчит она или нет. Саша упёрто продолжила петь, и Рутаков ухмыльнулся. — Видеть тебя и всё чаще себя узнавать. Нитью незримой нас намертво сшила игла.       Литвина старалась не спускать с него пристального взгляда, будто играла с ним в гляделки. Ей казалось, что он пытается её засмущать, поэтому она, подняв нос, продолжала петь.       Потом она подумала, что это выглядит, будто строчки этой песни о любви она говорит и посвящает ему. Краснея с собственной дурости, она отвела глаза и еле удержалась от бегства. Влад тихо посмеялся и пошёл к ней. Встал рядом с креслом, где Саша, уже замолчав, сидела и делала вид, что очень заинтересована узором на ковре.       — Играешь ты гораздо лучше, чем поёшь, — заметил он.       Саша смешалась.       — Не знаю, как на это реагировать. Вы и похвалили, и в душу плюнули. Я в растерянности.       Влад глухо и отрывисто посмеялся.       — Но я польщена, что вы помните, — язвительно ответила она.       — Настолько неуместную музыку в тот день сложно не запомнить, — также ядовито ответил он, но Саша, подняв на него взгляд, увидела, что улыбался он по-доброму. — Любишь эту песню?       — Петя любил, — ответила она и подвинулась, когда Влад сел на широкий подлокотник кресла. — Я тоже. А вы? Знаете её?       — Знаю, — сказал он и поймал удивлённый взгляд Саши. Она даже брови подняла от удивления, и Влад усмехнулся. — Я, конечно, староват, но грустные и депрессивные песни — моё всё.       Литвина рассмеялась. Да уж, староват…       Вскоре она заметила, что партия в карты закончилась, солдаты решили раздавать по новой, и решила поиграть от скуки. В такую грозу всё равно работы нет, есть нечего, личных дел тоже нет.       — Сыграете партию? — предложила она Рутакову, вставая.       Влад приподнял бровь и скептически посмотрел на брюнетку.       — Я должен бороться со злом, а не примыкать к нему, — сказал он со смешком и встал, — но раз зовёшь…       Саша улыбнулась, и оба присоединились к игре.