Мёртвое сердце

      Через несколько недель удалось прорвать «блокаду» войск на клочке земли от Владивостока до линии Хабаровск-Советская Гавань. Все войска стали собирать вместе для мощной атаки на Владивосток, который практически заняли американцы. Всё, что там осталось — партизаны да небольшое число гражданских, по каким-то причинам не сумевших покинуть города вовремя.       Несколько крупных городов занято, американцы пытались проникнуть на европейскую территорию России по морю с севера или по воздуху, но попытки успешно блокировались, обе столицы — официальная и северная — были под надёжной защитой. Горел только восток.       Рутаков ждал конца. Не знал, правда, конца чего: убогой и бессмысленной жизни или войны. Ждал завершения хоть чего, плевать было, чего сначала. До ужаса надоели эти новобранцы, собрания, построения, приказы «сверху», тупое выжидание переброски к Владивостоку. Надоело это ощущение — сидеть, привязанным за руки и ноги к пороховой бочке, когда не знаешь, рванёт или нет, кого война заберёт следующим, тебя или близкого человека.       Все ждали в нервном оцепенении.       ***       Литвина не спала. Она отчаянно пыталась заснуть, потому что знала, что через пару часов их поднимут, худо-бедно покормят и отправят в дальнюю дорогу к Владивостоку: село, в котором они пробыли несколько недель, они давно покинули. Саша знала, что нужны силы для работы, но стоило ей закрыть глаза и на минутку заснуть, как ей снились пожар на заводе или та автоматная очередь по кустам, где прятался Петя.       Когда она в очередной раз почти заснула, её разбудил шорох на соседней полке, где спала Аверина. Вернее, тень от той Авериной, которую Саша когда-то знала.       Брюнетка перевернулась на бок и посмотрела на подругу. Та пустыми глазами смотрела на фотографию, будто в этой непроглядной темноте можно что-то увидеть. Но Рита помнила это фото до мельчайших деталей: огромная новогодняя ёлка с миллионами сияющих лампочек и расписных игрушек, пасмурная ночь, кремлёвская башня с часами на заднем плане. Никита, обнимавший её одной рукой и державший камеру в другой руке, крепко поцеловал Риту в губы, а та, тараща глаза, стояла красная, как школьница при первом поцелуе.       — Рит, спи, — шепнула Саша. С полки наверху раздалось недовольное ворчание, а Аверина никак не среагировала, только подняла на Сашу глаза.       — Смысл? — спросила она сухо.       Литвина не стала спорить. Если так подумать, то спать действительно смысла нет. Да и в жизни смысла особого нет.       — Будто ты лежишь и десятый сон видишь, — огрызнулась Рита и прижала к груди фотографию. Аверина знала, что подруге тоже снятся кошмары. Рыжая видеть уже не могла эти поганые самолёты. Днём они свистели высоко в небе, ночью преследовали в кошмарах, забирая сначала родителей, а потом Никиту. Зачем смотреть на них ночью, если их достаточно днём?       Литвина отвернулась и прикрыла глаза. Попыталась заснуть. Громкая автоматная очередь раздалась где-то в голове, и Саша закрыла уши. Как плотно ни прижимала руки к ушам, она всё равно слышала выстрелы. Теперь она понимала, о каких сдвигах говорил Рутаков, о чём он её предупреждал ещё в январе, о чём говорил в день первой московской бомбёжки. Об этом и говорил: она забыла, что такое спокойный сон. Ночью это обострялось особенно. Иногда треск огня на заводе казался таким реалистичным, что она невольно принюхивалась и осматривалась вокруг.       ***       Влад расстегнул куртку и поправил рюкзак. Отвратительная жара снова душила, хотелось снять все вещи и нырнуть в ледяную прорубь.       Рутаков видел, что все изнывали, но стойко шли дальше. Оставалось не слишком далеко идти, да и уже наступил сентябрь. Должна же жара спасть хоть с приходом осени?       Но на осень не намекало ничего. Деревья по-прежнему стояли пышные и зелёные, листья местами желтели, но, похоже, от солнцепёка. Трава, выжженная солнцем, колыхалась по ветру и шуршала, пели маленькие птички. Лесную тишину нарушал нестройный топот колонны солдат и редкие разговоры. Земля казалась раскалённой.       Единственной, от кого веяло одновременно и жаром, и ледяным холодом, была Аверина. Она была неузнаваема. В сентябре прошлого года Влад бы ни за что не подумал, что та рыжеволосая улыбчивая девчонка превратится в ходячую ненависть. От неё веяло и пугающей злобой, жаждой мести, и безжизненной вялостью одновременно. Она впадала из крайности в крайность: то плакала, молилась за Никиту, перечитывала замусоленные письма, то ненавидела американцев, запальчиво говорила, что убьёт каждого, кого увидит. И так по кругу. Влад её понимал.       