Мёртвое сердце

      — Сашка, — в солнечную и душную комнату ввалилась Аверина. Погода будто качалась на качелях: из жары в холод и обратно, от ливней к засухам и далее по кругу. Снова пекло солнце второй день подряд, и рыжие кудряшки Риты искрились на солнце. Она держала в руке конверт. — Не поверишь, кто к нам пробрался!       — Почта? — оживилась Саша и вскочила с кресла, побросав книги и дела. Она выхватила у подруги конверт и очень удивилась, увидев адресантом отчима. — А ты что-то получила?       — Нет, — улыбка быстро сползла с её лица, она заволновалась, но попыталась взбодрить себя. — Но, думаю, не всё удалось притащить.       Саша пожала плечами и, снова сев в кресло, принялась открывать смятый конвертик. Достав короткое письмо, едва узнала почерк отчима. Он был какой-то дёрганный, нервный:       «Здравствуй, Саша. Теперь совсем невозможно позвонить, поэтому пишу. На заводе, где работала твоя мама, вражеские диверсанты устроили поджог. Мама была в тяжелом состоянии в реанимации двое суток, но ей не смогли помочь, она умерла 14 августа. Мне очень жаль, прости, что ничем не смог ей помочь. Прими мои соболезнования. Игорь».       ***       — Товарищ старший лейтенант, — раздался чей-то голос, а следом стук в дверь. Влад, почти рыча, разрешил войти. Его постоянно отвлекали от дел: то привезли еду, то к нам за лекарствами приехали, то новости передают. — Вам почта.       Солдат ушёл. Рутаков вздохнул и, подписав очередную бумажку, искоса взглянул на конверт. Он не был треугольным.       Влад похолодел и дёрнул бумагу на себя. Похоронка.       «Ваш брат, Рутаков Никита Андреевич, 199* года рождения, проявив мужество и героизм, погиб в воздушном бою над Комсомольском-на-Амуре 19 августа…».       Сердце замерло, стеклянный взгляд упал на корявую приписку внизу: «Тела нет, истребитель упал, взорвался и сгорел, унеся с собой два танка и жизни вражеских солдат».       — Нет, — неверяще сказал он одними губами.       Никита разбился? Не может быть…       Но похоронка была в руках на его имя. Похоронки ложными не бывают. Написано же чёрным по белому: Рутаков Никита Андреевич.       Влад почувствовал, как сердце болезненно сжалось и на несколько секунд вовсе перестало биться. Голова пошла кругом, и он подпёр свинцовую голову руками, неверяще смотря на листок бумаги.       Как Никита, великолепный пилот, мог оказаться сбитым? Он же прекрасно летал, выписывал в воздухе такие кренделя, что не верилось, что ему может угрожать даже травма.       — Товарищ старший лейтенант! — раздался тихий возглас Риты из-за двери. Снова стук. Влад не слышал этого, только стук сердца отзывался стуком в голове.       Они и его забрали. Мрази.       — Я могу войти? — Рита приоткрыла дверь и любопытно заглянула в щёлку. Она была чем-то обрадована. — Там еду привезли, голодовке, считайте, конец на ближайшее время, и…       Она присмотрелась. Рутаков сидел, непривычно ссутулившись, и не двигался. Сжимал в побелевших пальцах угольные волосы и царапал ногтями кожу на голове, пытаясь привести себя в чувство. Дышал через раз, судя по дёрганым движениям плеч.       — Всё хорошо? — спросила Аверина, заходя без разрешения и осторожно подходя. — Вам плохо?       Влад поднял на неё глаза. Только Авериной мне не хватало, подумал он. Она не переживёт этого удара. Это ведь последний её дорогой и любимый человек.       Рита дёрнулась, увидев его взгляд. Он был похож на взгляд загнанного в ловушку зверя, за которым охотятся люди. Такие же напуганные глаза, круглые от отчаяния и боли. Лицо, искажённое болью от резкого и неожиданного выстрела. Сжатые в бесцветную волоску губы и нахмуренные брови, непонятная скрытая злоба, кажется, на Риту.       Аверина перевела взгляд на листик, лежавший перед ним, и успела ухватить только одно слово, прежде чем Влад дёрнул лист со стола и спрятал его под стол. «Рутаков» — вот что это было за слово. Рита побелела и посмотрела в глаза Владу, будто спрашивая, о том она подумала или нет. Старлей отвёл глаза и встал из-за стола, комкая край листка в кулаке.       — Что там? — спросила она, стараясь не нервничать раньше времени. Возможно, это вообще не о Никите, так ведь?       