Мёртвое сердце

      Саша и Рита проснулись рано. Литвина и не спала почти, возбуждённая происходящим вокруг. Она думала о Рутакове. В голове не укладывалось, что она влюбилась в того, кого ещё год назад терпеть не могла, считала грубым, злым человеком и несносной язвой. За год всё перевернулось с ног на голову. Она узнала, что, несмотря на всю внешнюю злобу, ненависть ко всему, он тоже живой человек, он тоже умеет сочувствовать, ему больно каждую минуту его жизни. И он умеет любить.       А ещё она ждала начала операции. Она знала, что должна делать, раз за разом прокручивала в голове планы, основной и запасной, и думала, чего ожидать. Много ли там американцев? Много ли осталось гражданских? Сложно ли будет отбить город? Когда будет бой?       Заметив на улице первые признаки рассвета, Литвина разбудила дремавшую Риту, и девушки пошли к месту сбора. Рутаков уже был там, одетый в американскую форму, и затягивал потуже ботинки. Он ненадолго остановил взгляд на Саше, а потом, вспомнив вчерашний вечер, спешно сделал вид, что очень занят. Саша улыбнулась.       Ей и Рите всунули в руки стопки одежды, ботинки. Сверху лежали фальшивые документы, а на лавке вдоль стены лежало оружие. Как выяснилось, удалось даже достать машину.       — Собирайтесь. Выезжаете через полчаса.       Ходарев подкинул ключи от машины Рутакову. Влад удивлённо посмотрел на начальство.       — Вы не умеете водить?       — Умею, — Влад решил не задавать лишних вопросов. Сказали вести машину ему — он поведёт.       Саша нахмурила брови, пытаясь припомнить его за рулём машины или хотя бы вспомнить его машину, но ничего такого не вспомнила.       Литвина и Аверина спрятались от лишних глаз и, быстро переодевшись, вышли к остальным. Саша переглянулась с Владом, который рассматривал её в американской форме с видом, будто у него что-то сбилось в мозгу.       — Помните план? — переспросил майор, посмотрев каждому в глаза.       — Так точно, — ответили все нестройным хором.       — Возвращаться живыми и целыми, себя не выдавать. Говорите исключительно по-английски, ваши кодовые имена я вчера называл. Вы их помните? Имена друг друга помните?       Все покивали. Саша за ночь раз двадцать прокрутила вымышленные имена всех в отряде, своё вызубрила.       Им стали выдавать средства связи, оружие. Рита покрутила в руке пистолет, который внешне почти ничем от российского и не отличался, взвесила на руке, как игрушку. Рутаков не игрался с оружием, только смотрел на него и застревал где-то в ужасных воспоминаниях. Он видел эти пистолеты, они уже много лет на вооружении у американцев, и как раз из таких убивали его друзей.       Когда все стали выходить, Саша толкнула Влада в плечо, отвлекая его от мыслей. Нужно ехать.       На улице, где было прохладно и сыро от росы, стояла большая тентованная машина. Рутаков уверенно залез на водительское место и стал ждать остальных, которые заползали назад. Ещё один старший лейтенант сел вперёд рядом с Рутаковым. Настоящего имени его Влад не знал, знал только вымышленное — Джон Браун. Так даже лучше: лишний раз не запутается.       Выслушав напутствия майора, Рутаков завёл машину. Глянул в зеркало заднего вида, чтобы посмотреть на взволнованную Сашу и спокойную Аверину, холодную, как лёд.       Машина тронулась с места и медленно поехала по кривой тропинке к основной дороге. Влад вёл машину, глубоко задумавшись. Он боялся ехать туда, но ничего другого у него не оставалось. Главное, чтобы Литвина была цела, остальное он переживёт. Но как он будет следить за ней, если будет далеко? Как за ней присматривать? Ради чего он туда ехал, если не защищать её?       Через десять минут медленной езды они отъехали от позиций российских войск и теперь ехали по «ничьей» полосе земли.       — Долго ехать? — спросила Саша, высунувшись вперёд.       Рутаков злобно посмотрел на неё, но Саша не поняла этой реакции.       — Английский, Смитт, — процедил он на чистом английском. Если Саша так проколется во Владивостоке и заговорит на русском, ей конец. Не зря он так переживает. — Мы говорим только на английском, если ты забыла.       Литвина удивлённо приподняла брови. Рутаков не просто говорил на английском. У него не было даже намёка на русский акцент, и говор он подделал под акцент южных американских штатов.       — Поняла, — ответила она уже на английском и села на место. — Но ехать долго?       — Нет, — ответил он и стал объезжать глубокую яму. — Не забывайте, что на ближайшие сутки мы американцы.       ***       Через час езды машины подъехала к городу. Вокруг него было плотное вражеское кольцо: с моря его охраняли и блокировали вражеские корабли, а с суши — солдаты.       Влад подъехал к местному «пропускному пункту», то есть к месту, где дорогу перекрывали вооружённые военные и машины. Рутаков сжал руль и медленно затормозил. Никаких странных жестов и резких движений, чтобы не показаться подозрительными.       Когда к Рутакову подошёл солдат с винтовкой на плече, он опустил стекло.       — Кто вы?       — Старший лейтенант Картер, — представился он и предъявил документы. — Нас…       — Да, я помню, нам говорили, что вы с подчинёнными прибыть должны, — сказал солдат и тщательно осмотрел документы. Влад комкал в руках штанину и сверлил взглядом тёмную голову американца. Как он хотел выстрелить ему в голову, но вместо этого тихо сидел за рулём и ждал, пока закончится досмотр. Потом документы попросили у остальных. Настоящие американские паспорта были только у троих, потому что Рутаков, «Браун» и Литвина были похожи на пленных ранее американцев. Остальные документы были мастерски подделаны.       Американец дал знак, что этой машине можно проехать, и Рутаков плавно двинулся с места. Перед глазами открывался захваченный Владивосток, мёртвый, тихий и совсем безлюдный. Они ехали по тихому пригороду, недалеко от залива. Их целью был центр города: именно там сейчас вся «элита» находится. Рутаков и «Браун» должны проникнуть в штаб и разведать, что американцы планируют делать дальше, что будет с городом, есть ли у них ресурсы, чтобы остановить российскую контратаку и снова начать наступление, есть ли у них союзники, готовые вступить в войну. Словом, узнать как можно больше.       Через двадцать минут напряжённой поездки Влад остановил машину на одной из опустевших дорог. Все, кроме двоих старших лейтенантов, стали выходить из машины и спрыгивать на дорогу.       Изнутри город казался почти мёртвым. Гражданских не было видно и слышно, отовсюду раздавался иностранный говор, бродили вооружённые солдаты, ездили заграничные машины. В порту стояли американские корабли. У отряда создавалось ощущение, что они не у себя на родине, что город не российский.       Саша рассматривала здания в квартале. Из небольших десяти- и пятнадцатиэтажек разрушенной оказалась лишь одна, она лежала грудой обломков на земле и частично перекрывала дорогу.       Рутаков на минуту выпрыгнул из машины и подошёл к Саше, осматривавшейся вокруг. Увидев его, она замерла и прикусила губу. Влад видел, что она начала бояться, потому что только что осознала, что ей придётся быть без него и Авериной рядом.       Влад подошёл к ней. Не обращая внимания на остальных, в удивлении наблюдавших эту сцену, он придержал её голову и крепко поцеловал её губы. Сжал её в объятиях до такой боли, что Саша невольно пискнула и осознала, как он боится её потерять. Она обняла его в ответ и, цепляясь за куртку, крепко стиснула. Зарылась носом в его шею, чувствуя, как он гладит её по отросшим чёрным волосам. И сердце у него беспорядочно билось.       — В восемь на Хабаровской улице, дом 32, помнишь? — шепнул он ей на ухо на английском. Саша кивнула и ещё крепче сжала его, потому что не хотела отпускать одного в кишащее американцами место. Было страшно. — Будь на связи, пожалуйста.       — Осторожнее там, — попросила она тихо. Влад отпустил её, на миг улыбнулся, смотря в её грустные зелёные глаза, и оставил лёгкий поцелуй на лбу. А следом быстро нырнул в машину, хлопнув дверью, потому что чувствовал: если побудет с ней ещё хоть минуту, он бросит всё и уедет обратно.       