Саша топала в стороне, волоча на исхудавшей спине тяжёлый рюкзак и безразлично разглядывая цветочки вдоль дороги. Литвина была ходячей меланхолией, она не говорила речей о лютой ненависти или о желании убивать. Она хотела, чтобы всё это скорее закончилось, и предпочла бы отсидеться где-нибудь. Всё, что толкало её идти в бой — наказание за дезертирство и желание отомстить за Савицкого и маму, за поломанную Риту. На этом она и двигалась вперёд.       Они шли уже шестой час. Был короткий привал часа два назад, во время которого Влад доел почти последнее, что припасал на крайний случай. Полевая кухня не успевала за солдатами, а им, голодным и уставшим, ещё рыть себе землянки, чтобы было, где переждать время до прибытия другой части войск.       Рутаков притормозил, ожидая Сашу, и пошёл рядом с ней.       — Как Рита? — спросил Влад. В последнее время он чувствовал, что Аверина стала ему ближе. На фоне ли общей потери или из-за того, что её очень любил его брат, Влад не знал, но чувствовал к ней что-то сродни тому, что чувствовал бы к младшей сестре.       — Как видите.       Влад взглянул на рыжую макушку чуть в стороне. Лицо было каменное, взгляд сухой и в никуда.       — Понятно.       — А вы как?       — Очень не хватает снотворного, — мрачно пошутил он. Брюнетка взглянула на него и увидела знакомые синие круги вокруг глаз. Они стали ещё виднее, потому что спал он совсем плохо. Лицо было бледное до болезненного. — Скоро это закончится.       — Почему вы так уверены?       Он пожал плечами.       — Будет большой бой за Владивосток. Если нам удастся его отбить, то будет возможность отправить силы в Америку. На севере ведь успешно прогоняют врага. А как только мы прогоним их отсюда, сможем вступить на их землю. А там, думаю, конец не далеко, кто захочет свои города за сожжение и разрушение отдавать?       — Думаете, всё так хорошо сложится?       — Да разве это хорошо? — усмехнулся он. — Скольких мы потеряли? А потеряем? Может, и мы умрём? Это не хорошо. Это так, лучший вариант развития событий из отвратительных.       ***       Литвина ковыряла суп. Аппетита не было несмотря на то, что она толком не ела несколько дней. Погода метнулась из жары в холодину, снова полили дожди, столбик термометра опустился градусам к пятнадцати.       У Саши замёрзли руки, и она, поставив тарелку на пень, засунула руки в карманы. Аверина ела рядом, у неё проснулся аппетит, спавший несколько недель после смерти Никиты, и она быстро уплетала небольшую порцию. Ну, хоть она поест.       Брюнетка оглянулась, ища на улице Рутакова. Кругом были солдаты в одинаковой форме, одинакового, чёрт возьми, роста, и брюнет здесь каждый третий. Саша скривилась и обратилась к Рите:       — Если хочешь, доешь моё. Я сыта.       Сыта она не была. Просто кусок в горло не лез, наступила та стадия голода, когда живот уже не урчит и есть не хочется.       Рита, поколебавшись, взяла тарелку подруги, а Литвина встала и ушла. Хотела найти Рутакова и позвать его есть, потому что еда стремительно заканчивалась.       Саша побродила по поляне. Под пасмурным небом, грозившим в любой момент обрушиться дождём, она не нашла знакомого лица. Уже начинало темнеть, а он ещё не поел. Так ему ничего не останется.       Она пошла к его землянке. Скорее всего, старлей опять не в настроении контактировать с людьми и хочет побыть один. Это на людях он держался, не показывая, как ему тошно и больно.       Саша хотела постучаться, но замерла, услышав из землянки шуршание, похожее на звук сминаемой бумаги. Дверь поддалась лёгкому толчку, и Литвина заглянула в щёлку. Влад сидел за кривым столиком и, удивительно, ничего не делал. Не писал бумажки, не смотрел на планы местности, не спал. Просто сидел и смотрел на часы Тёмы Евстахова.       — Товарищ старший лейтенант, — окликнула его Саша. Обращаться к нему так ей казалось глупым, как если бы она обращалась по званию к Рите.       Влад обернулся.       — Я пришла позвать вас на ужин. Он и так уже холодный, а вам может не остаться…       Она присмотрелась внимательнее. На столе валялась пачка какого-то сухого и чёрствого печенья, но годного в пищу. Она удивлённо подняла брови и, оглянувшись, вошла в землянку и закрыла за собой дверь.       — Откуда вы его взяли? — воскликнула она, чувствуя, что аппетит просыпается. Как она давно не ела сладкого и вкусного! — И чего один сидите?       Рутаков улыбнулся краем губ и, отпив из фляги, полушутя сказал:       — Праздную свой день рождения, до которого я каким-то чудом дожил.       Саша приоткрыла рот от удивления. Она ведь и не знала, когда у него день рождения.       — Ого, я не знала, — она сделала пометку в голове: «20 сентября».       — Не подсмотрела, когда в училище в документах копалась? — съехидничал он. — Как же ты так?       Литвина стыдливо посмеялась. Влад указал ей на табурет напротив, приглашая сесть, и мотнул носом на печенье.       — Я его нашёл в том посёлке ещё давно. Оно сухое, но если размочить, то сойдёт. Бери.       — Спасибо, — брюнетка взяла парочку и, принюхавшись, распознала запах алкоголя в помещении. Влад это понял и, на мгновение приложив палец к губам в знак молчания, снова отпил. — С праздником, что ли.       — Душевно, — кивнул Влад и улыбнулся. — Спасибо, что ли.       Саша с трудом откусила кусочек и прожевала. Оно было похоже на сладкий бетон — такое же вкусное и твёрдое.       — Вам сколько лет? Тридцать, кажется? — не постеснявшись, спросила она и снова с трудом отгрызла кусок. Печенье было настолько сладкое, что сахар скрипел на зубах, но Саше даже нравилось. Вкус сладкого она успела забыть.       — Да, тридцать, старость не радость, — как-то грустно посмеялся он.       — Я вам обязательно пояс от болей в спине куплю, как до города доберёмся, — поддержала она шутку и заулыбалась.       — Лучше из овечьей шерсти, остальные греют плохо, — поддакнул он и посмеялся. Взглянул на повеселевшие Сашины глаза, сощурившиеся от улыбки, и снова отпил.       Литвина похудела, волосы, как она ни старалась за ними следить, были спутанные у концов. Взгляд потускнел давно, но сейчас каре-зелёные глаза чуть повеселели, на бледных губах сияла искренняя улыбка. Даже в большой и запачканной военной форме, уставшая, она выглядела куда младше него. На сколько лет она его моложе? На восемь? На девять? Когда день рождения у неё?       Почему-то он подумал, что знает о ней немного, но любит до глупого сильно.       — Я тебе, наверное, древним стариком кажусь.       — Да нет, — она пожала плечами, — в тридцать человек ещё не такой старый, как в тридцать один.       Рутаков тихо посмеялся и предложил флягу Саше. Та, зачем-то взглянув на дверь, выхватила её и выпила пару глотков, спешно возвращая алкоголь Владу. Она боялась, что её заметят. Или что она выпьет лишнего.       Саша посмотрела на него и задумалась. Это ведь наверняка не первый день рождения, который он празднует в одиночестве. Это очень грустно: выпивать одному, заедая всё чёрствым печеньем, и думать о погибших друзьях, с которыми он мог бы праздновать сейчас. Ещё грустнее, что последнего близкого человека он потерял несколько недель назад.       — Не знаю, чего вам пожелать, — сказала она задумчиво. Рутаков поднял глаза на неё и чуть улыбнулся, когда Саша, оживившись, щёлкнула пальцами. — Придумала. Желаю вам оставаться таким же, какой вы есть сейчас.       — Да ты меня прокляла, Литвина, — ответил он, подняв от удивления брови.       Саша усмехнулась, забрала у Влада из руки флягу и, тряхнув ею, поняла, что там осталось на дне. Она подняла флягу и начала, смотря ему в глаза:       — Знаете, Владислав Андреевич, когда мы с вами только познакомились, я думала, что вы самый отвратительный человек на планете и последний козёл. Я даже вас так в телефон записала.       Не обидевшись, Влад прыснул и улыбнулся одними глазами. Да уж, она умеет говорить комплименты.       — Я не шучу, зря вы улыбаетесь, — весело сказала она, — но… Сейчас я передумала, и знаете, что? Я думаю, вы один из самых добрых и классных людей, которых я встречала.       Саша с удивлением заметила, как Рутаков, опустив глаза, польщённо и тепло улыбнулся. Брюнетка прикусила кончик языка, думая, всё ли правильно сказала и не прозвучало ли это «слишком».       — Добрых? — переспросил он.       — Своеобразно, но добрых, — поправилась она. Влад опять улыбнулся и, выудив из рюкзака ещё одну флягу поменьше, вызвал у Саши хохот. Они чокнулись и выпили.       Они недолго помолчали. Впервые Саше показалось комфортно сидеть наедине с ним в полной тишине, она не чувствовала такой неловкости, как раньше.       — Но на ужин я бы на вашем месте поспешила, может, осталось ещё что-то, — подняв палец вверх, сказала она. Старлей покивал и, убрав почти полную флягу, встал. Он на мгновение взглянул на пачку печенья, почти нетронутую, и взял её. Протянул Саше, на что та изумлённо захлопала глазами.       — Бери себе, у меня сегодня настроение хорошее.       ***       — Двадцать семь, двадцать восемь, — Рутаков тихо считал разрывы снаружи. Литвина сидела рядом и слушала его напряжённый голос, похожий на звуки метронома. — Двадцать девять…       — Долго ещё будут? — спросила Аверина раздражённо. Ей надоело сидеть в этой тёмной конуре и покорно выжидать: попадёт или нет, похоронит их тут или нет. Налёт был три часа назад, пострадавших одиннадцать человек в их роте. Они сидели в блиндаже полчаса, тянувшихся целую вечность, и Влад точно также закрывал глаза и считал под нос разрывы, чтобы не сойти с ума. Под вечер устроили новый налёт, что значило только одно: они слишком близко устроились возле врага. До Владивостока, занятого американцами, остались считанные километры. — Я больше не могу здесь сидеть.       