Влад снова посмотрел на листок. Он начинал злиться. Ужасная боль скребла по сердцу, снова загоралась та дичайшая ненависть к американцам, забиравшим у него дорогих людей одного за другим и толкавшим к самоубийству. Захлёстывало отчаяние, желание разреветься, как девчонка, потому что никаких сил уже не было это терпеть и переживать, желание не то самоубиться, не то задушить собственными руками каждую поганую рожу, которую увидит. Ещё эта Аверина припёрлась, чёрт бы её побрал. Как он ей об этом скажет? Она стоит, сверлит в нём дырку настороженными голубыми глазищами, не дышит, а он молчит. Она ведь не выдержит этого.       — Дайте мне посмотреть, — она подошла к Владу и попыталась вырвать из руки листок. Рутаков задрал похоронку над головой, и у Риты холодок прошёлся по спине. — Отдайте!       Через минуту Рита почти с криком вырывала у него листок, а Влад только выше задирал бумагу, смотря на неё жуткими пустыми глазами, от взгляда которых рыжая только больше пугалась. Он стоял столбом, совсем как труп, прибитый гвоздями к колонне.       Рита прыгнула и вырвала листок, отошла на шаг. Рука Рутакова безвольно рухнула и повисла вдоль тела.       Влад проследил, как эмоции сменяли друг друга на лице Риты. Сначала испуг и любопытство, широкие от страха глаза, потом уголки губ и подбородок стали дрожать, как у ребёнка, задрожали руки, и, казалось, она вот-вот расплачется. Только глаза оставались сухими.       Видя, как Рита молча, задушено и бесслёзно начинает плакать, Влад растерял последние силы, только пригладил её по голове, по непослушным волосам. Больше ничем он не мог помочь или выразить не нужное никому соболезнование.       И быстро вышел, чтобы не смотреть на её слёзы, иначе заплачет сам.       Никиты нет. Забрали почти последнее, что у него было, осталась только Литвина, которую он может потерять с минуты на минуту. И что тогда? А ничего. Хоть сейчас бери пистолет и стреляй в голову. Слишком дорогое отняли. Слишком больно.       Ноги несли его куда-то в сторону реки. Он шёл и не обращал ни на кого внимания, надеясь дотерпеть до реки и выплеснуть всю злость и боль там, в одиночестве.       По дороге он услышал далёкий плач, знакомый звонкий голос. Так противно плакала только Литвина, и Влад почувствовал, как дрожит от злости, как сжимаются руки в кулаки. Опять ей, наверное, снятся кошмары, опять она плачет из-за Савицкого, чёрт бы его побрал. Только Сашиных слёз ему не хватало сейчас, только её воплей послушать не достаёт, чтобы довести его до ручки. Мало ему…       Но он пошёл к ней. Нашёл её ссутулившуюся и сжавшуюся фигурку за толстым деревом. Она рыдала взахлёб, так отчаянно, что Влад шестым чувством понял, что это не из-за Пети.       На миг он остановился, закопавшись в мыслях и двести раз подумав, стоит ли её трогать. Но в итоге тяжело опустился на землю рядом с ней. Саша вздрогнула, но, увидев Влада, продолжила плакать.       — Что у тебя? — вымученно спросил он.       — О-они… о-отчим, — только и выдавила из себя она. Рутаков понял — говорить она не может. Внятно, по крайней мере. И забрал протянутое письмо от некоего Игоря.       «Саша… поджог… реанимация… мама умерла».       Влад неопределённо вздохнул. Его захватывала злоба на несправедливость в этом мире. Почему всё достаётся ему, Саше, Рите? Почему у всех родня жива, а у них троих почти никого нет? За что им это? Почему должна страдать Аверина, которую война превратила из жизнерадостной хохотушки в разбитую и поломанную куклу? За что жизнь выбивает всю стойкость из Саши? И почему мир задался целью оставить Влада совсем одного, избитого и покалеченного?       Он притянул к себе Сашу и крепко обнял её, чувствуя, как она дрожит. Погладил по спине.       — Не реви, — тихо сказал он. Прижал к себе, чувствуя от этого какое-никакое успокоение.       — Я их ненавижу, — икая от слёз, шипела она. — Сучьи выблядки. Они убили папу, маму, Петю, Лёшу… Как я хочу их убить… Своими руками… Я…       — Угомонись, — Влад знал, что говорить успокаивающие слова бесполезно. Ему тысячи раз говорили слова утешения, и ничто — ничто — не помогало.       Она плакала и шипела, ругалась ещё долго. Влад машинально прижимал Сашу к себе, говорил что-то, чего уже через минуту не помнил, и не двигался, наблюдая, как Литвина медленно приходит в себя. Она уже не тряслась, только сидела в крепких объятиях и чувствовала, как её гладила по голове горячая рука.       