Рутаков помахал Саше рукой, передразнивая давний её жест, и Литвина тихо посмеялась. Она смотрела вслед уезжающей машине, пока та совсем не скрылась из виду, и с каждой секундой чувствовала себя всё хуже и нервознее. Ей казалось, будто у неё выдернули стержень, который мешал ей задрожать и забояться, впасть в панику, забыть все планы и где она находится.       Саша пошла к Рите. Та тоже смотрела вслед машине и белой завистью завидовала подруге, что у неё ещё есть, ради кого жить и бороться. У неё уже никого не было…       — Мы пойдём, — сказала Саша, отвлекая Аверину от тяжёлых воспоминаний. Рыжая кивнула подруге и коротко, но сильно обняла.       — Не повторяйте нашу с Никитой историю, — сказала Рита и поцеловала брюнетку в щёку.       — Очень постараемся, — Саша мрачно ухмыльнулась.       Они разошлись. Литвина шла в сторону густо застроенных улиц, чтобы поискать там остатки гражданских и разведать у них, что здесь и как, а Рита ехала к причалам, чтобы узнать, насколько сильно защищён город с моря.       ***       Аверину назначили командиром как старшую по званию среди её группы, поэтому она опасалась вдвойне.       Причал оказался забит кораблями всех мастей, вражеские суда плавали в море, охраняя территории. Рита пыталась посчитать количество и всё записать, но кругом ходили солдаты, это было очень опасно и подозрительно. Конечно, на курсах в Клину она натренировала память до невозможного, но Аверина боялась упустить какую-нибудь деталь, ведь она может стоить десятков жизней.       Она с группой прошли к самому побережью, где стояла кучка солдат, что-то со смехом обсуждавших и кричавших на весь причал. Они ухмылялись и оживлённо болтали. Рита издалека улавливала лишь куски беседы, потому что они тараторили, перебивая друг друга, и вели себя очень шумно.       Внезапно взгляд одного американца остановился на Авериной и троих солдатах позади неё. Американец перестал говорить и с прищуром взглянул на рыжую красавицу, будто оценивал её. Рита стойко выдержала этот взгляд, отвечая морозящим холодом, но это только заинтересовало мужчину, и он отошёл от своих, направляясь к Авериной.       — Большое здравствуйте, — сказал он с лукавой улыбкой, подходя. Аверина переглянулась с остальными и по их взгляду поняла, что лучше его не отпугивать.       Рита взглянула на погоны. Американец был старше по званию — капитаном. Это усложняло задачу. Младшему можно было бы приказать доложиться об обстановке. Аверина собиралась ответить и отдать честь этому гаду, но мужчина махнул рукой, мол, это лишнее. Рыжая смешалась.       — Давай без лишних любезностей, — предложил он всем. — Шон Портер.       — Ева Липман, — представилась она и с максимально улыбчивым видом протянула руку для пожатия. Она не хотела даже касаться американца, что уж пожимать ему руку и любезничать, но держала злобу при себе и радушно улыбалась.       — Приятно познакомиться, — он окинул её беглым взглядом. — Очень приятно познакомиться.       От этого «очень» у Риты скрипнули зубы, но Портер не заметил недовольства и повёл её к своей компании. За ней пошли трое солдат из её группы.       — Есть дела? — спросил Шон и любезно уступил Рите место на лавочке.       — Нет, — ответила Рита и присела. Ей не хотелось сидеть в компании врагов. Не было страшно. Хотелось их задушить собственными руками и скинуть на дно реки, потому что это они забрали у неё семью и Никиту. Её охватывала злоба, но она держала себя в руках.       — Почему бы им быть? — спросил один из группы, чтобы развить тему.       Рита сидела, как на иголках, потому что чувствовала на себе заинтересованные взгляды сразу десятка американских солдат. Ей не хотелось чувствовать на себе чьи-то взгляды, кроме Никитиных.       — Многие сейчас минируют землю к северу от города, — ответил Портер. Аверину как током пробило. Минируют? — Вы не знали?       — Мы приехали утром.       — Откуда?       — С севера, из Хабаровска, — ответила рыжая. — А смысл минировать?       — Если на нас нападут, у нас будет преимущество. Часть русских ещё там помрёт, на минах, танки там же на воздух полетят, — ответил он с ядовитым смешком.       — Умный ход, — притворилась Рита, что приятно поражена. Остальные в группе тоже оживлённо поддержали идею.       — Конечно, — согласился Портер.       Аверина запомнила, что нужно как можно скорее сообщить своим о планах американцев. Они, гады, хорошо придумали. Наши войска действительно могли бы многих потерять при наступлении на город: и людей, и технику.       — Думаю, мы тоже скоро пойдём минировать, — сказала Рита, старательно говоря на английском. — А вы почему не там?       — Мы уже отработали ночью, сейчас отдыхаем, — ответил Шон и всё же присел рядом с ней, потеснив своих товарищей. Он нагнулся к ней, и Рита медленно вдохнула и выдохнула, чтобы не дать ему в челюсть. — Не хочешь на досуге провести вместе часик-другой?..       Аверина с недовольством покосилась на него и шумно выдохнула, как разъярённый бык. Портер удивился, увидев этот взбешённый взгляд от такой миловидной девушки.       — Простите, я не свободна, — ответила она с натянутой улыбкой.       — А, пардон, — ответил он, однако даже не разогнулся, продолжая дышать чуть ли не в шею. Рита продолжала беситься, ей хотелось уйти куда подальше и найти компанию поспокойнее, скажем, из мужчин, которых интересует война, а не своеобразный досуг. — А далеко ваш… товарищ?       — Недостаточно, чтобы ко мне лезть, — ответила Рита и, не выдержав, встала. — Простите, я пойду.       Портер изумлённо приподнял бровь, но держать девушку не стал. Она ушла дальше вдоль по побережью, а следом за ней пошли трое её подчинённых.       ***       — Пойдём по жилым зданиям, — сказала Саша и поправила винтовку на плече. — Ищем гражданских. Они могут что-нибудь знать. Если до четырёх часов никого не найдём, встретимся с Авериной и будем вместе разведывать у американцев.       — Так точно, — ответили ей солдаты.       Они шли вдоль по улице и вглядывались в окна жилых домов, ища там признаки жизни. Многие люди уехали из Владивостока ещё до того, как его захватили, после первых бомбёжек, и теперь мирных здесь было сложно найти. И те были скорее партизанами, которые, судя по новостям, иногда гадили американцам, подрывая склады и оружие.       Саша заметила, как в одном из окон задёрнула занавески женщина лет сорока. Она, поняв, что её засекли, испугалась и отшатнулась от окна.       — Идём туда, — сказала Литвина и, отсчитав нужный этаж, стала взбегать вверх по подъездной лестнице. Лифты не работали.       Наверху они наткнулись на дверь, наглухо захлопнутую и закрытую на все замки.       — Откройте! — потребовала Саша на английском. Она постучала кулаком в дверь, но ей никто не ответил. За дверью не раздалось даже шороха. — Откройте дверь!       Солдат справа, которому через минуту надоело ждать, хлопнул ногой по двери, за что поймал Сашин укоризненный взгляд. Раздался грохот на весь этаж.       — Не стучи так, — бросила Саша. — Откройте немедленно дверь, иначе мы её выбьем!       Через долгих двадцать секунд ожидания раздался щелчок, и дверь приоткрылась на крохотную щель. Саша без раздумий вцепилась в дверь и потянула её на себя, открывая вход в тёмную квартиру, где каждое окно было занавешено. Пахло бульоном. Царил ужасный беспорядок, было пыльно и душно.       Женщина на пороге стояла белее белого и держала в дрожащей руке огромный нож для мяса. Она видела на пороге американцев, вооружённых до зубов, и не знала, что ей делать. Они же её застрелят при первом писке! Женщина заметила, что у всех есть винтовки, пистолеты, гранаты и патроны. Бороться бесполезно.       — Спокойно, — перешла на русский Саша и, оттолкнув женщину в сторону, вошла вместе со своей группой внутрь.       Литвина взвизгнула, когда кто-то сзади схватил её за волосы и прижал к её горячей шее ледяной нож. Трое солдат наставили на мужчину пистолеты. Все замерли, переглядываясь и выжидая чего-то. Саша приставила дуло пистолета к бедру мужчины, державшего её за волосы, и поставила палец на курок.       — Руки убери, — приказным тоном бросил солдат. — С оружием ты уже не гражданский, будем стрелять.       — Вы русские? — спросил мужчина, чувствуя, как брюнетка плавно переставляет дуло пистолета к его животу и пытается вывернуться. Саша зажмурилась, чувствуя, как острое лезвие полоснуло по горлу и оставило царапину, которую защипало.       — Да, — ответила Саша на русском. — Отпустите.       — Опустите оружие, — потребовала женщина, и Литвина, а следом и её подчинённые, опустили оружие. Мужчина отпустил Сашу и убрал нож сам. Все ненадолго замолчали, настороженно переглядываясь.       — Почему вы в американской форме? — спросил мужчина и медленно подошёл, видимо, к жене.       — Задание у нас, — ответила Саша. — Вы что-нибудь знаете? Где здесь держат пленных? Что собираются делать партизаны? Что делают с гражданскими?       — Три роты пленных держат в здании возле университета, — сказала женщина.       — Сколько там человек?       — Около тысячи.       Литвина кивнула. Нужно сообщить Рутакову и остальным, чтобы передали Ходареву. Три роты — мощная сила.       — Вы партизанам помогаете?       — Что вы! — воскликнула женщина. — Мы держим с ними связь, но на улицу даже выходить боимся. Гражданских не щадят, мы уже месяц здесь сидим, доедаем то, что запасли.       — Понятно. Ещё что-нибудь знаете?       — Мы слышали, что много военных на север города стягивают, но мы не знаем, зачем.       — На север? — переспросила Саша, напряжённо размышляя, зачем им это. Намного лучше было бы войска либо по периметру раскидать, либо распределить по городу равномерно, а не оставлять голым юг города.       Мужчина кивнул.       — Больше ничего? — спросила Саша.       Муж с женой синхронно замотали головой.       — Понятно. Спасибо, мы пойдём дальше.       — Стойте, — остановила их женщина и преградила дорогу. — Может, вы голодны? У нас бульон есть.       — Нет времени, да и вам нужнее, — ответила Саша сухо, потому что мыслями была далеко от еды. Она подвинула женщину, чтобы не мешала уйти, и с подчинёнными двинулась дальше. Было бы очень неплохо найти местных партизан, уж они много должны знать, но наверняка хорошо прячутся и маскируются…       ***       Рутакову и «Брауну» удалось проникнуть в здание, где располагался штаб американцев, после тщательного досмотра и проверки документов. Штабом оказалось здание бывшего небольшого бизнес-центра. В коридорах царил полный кавардак, разруха, везде шатали военные, и Влад почувствовал, как по спине прошёлся холодок.       Над входом тикали часы. Десять часов двадцать одна минута.       Влад коротко переговорил с другим старшим лейтенантом, сказав ему прогуляться по правому крылу, а сам пошёл в левое. Нужно было найти кабинеты начальства, архивы, бумаги, подслушать всё, что может помочь выиграть бой.       Рутаков усилием воли подавил в себе страх и уверенным шагом двинулся в сторону лестниц. Лифты здесь работали, но застрять в кабине и провалить задание из-за такого идиотизма он не хотел.       Влад долго блуждал по коридорам и заглядывал в приоткрытые двери. Везде были солдаты, никак не стащить бумаг, и Рутакова это начинало раздражать. Он чувствовал, что попусту рискует жизнью, что оставляет Сашу в опасности за зря. Военные, как назло, держали рот на замке, почти никто не разговаривал друг с другом. Царила тишина, как на кладбище или в заброшенной больнице, слышался только тяжёлый топот солдат.       — Стойте! — окликнули кого-то в коридоре, но Влад не сразу понял, что это сказано ему. Он замер на месте и повернулся на голос. Перед ним стоял грозного вида мужчина, который, слава богу, оказался младше званием. Он с подозрением смотрел на Рутакова, потому что видел, как тот заглядывал в двери и всюду осматривался, словно впервые здесь был. — Кто вы?       — Мелочь, — огрызнулся Рутаков. — Имей уважение, я старше по званию. Обращайся, как следует.       