Давило всё вокруг. Офицеры, переговаривавшиеся возле стола. Рутаков, считавший эти удары и разрывы, монотонно так, тяжело и сухо. Крики с улицы. Попытки сбить бомбардировщики с земли, эти выстрелы и грохот. Странный противный запах с улицы. Напряжённое Сашино лицо. Полное одиночество, когда нельзя ни сжаться в спасительных объятиях Никиты, ни послушать утешения Лёши, потому что их уже нет. Рита сходила с ума и закрывала уши.       — Семьдесят два, — тихо бормотал Влад. Он уже еле слышал разрывы, значит, враги либо улетали отсюда, либо прекращали налёт.       — Старший лейтенант Рутаков, — затрещала рация, и Влад, открыв наконец глаза, ответил. — По окончании налёта собираемся в моём блиндаже. Возьмите своих подчинённых.       — По поводу чего сбор, товарищ майор? — спросил он.       — На месте всё.       Влад убрал рацию и повернулся к Саше.       — Сейчас к Ходареву пойдём, — сказал он хрипло и сжался, когда с потолка посыпались пыль и земля. Недалёко что-то рвануло, и Аверина сжалась, держась за крестик и что-то бормоча под нос.       Литвина кивнула и стряхнула с плеч и головы грязь. Задумалась об абсурдном: захотелось в холодной речке искупаться.       Налёт вскоре кончился, и все стали выползать из землянок, настороженно смотря в небо. Медсёстры тащили раненных в лазарет, все суетились, сновали туда-сюда. На дорожках в «лагере» и возле него земля была взрыта и разбросана в стороны, зияли приличных размеров воронки.       Влад сразу двинулся к блиндажу майора. Его оставили главным в нескольких ближайших ротах, поэтому многие офицеры торопились в эту большую и тёмную конуру под землёй, тщательно спрятанную от посторонних.       Через десять минут там было много народу, все стояли и в напряженном ожидании переглядывались. Многие думали, что сейчас объявят о скором бое, потому что долго сидеть перед носом врага и терять людей нельзя.       Ходарев заговорил, когда все отошли подальше от его стола. Он выглядел даже сосредоточеннее обычного, стучал толстыми пальцами по столу и хмуро смотрел на всех.       — Нам поручили важное задание, — сказал он, прервав тишину. — Наших людей в городе осталось мало, связи с ними больше нет. Нужна группа в десять человек добровольцев, иначе мне придётся назначать самому. Миссия опасная и на территории врага, придётся выдавать себя за американцев, значит, нужны люди с превосходным знанием языка, смелые, опытные и боеспособные солдаты.       Ходарев и не ждал моря желающих. Именно этой гробовой тишины и напряжённых глаз на себе он и ждал. Майор понимал: далеко не каждый осмелится податься в шпионы, добывать информацию на территории врага, шастать по их «штабу». Ходарев и сам бы может не решился, но задание поручили им, и группу нужно набрать.       Все стояли и переглядывались, видимо, думая, что кто-то обязательно вызовется, кто-то поможет, но только не они. Кто-то сомневался, боялся, а кто-то открестился сразу, помотав головой. Никто не хочет рисковать и умирать.       Над толпой одинаковых солдат поднялась тонкая девчачья рука Авериной, самой на себя не похожей, бледной, измученной, бессонной, но с решительным блеском в глазах. Литвина вытаращилась на неё и попыталась опустить её руку. Рита только сердито дёрнулась и подняла руку выше.       — Рита, ты сдурела?! — вспыхнула Саша, цепляясь за её руку и тряся её. — Куда намылилась, ты больная?       Ответом был злой и возмущённый взгляд ясных синих глаз. Аверина смотрела с непониманием и укором в трусости, в слабине, в предательстве. Взгляд у неё был решительный и какой-то безумный.       — Отпусти мою руку, — говорила она твёрдо, выделяя каждое слово. Мелодичный голос вдруг стал ядовитым и злым шипением. — Они у меня всё отняли, Саш. Маму, папу, Никиту, Лёшу, Петю… Я хоть смертницей пойду. Мне не за чем жить, так хоть толк какой-то будет, спасу одну из этих трусливых задниц.       Литвина поражалась подруге. Она никогда не была такой решительной, никогда не говорила с такой яростью в голосе. Никогда не смотрела на неё так… уничтожающе.       Саша подумала. Вспомнила лица тех, кого с ней уже нет. Мамино ласковое лицо, папино, которое постепенно затиралось в детских воспоминаниях, Петино, Лёшино лица. Лица Ритиных родителей. Их всех убили.       Рита пошла к столу Ходарева, сопровождаемая удивлёнными взглядами. Уже нашлось три добровольца, но остальные стояли в мёртвой тишине и ждали, что вызовется кто-то ещё.       Саша посмотрела на Ритину спину, прямую, напряжённую, и подумала, что тоже должна сделать это ради тех, кого уже нет. От неё будет больше пользы там, во вражеском лагере. Она знает язык, она не струсит. Она хочет отомстить и помочь скорейшему окончанию абсурдной войны.       Рутаков побелел, когда следом за Авериной из толпы пошла Саша.       Только не она.       