Она не сразу осознала, что он её обнимает и гладит. Одно это показалось ей странным и безумным. Вскоре она заметила, как он всё сильнее сжимает её лёгкую куртку в мощном кулаке. Прислушавшись, поняла, что он почти не дышит, сердце его стучит тяжело и через раз. И голос у старлея разбитый и тихий, совсем не громкий, как обычно.       — Что-то случилось? — спросила она и, стерев последние слёзы, подняла на него глаза. Он был мертвенно бледный и смотрел в никуда, намертво прижимая к себе Сашу. Она задёргалась, и он сухо взглянул на неё.       — Я их всех убью, всех до последнего, — будто пообещал он. — Хоть сам сдохну, но их убью.       Литвина нахмурилась, не понимая, к чему это сказано, и осторожно погладила его по спине, обнимая в ответ. Внезапно Влад скинул с себя её руки и, одёрнувшись, вскочил на ноги. Отошёл в сторону и начал со всей дури колотить ногой старый пень, громко и отчаянно ругаясь. Саша сжалась и встала следом. Сначала она долго и молча смотрела, как он бил несчастный пень, с каждым разом размахиваясь всё сильнее. Он морщился от боли, но бить не переставал, и Саша вмешалась, чтобы он не травмировал ногу.       — Что вы делаете? — она попыталась ухватить его за руку и оттащить от пня. — Так можно ногу повредить. Что случилось?       Он резко отпихнул её, чуть не повалив на землю, и заорал:       — Что у меня, блять, случиться может?! Я думал, меня уже ничем в этой блядской жизни не удивить, так нет! Они и его убили, последнее, сука, что у меня было!       Саша не сразу поняла, о ком он говорит, но быстро вспомнила о Никите и о том, как Влад о нём тепло говорил, как ни о ком больше. Она похолодела от ужаса.       — Никиту убили? — прошелестела она.       Рутаков, перестав колотить пень, заорал, проклиная всё, и с несвойственным ему жалобным стоном сполз на землю, пряча за ладонями лицо. Литвина замерла на месте, боясь, что шевельнётся, и Влад со злости её колотить начнёт. Осмелев через пару мгновений, она присела рядом.       Вот и всё. Мамы нет, Никиты нет. Неделю назад были, сейчас их нет. Один за другим умирают люди, а за что?..       — Всё бу…       — Да засунь ты себе в задницу эти утешения, — огрызнулся он и растёр ладонями лицо. — Они не помогают, эти ваши: «всё будет хорошо, он не хотел бы, чтобы ты из-за него страдал», — передразнил он противно.       Литвина молча сидела рядом и тихо плакала, уже не ревела, не давилась слезами до головной боли, а просто стирала руками редкие слёзы, думая, за что это им и зачем она пошла на фронт. Рутаков ведь говорил ещё давно — бабам место дома, война не игрушка. Прав он был. Она дура.       Она видела, что он закрывал руками лицо, и не знала, плакал он там или нет, но знала, что ему очень плохо, наверное, в сотни раз хуже, чем ей.       Саша осторожно обняла его за пояс. Он вздрогнул, но рук от лица не отнял. Брюнетка чувствовала, что он почти не дышит и не двигается. Влад долго сидел и думал, почему он ещё живой, а Никита, заслуживший долгой и счастливой жизни больше него, уже мёртв. И как мёртв? Сгорел заживо в сбитом истребителе. Или погиб ещё раньше — от взрыва. И непонятно, почему не катапультировался. Боялся плена, как Влад?       Впрочем, уже не до этого. От Никиты даже тела не осталось…       Саша стёрла слёзы и открыла глаза, когда почувствовала на голове его горячую ладонь, гладившую её по волосам. Он мельком взглянул на неё. Саша не заметила признаков слёз и, натянуто улыбнувшись, снова уронила голову ему на плечо.       — Не понимаю, почему он мёртв, а я ещё жив?       Саша молчала.       — Может, я чего-то в этой жизни ещё не сделал, что должен сделать до смерти? — хмыкнул он. — Тогда почему Никита мёртв? У него планов на жизнь было куда больше, чем у меня.       — Я не знаю, — прошептала она. — Мне очень жаль, правда.       — Спасибо, — он хотел выдавить из себя благодарность за то, что она рядом, но не смог. — Ты бы шла к Авериной. Ей, наверное, совсем плохо, а я один хочу побыть.       Саша сжалась. Как она пойдёт к Рите? Она будет горько рыдать, истерить, а потом, когда выдохнется, станет перечитывать его письма, говорить, как много они хотели вместе сделать, как хотели даже пожениться. Снова расплачется вдвое сильнее. Саша не сможет наблюдать её страдания, тем более, когда ей так плохо самой.       Рутаков подтолкнул её, и Саша встала, неуверенно смотря на него. Влад мотнул носом на посёлок, мол, иди, там ты нужнее, и Литвина покорно зашагала. Остановилась через несколько метров и, переглянувшись со старлеем, ушла.