Солдат досадливо цокнул языком и отдал честь.       — Вы что-то ищете? — спросил он.       — Кабинет начальства, — воспользовался случаем Влад. Рядовой покосился на него с ещё большим подозрением, и Рутаков понял, что допустил осечку. Видимо, здесь всем известно, где сидит начальство.       По спине прошёлся холод, но Рутаков стоял по-прежнему напряжённый, как струна, не дышал и излучал опасность и уверенность.       — Он этажом выше, — сказал рядовой тихо, тщательно осматривая Влада и будто ища что-то, что выдаст в нём врага. Но всё было правильно: форма та, знаки отличия правильные, оружие тоже, произношение южных штатов, никакого русского акцента. — Вы не знали?       — Мне сказали, что кабинет перенесли, — уверенно врал Рутаков. Опять было ощущение, что он сидел на пороховой бочке или ходил по минному полю. Рванёт? Не рванёт?       — Кто вам мог такое сказать? — насторожился рядовой. Рутаков сочинял ложь на ходу, импровизировал он прекрасно, но страх постепенно сковывал грудь и мешал говорить. А если его обнаружат? Опять возьмут в плен? «Брауна» схватят вместе с ним, будут подозревать.       — Какой-то рядовой, — ответил Рутаков, держась, чтобы не сглотнуть. Жест выглядел бы нервозным, мог бы выдать его. Влад, распрощавшись с солдатом, пошёл дальше по коридору, к лестнице, чтобы найти наконец нужный кабинет. Он чувствовал, что его провожают подозрительным взглядом, молясь, чтобы его не раскрыли. Он не хотел снова попадать в плен, даже если эти мрази будут гуманнее, чем те, что пытали его семь лет назад. Он застрелится на месте.       Влад поднялся на третий этаж и почти сразу обнаружил, где треклятый кабинет начальства. Он понял это по кучке охранников, стоявших возле закрытой двери.       Старлей уверенно двинулся к кабинету. Нельзя показывать страх или неуверенность, думал Влад и шёл твёрдо, бесшумно.       — Мне нужно в кабинет, — сказал Рутаков, смотря в лица солдатам непроницаемым взглядом. Насколько он знал, камеры здесь не работали, а в большинстве кабинетов их не было вовсе, поэтому есть шанс украсть документы со стола.       Солдаты, запомнив лицо Рутакова, пропустили его внутрь. Влад в изумлении обнаружил, что внутри совсем пусто, что только шло ему на руку. Он осторожно оглянулся, ища камеры под потолком, где они обычно висели, и в каких-нибудь местах поглубже. Но ничего не нашёл и подошёл к столу, заваленному всякими бумагами.       Он знал, что, если украдёт бумаги сейчас, ему придётся в кратчайшие сроки обворовать всё, что встретит по пути, и скорее уносить отсюда ноги, потому что он будет первым подозреваемым в краже.       Влад мельком оглядел стол, нашёл пару докладов и указов, которые тут же сложил и стал распихивать по карманам куртки, рюкзака и штанов. Он тащил всё, что попадалось на глаза и выглядело поважнее, с печатями, подписями. Нужно это или нет, он разберётся потом. Рутаков прочитал пару листков, осмотрел, что ещё интересного валялось на столе, и ежесекундно прислушивался, не идёт ли кто к двери. Он боялся попасться, потому что сейчас он не отвертится от обвинений.       Влад, поняв, что интересного больше нет на столе, собрался уходить, но его отвлёк вид в окне. Вдалеке он видел, как один за другим в небо поднимаются угольные столбы дыма, слышал очень тихие взрывы в десятке кварталов отсюда. Мелко задрожали стёкла.       Он напрягся, потому что вариантов было немного. Наши атаковать не могли, не зная обстановки, да и в небе не было самолётов, которые могли бы сбросить бомбы. Значит, либо их отряд раскрыли и пытаются уничтожить, либо гадят партизаны, взрывая склады.       Влад почувствовал неладное и подумал, что не мешало бы связаться с Литвиной и Авериной, может, они попали в передрягу. Рутаков очень надеялся, что это было не так, иначе жизни Саши угрожает опасность, а он в километрах от неё и не может помочь.       