Он вспомнил, что было семь лет назад. Как его пытали целый месяц, чтобы выдавить важную тайну, как в соседних камерах пытали шпионов. Он помнил ощущения от кипятка, вылитого на кожу, от тока, от того, как захлёбываешься под водой, а тебе не дают вдохнуть. Влад почувствовал, как руки начинают дрожать, и сжал их в кулаки, чтобы не было видно дрожи. Он боялся идти туда, соваться на территорию врага, где тебе в случае неудачи не поможет никто. Ты будешь окружён врагами, и это не обычный бой, где рядом есть свои. Там кругом враги. Одно неверное слово, и тебе конец.       А сейчас туда собиралась Саша, эта дура, которая не понимает, на что идёт…       — Литвина, — шикнул он, сглотнув. Та обернулась на зов, но быстро отвернулась, будто стыдилась своего поступка, не могла смотреть ему в глаза. Она встала рядом с Ритой, и та удивлённо посмотрела на брюнетку. Одобряла.       Влад старался совладать с собой. Захлёстывали эмоции. Животный страх перед пытками. Не перед смертью — он, казалось, был рад умереть, — а перед пытками. Он не хочет снова проходить через это, ему хватило. Но больше всего он боялся, что будет слышать крики и визг Саши из соседней камеры, где будут мучить и истязать её. Он будет бессильно слушать это и не сможет сделать ничего. Это было страшнее всего.       Были шансы, что всё пройдёт успешно, но об этом почему-то не думалось. В его ушах стоял Сашин крик, ужасные картины. Кожу на спине снова будто зажгло, она зачесалась. Заныло в груди.       На миг он поймал Сашин взгляд, попытался сделать вид из разряда «если ты сейчас же не вернёшься на место, я тебя по стене размажу», но номер не прошёл. Влад, дрожа, вздохнул и через силу пошёл к ней. Литвина смотрела на каждый его шаг, как заворожённая. Зачем идёт он?       Он шёл, чтобы быть рядом. Одну он её не отпустит. Он пойдёт с ней, если, конечно, не задушит её прямо сейчас за этот бесстрашный и тупой поступок.       — Пошли отсюда, — надавил он. — Не нужно туда соваться.       — Я пойду туда, — как-то меланхолично ответила она, смотря на Риту и ровняясь на неё. Раньше ведь Рита ровнялась на Сашу…       — Литвина, ты…       Он запнулся, не найдя слов. Рутаков чувствовал, что откровенно дрожит от страха и ужасной злобы на неё. Если Саше что-то взбрело в голову — это не выскрести из её тупой башки. Она слишком упёртая и дурная.       И угораздило же его. Не полюби он её, не привяжись он к ней, он бы отпустил её одну и даже не подумал бы сунуться во Владивосток. Но нет. Он чувствовал себя связанным по рукам и ногам, послушной марионеткой в руках в Саши, зависимым от Литвиной. Без неё он не сможет жить.       Ходарев осмотрел шестерых добровольцев, вставших в шеренгу перед столом. Рутаков злобно косился на брюнетку, сжимая руки в кулаки, чтобы не прибить её на месте, и тяжело дышал. Литвина не поднимала взгляда с пола. Аверина дышала спокойно, руки за спиной сжимала в кулаки и смотрела на майора. Совсем бесстрашная стала.       Он назначил ещё четверых, потому что добровольцев больше не нашлось, отпустил остальных офицеров, и теперь перед ним стояло всего десять солдат: две девчонки и восемь взрослых мужчин.       Он долго объяснял план и суть задания, разбивал людей на группы, говорил запасной план.       — Старший лейтенант Рутаков пройдёт в здание, где засели их важные шишки, и проведёт разведку. Мы дадим вам фальшивый паспорт, документы, американскую форму, оружие. Вы должны будете добыть побольше информации. Подслушайте, стащите бумаги, планы, карты, если будет возможность.       Рутаков возмущённо уставился на Ходарева.       — Я пойду туда один, товарищ майор? — спросил хрипло он и сглотнул.       — Нет, с вами будет ещё один старший лейтенант. У нас только двое пленных американских офицеров, ехавших с севера во Владивосток, поэтому пойдут двое. Остальные отправятся в город. Нужно найти, где держат пленными две наших роты, и узнать, что вообще творится в городе, много ли там солдат. Скоро будет большой бой, один из последних на нашей территории, я надеюсь, и нам нужно знать, к чему готовиться.       Влад оцепенел. То есть, Литвина будет отдельно от него в этом городе, кишащем американцами? Зачем он тогда идёт, если не будет рядом и не сможет её защищать?!       — Наши разведчики летали там, но их быстро сбивали, а от уцелевших информация противоречивая.       Саша перехватила на себе взгляд Влада. Он полыхал яростью.       — Остальные делятся на две группы по четыре человека. Одна группа разузнает, где основные скопления войск. Авось подслушаете чего. Другая группа…       Влад слушал лишь краем уха. Он бесился. Руки чесались снова её огреть, чтобы не совалась, куда не просят. Может, если стукнуть, ей это поможет опомниться, как в тот раз?       Ходарев, заполнив какие-то бумажки, снова взглянул на солдат.       — По возможности возвращайтесь целыми, живыми, в плен не сдавайтесь, — сказал он. — Нам нужна не только информация от вас, но и люди, так что…       Он запнулся и вздохнул.       — Идите. Собираемся на рассвете четвёртого октября, — сказал он.       — Уже завтра? — спросила Рита.       — Да. Выдадим вам всё необходимое. Потом поедете. Поэтому советую выспаться, почти ночь на дворе.       Рутаков белел. Уже завтра они пошлют их в этой пекло. Завтра Саша будет рисковать жизнью, потому что кое-кто неудачно справляется с разведкой. Уже завтра он может остаться без неё и умереть сам…       Все стали выходить из блиндажа. Аверина даже не спрашивала, почему Саша идёт с ней. Она знала, что брюнетка движима тем же чувством — желанием мстить и помогать своим. Поэтому молча посмотрела на Сашу с благодарностью и одобрением и чуть улыбнулась.       Рыжая заметила, как к ним идёт Рутаков. Она узнавала эту холодную ярость: именно таким Влад был, когда они копались в ящиках в училище. И ничего хорошего это его настроение не предвещало.       Но и его Рита ни о чём не спросила. Она чувствовала, что идёт он туда из-за Саши. Возможно, из-за Никиты, но больше из-за Литвиной.       — А ну-ка пошли, — процедил он и, неожиданно схватив Сашу за локоть, уволок подальше от посторонних ушей. Рита проводила их взглядом и, усмехнувшись, ушла.       Саша шла и в темноте спотыкалась от ветки и камни. Старлей тащил её подальше от строений и солдат, чтобы никто не подслушивал.       — Какого чёрта вы меня трогаете и куда-то тащите?! — возмутилась она, в очередной раз споткнувшись и взбесившись. Она дёрнула рукой, и Влад отпустил её. Если бы не луна на небе, он бы с трудом различал черты её лица в кромешной темноте.       — А теперь скажи, почему ты туда намылилась, — прошипел он.       — Я не обязана перед вами отчитываться! — огрызнулась она, как ребёнок.       — Это приказ, — рыкнул он, и Саша, сжав губы в тонкую бесцветную полосу, фыркнула. — Это приказ, Литвина, я не шучу.       — Шутите, не шутите — ничего не скажу.       — Мне вообще не до шуток сейчас, — рявкнул он, разбудив, наверное, всю лесную живность в радиусе километра. Саша на миг сжалась, но тут же упёрто выпрямилась и горделиво вздёрнула нос.       — Да будто вы сами не знаете! — тоже повысила голос она. — Они и у меня забрали всё, что мне дорого. Они убили мою маму, моего папу много лет назад, Петю, Лёшу, однокурсников. Я хочу за них отомстить, и…       — А свою дурную голову поберечь не хочешь?! — крикнул он. Саша заглянула в его угольные глаза, на его взбешённое лицо, на миг испугалась. Но возмущение перебороло страх: какое право он имеет на неё так орать? Что она сделала? Ослушалась приказа? Струсила? Предала страну?       — Какого чёрта вы на меня орёте? — тоже перешла она на крик и поднялась на носки, чтобы кричать ему в лицо. Она быстро багровела от злобы и с трудом дышала. Чудом удавалось фильтровать речь. — Это моё и только моё дело — идти на это задание или нет!       Влад сжал руки в кулаки и замахнулся. Саша, вытаращив глаза, отшатнулась, но Влад с каким-то зверским рычанием одёрнулся и опустил руку. Как её хотелось придушить!       — Никиту забрали, друзей убили, вас почти всех перебили, московских, так ещё и ты туда намылилась, дура! — яростно крикнул он. Наверное, этот скандал слышали все, но никого это не остановило.       Саша опешила и замерла, опустилась на пятки. Пару раз глупо хлопнула глазами, гадая, какое ему до неё дело. Но снова злоба взяла верх.       — Не смейте на меня орать! — прошипела она. — Причём тут я? Рита тоже идёт, и Петя бы пошёл, и Лёша. И Никита. Они все пошли бы туда, потому что это наш долг…       Рутаков чувствовал, что не может себя контролировать. Он уже не помнил, когда в последний раз так злился, чтобы в крике надрывать голос. Ещё год назад ему казалось, что он давно мёртв внутри, что ничто не сможет побудить его на какие-то эмоции, что мёртвое сердце у него зачерствело, и похоронил он себя много лет назад на прошлой войне. А нет… нашлась одна безмозглая идиотка, которая хочет его добить!       — Да потому что я люблю тебя, дура, и не хочу, чтобы ты там сдохла, понимаешь?! — оглушительно рявкнул он, нагнувшись к её лицу.       Сначала он не понимал, почему она перестала кричать, перебивая его, почему наступила такая тишина. Осознание того, что он сказал, приходило медленно. Сашины глаза превратились в два блюдца, в полном шоке хлопали тёмными ресницами. Литвина не двигалась и, кажется, не дышала, только пятилась от его лица, находившегося слишком близко.       Поняв, что он только что выдал, Рутаков отошёл на шаг, хватаясь за волосы и сжимая губы. Что он сказал? Как это произошло?       — Да блять, — от злости на себя крикнул он и со всей силы пнул камень, валявшийся на тропинке, и отправил его в дерево неподалёку. Тот с тихим звуком ударился и упал в кусты. Влад не знал, куда деться от её пытливого взгляда, от звеневший тишины вокруг, от неловкости. Он хотел провалиться сквозь землю, потому что Саша сверлила в нём дырку, будто чего-то ждала. А он и так лишнего сказал, в чём признаваться и не думал. Осталось пережить её насмешки, потому что он видел, как уголки её губ дрожали. Засмеётся, точно же.       Влад замахнулся ногой и ударил ею землю, взрыв маленькую ямку и раскидав землю. Отошёл в сторону, в тень под деревом, чтобы она не видела его взбешённого и растерянного лица. Он с трудом дышал, переводя дыхание. Зачем он это ей сказал?       Саша в полном шоке стояла столбом, открывала рот и закрывала, как рыба. Она не могла поверить ушам, потому что не мог он сказать этого. Кто угодно, но не Рутаков.       — Ч-что вы сказали? — переспросила она шёпотом. Голос будто пропал. Сердце лихорадочно забилось, отдаваясь стуком в голове.       — Что слышала, то и сказал, — грубо огрызнулся он. С трудом удержался от жалобного стона и картинного сползания на землю. Он мельком взглянул на неё, чуть не завыл, когда увидел, что она идёт в его сторону. — Можешь смеяться.       Как же по-идиотски он выглядит… И ведь не поверит она. Посмеётся. Отошьёт. Он бы и сам засмеялся год назад, если бы увидел себя сейчас.       Он привалился спиной к дереву. Саша шла к нему. Один шаг, два шага, три…       Близко. Слишком близко.       Рутаков чувствовал, как сердце бьётся всё тяжелее с каждым её шагом. Зачем она так близко подходит? Что делает? Почему улыбается? Он начинал теряться, как подросток какой.       — Что ты?..       Её маленькая холодная рука легла на его затылок, надавила и с силой нагнула его голову. Горячие мягкие губы коснулись его губ, покусанных и шершавых. Рутаков вытаращил глаза, смотря на лицо Саши, на её закрытые глаза и мелко дрожавшие ресницы. Она целовала его?       Он сошёл с ума?       Влад задыхался, потому что сердце слишком быстро и громко колотилось. Он терялся, как школьник, и стоял столбом, будто забыл, что нужно делать. Только смотрел на неё, чувствовал её обжигающее дыхание на губах и ледяную руку, цеплявшуюся за его волосы. Она целовала осторожно, будто не слышала его слов, что он её любит.       Саша, не почувствовав отклика, открыла глаза и отлипла. Поймала на себе его ошарашенный взгляд, которого у него ещё не видела. Он смотрел недоверчиво, точнее, старался так смотреть. Она видела, как он еле дышал, хватая ртом прохладный воздух, и не двигался, ошалело смотря на неё.       — Можете смеяться, — передразнила она.       Он усмехнулся. Происходящее казалось бредом, потому что через секунду он взял её за пояс, с силой дёрнул на себя и поцеловал. Сначала осторожно, но потом всё крепче, нежнее и дольше, прижимая за пояс и не давая отойти. А Саша и не дёргалась, только от испуга издала невнятный стон, а потом прижалась к нему, обнимая за шею.       Оба думали об одном: это был какой-то абсурд. Оба хотели этого поцелуя, ждали, засыпали с мыслями друг о друге и о том, что вряд ли на их чувства будет какой-то ответ, кроме смеха. А теперь они целовались, не в силах остановиться.       Саша отстранилась первая, потому что еле дышала. Она краснела, задыхалась, мелко дрожала от нахлынувших эмоций. Везде, где он её касался, горела кожа, ощущение его рук не пропадало с тела и с волос. Она взглянула на него, гадая, что у него в голове переклинило, что он влюбился в ту, которую больше года называет дурой. Он смотрел на неё также.       Она открыла рот, чтобы что-то сказать, но Влад шёпотом её перебил:       — Ты пойдёшь на задание?       — Да, — сказала она и тяжело вздохнула. Рутаков снова почувствовал себя злым, но теперь к чувствам примешалось отчаяние и незнание, что делать и как её отговорить, пока не поздно.       Он отлип от дерева и взял Сашу за локоть, как нашкодившего ребёнка. Он тащил её к землянкам, и вскоре Литвина смутно узнала дорогу к землянке Рутакова.       — Куда мы идём? — спросила она тихо. — Зачем?       Вопрос остался без ответа. Влад затащил Сашу в землянку, захлопнул дверь на улицу и ещё раз переспросил её, идет ли она завтра. После кивка он вздохнул и неожиданно стал стягивать куртку.       — Ч-что ты делаешь? — спросила она, стушевавшись. Он скинул куртку на койку и зажёг свет. Помещение было маленькое, сырое и прохладное, но жил здесь один Влад.       Его лицо стремительно мрачнело, руки потянулись к пуговицам на рубашке, и Саша растерялась совсем. Она не понимала, что он делает, и начинала смущаться, чувствуя себя школьницей.       — Что…       — Тихо, — шикнул он раздражённо и продолжил расстёгивать рубашку. — Я ненавижу это кому-то показывать. Но слова на тебя не действуют, уговоры тоже, может, хоть это поможет.       Ещё до того, как он снял рубашку, Саша заметила длинный старый шрам, рассекавший почти всю грудь. Шрам от пули в плече, почти затянувшийся и тоже старый. Много мелких шрамов от порезов и ранений на бледной коже.       Саша видела, каких усилий ему стоило снять рубашку и скинуть её на кровать. Глаз он не поднимал, сжимал губы в бесцветную полосу и почти не дышал. Он вздохнул и повернулся к брюнетке крепкой широкой спиной, и Саша чуть не вскрикнула, в ужасе смотря на спину.       Почти вся спина была одним большим шрамом от ожога. Кожа была словно смята, местами были шрамы от зашивания, и выглядело это мерзко и страшно. Рутаков не шевелился и с омерзением вспоминал то, что творится у него на спине.       Он услышал скрип досок под Сашей, тихие шаги, а следом ощутил холодное касание к спине. Вздрогнул и скривился, потому что ему самому было мерзко это трогать. Он похоронно молчал, не любил, когда шрамы трогали и рассматривали так близко. Влад чувствовал её дыхание у себя на плече, прожигающий и напуганный взгляд, сверливший дырку в спине.       Саша не знала, что сказать. В такой шок её повергло увиденное. И омерзение вызывали не эти шрамы, а то, что делали с Рутаковым, раз остались такие отметины, что он пережил и как это больно было терпеть.       — Ноги у меня, конечно, получше, но я уж показывать не буду, — мрачно пошутил он и сдвинул брови, когда Сашины пальцы робко прошлись по его спине. Кожу будто зажгло, и он выпрямился, как струна.       — Ужас, — еле выдавила она. У него было много шрамов, но на фоне спины они смотрелись безобидно. Спина была облезлая, будто её подплавили свечой. Саша холодела, представляя, что с ним делали. Почему-то слова о пытке звучали не так страшно, как выглядели эти шрамы.       — Кошмар, да? — сказал он опустошённо. Вздрогнул, когда Саша коснулась губами его плеча и оставила на нём поцелуй. — Ты хочешь себе такие же? Сначала терпеть всё, а потом мучиться с последствиями, не спать ночами, жрать успокоительные пачками, пока хоть немного не отпустит? Ты этого хочешь?       Саша покачала головой, но сказала:       — У меня больше нет никого, кроме тебя и Риты, вы последние, кто у меня остались. Я не отпущу вас туда одних, без меня. Если тебе придётся снова это пережить, я буду рядом.       — Кричать в соседней камере, Саш?       Он повернулся к неё и, взяв в ладони её побледневшее лицо, наклонился к ней.       — Не надо, пожалуйста, — сказал он, смотря ей в глаза с мольбой. — Давай не пойдём?       — Я пойду. Прости. Я не могу остаться.       Она уронила свинцовую голову ему на плечо, а Влад прижал её к себе. Господи, что нужно ещё сделать, чтобы отговорить её?       — Ты дура, — сказал очевидную вещь он и кожей почувствовал Сашину улыбку, когда она снова поцеловала его в маленький шрам на плече. — Бестолковая дура.       Он отошёл от Саши и стал одеваться. Литвина видела, как он недоволен и злится от бессилия, и молчала.       — Только обещай, что будешь всегда на связи, слушаться меня и ни в коем случае не геройствовать, потому что я не выдержу и выстрелю себе в голову, если останусь без тебя. Это понятно?       Брюнетка кисло улыбнулась и кивнула. В следующую секунду её губы накрыли с нежным поцелуем губы Рутакова, и Саша закрыла глаза, отдаваясь поцелую. Они целовались как в последний раз, будто уже не увидят друг друга ни завтра, ни когда-либо позже, и крепко обнимались. Влад — да и Саша тоже — чувствовал себя двояко. Он был счастливый от любви и расстроенный от перспектив этой любви, от завтрашнего дня, который, как ему казалось, решит всё.       — Иди, — он шумно вздохнул. — Завтра увидимся.       — Ага, — растерянно сказала она и перед тем, как уйти, ещё раз крепко его поцеловала. А потом оставила его наедине с тяжёлыми мыслями и дурацкой счастливой улыбкой до ушей, которая была совсем некстати.       ***       Аверина почти заснула, пока ждала подругу.       Брюнетка ввалилась в землянку, словно пьяная. Она старалась не улыбаться и не сиять, зная, что подруга ещё страдает из-за Никиты и страдать будет долго. Но улыбка всё равно появлялась на лице, глаза лихорадочно блестели и счастливо щурились. Саша трогала губы и была красная, как томат.       — Что случилось? — спросила Рита и тоже улыбнулась, потому что догадывалась, что могло так осчастливить Сашку.       — Рутаков, да, — будто прочла мысли Литвина и покивала, без сил падая на жёсткую койку. Она почти смеялась и сияла, улыбалась, как не делала очень давно. — Он мне… в любви признался.       Рита кисло улыбнулась. Она была искренне рада за подругу, но в последнее время других улыбок у неё не получалось.       — Я думала, он тебя душить идёт, а не в любви признаваться, — пошутила она. — Не ожидала от него признаний и нежностей.       — А нежностей и не было особо, — прыснула Саша, всё трогая губы. — В лицо наорал, что любит, и всё.       Аверина тихо посмеялась: это в духе Рутакова.