Старлей спешно вышел их кабинета. Солдаты при входе мельком глянули на него, не заметили ничего подозрительного и продолжили ленивые разговоры. Рутаков торопился найти уединённое спокойное место, где он мог бы связаться с девчонками, но остановился, услышав разговоры из одного кабинета. Он как-то по манере речи понял, что говорит кто-то важный и достаточно матёрый.       — Впустим русских в город, — уловил Влад и, напрягшись, стал подслушивать. Говорили, как назло, тихо, и старлей даже не дышал, стараясь ухватить как можно больше. — Они уже там частью уничтожатся, а остальных возьмём в кольцо и перебьём за неделю. Это сильно ослабит их армию.       Где это «там»? Что за место?       Рутаков разругался про себя, что так поздно подошёл. Эти сведения ведь почти бесполезны, если не знать этого загадочного «там». Разве что его доклад отсрочит операцию по освобождению Владивостока.       Но у них есть план и есть ловушка…       Когда они замолчали, Влад почувствовал, что его вызывают по рации. Он, взбесившись, бесшумно отошёл от двери подальше, к большому окну в тупике коридора.       — Да, Липман, я здесь, — бросил он, мрачно смотря на обстановку за окном. Где-то явно шёл бой, потому что слышались далёкие взрывы.       — Смитт не выходит на связь, — доложилась «Ева» тихо. От нервов рыжая с трудом говорила, потому что с пристани она тоже видела пожары и взрывы в другой части города. Влад даже не сразу осознал, что Смитт — это Литвина, что она не отвечает на попытки с ней связаться. Когда осознание дошло до мозга, Влад невидящим взглядом уставился на яркие языки пламени, на облака дыма и гари. Хрипло спросил, почти не дыша:       — Давно не выходит?       — Около двадцати минут.       — Какого чёрта ты мне это только сейчас говоришь? — с холодной яростью спросил он, и Рита сжалась. Двадцать минут назад Саша говорила ей, что всё в порядке, она в безопасности, но сейчас её рация молчала, как, впрочем, и рации её подчинённых.       — Простите, — шепнула она.       Влад услышал оглушительный грохот через несколько улиц от здания бизнес-центра, снова задрожали стёкла, солдаты в здании насторожились и стали копошиться, видимо, повинуясь приказам начальства.       Рутаков проследил, как в здании, только что рванувшем, быстро разгорается пожар, как в небо поднимается угольный столб ядовитого химического дыма, запах которого просачивался даже сюда. Видимо, химический склад рванул.       Рванёт бомба, и конец, так ведь?       Голос Литвиной слишком реалистично прозвучал в голове. Она сказала это в далёком январе, когда самолёт с Ритиными родителями упал у Ленска, но эта фраза отчётливо впечаталась ему в мысли.       — Выясни, что за взрывы в городе, — приказал он сухо. — У тебя десять минут.       — Н-но…       — У тебя десять минут! — гаркнул он, чеканя каждое слово, и прекратил связь. Влад чувствовал, что начинает дрожать, тело охватывает озноб, а грудь сковывает острыми металлическими тисками.       Только не Литвина.       Только бы она была не там.       Он старался вести себя невозмутимо, словно ничего не случилось, словно никакой Саши нет в тех горящих кварталах, где здания взрывают одно за другим. Вёл себя так, будто она выходила на связь, но чувствовал, что начинает дрожать. Это же Литвина, с ней постоянно случается что-то, она не может не отвечать просто так, потому что занята. У неё проблемы. Она может быть там. Её давно могли схватить, убить, она может лежать под завалами или задыхаться от ядовитых паров возле склада химии. Может быть ранена, умирать от кровопотери, или тратить последние патроны в той перестрелке, отголоски которой он сейчас слышал.       Он холодел. В груди снова ныло, сердце очень тяжело стучало, ему становилось плохо, потому что он шестым чувством знал, что Саша там.       Снова его вызывали, Влад молился, чтобы это была Литвина, но он услышал взволнованный голос Авериной.       — Партизаны это, — сказала она.       — Литвина там, — сказал он сам себе почти неслышно. Рита переспросила, что он сказал, но Рутаков не ответил, только сказал: — Я выезжаю туда.       — Может, подождать ещё? У неё может быть не в порядке рация, — неуверенно сказала Рита, хотя знала, что врёт сама себе. Литвина знает, как они переживают за неё, и сама переживает за них, она бы вышла на связь уже давно. Или пришла бы на пункт сбора, где сейчас стояла Рита.       У неё точно проблемы.       — Какое «подождать»? — огрызнулся Влад, смотря, как полыхает ужасный пожар. Дышать становилось противно, в горле першило от химии. Голубое небо медленно застилали облака дыма и пепла. Загорелся склад пиротехники, оттуда один за другим стали раздаваться оглушительные хлопки и взрывы.       Он оборвал связь и скорее пошёл на выход из здания. Плевать, если его за провал задания понизят, уволят, накажут. С Сашей что-то случилось, он чувствовал.       Рутаков, без проблем покинув здание, запрыгнул в машину и, заведя её, стал выезжать с территории бизнес-центра.       — Смитт, приём, — вызывал он её раз за разом. — Смитт, приём. Ответь.       Он психовал с каждой секундой всё больше, потому что ответом было гробовое молчание. Горло сжимало тисками, Владу казалось, что его душат, как тогда, когда он угробил друзей своим приказом, как тогда, когда его пытали американцы. Он с трудом дышал и, давя на педаль газа, нёсся в сторону горевших кварталов.       — Смитт…       Молчание.       ***       Круг смыкался. Все улицы, по которым можно было сбежать отсюда, перекрыли вооружённые партизаны, наставившие на неё дула оружий. Дышать становилось нечем, дым был токсичный и ядовитый, Саша закашливалась и чувствовала, как дерёт горло.       — Стойте! — выкрикнула она на русском, когда увидела, что один мужчина готовится стрелять в неё. Она опустила оружие и подняла руки. — Я своя!       Мужчина с винтовкой смешался, смотря на брюнетку непроницаемым взглядом. Он не знал, врёт она или нет. И английская, и русская речь была совершенно чистая и без акцента. Внешность у неё была и русская, и европейская одновременно. Но форма американская.       — Не стреляйте! — попросила она и снова закашляла. У партизан-то были приготовлены противогазы, а она чувствовала, что дольше десяти минут не протянет, если будет дышать этой дрянью.       Кто-то открыл огонь, пуля врезалась в асфальт возле Сашиной ноги. Она, взвизгнув, отскочила на шаг и посмотрела, откуда стреляли. Это были американцы, засевшие на третьем этаже полуразрушенного дома. Они стреляли из окон квартиры, целясь в партизан и группу Саши.       Она себя выдала. Хотела спасти шкуру, а в итоге выдала себя с головой.       Литвина, сцепившись в оружие, рванула в сторону укрытий. Лёгкие будто отказывали на ходу, она с трудом переводила дыхание и безостановочно кашляла.       Все стали стрелять друг в друга. В Литвину и троих подчинённых стреляли все: и партизаны, и американцы, потому что они не могли понять, на чьей они стороне и русские ли.       Саша бежала впереди всех, подгоняя остальных, к пятиэтажке с разбитыми окнами, в которые можно пролезть. Дом казался не слишком устойчивым, но больше укрытия не было: всё остальное заняли враги и партизаны, ведшие перекрёстный огонь.       Она залезла в окно и спряталась за стеной, но испугалась, что из подчинённых только один забрался в здание следом за ней. Она осторожно выглянула и, несколько раз выстрелив, заметила на дороге два тела с простреленной грудью.       Она переглянулась с солдатом, понимая, что ситуация тяжёлая. Их двое, партизан и американцев в разы больше.       Литвина снова закашляла. Вряд ли пары были действительно ядовитые, но дышать становилось сложно, драло горло, раскалывалась голова. Знать бы, чем она хоть дышит, потому что определить она не могла.       Их обнаружили быстро, стали стрелять по окну, в котором они сидели. Саша, прижимаясь к стене, под окнами поползла в сторону выхода из здания. Он был недалеко, но было нужно перебежать к противоположной стене.       Саша сидела и считала секунды. Сейчас они отстреляются, а пока будут перезаряжаться, она перебежит.       Но солдат рванул вперёд неё и уже через несколько мгновений оказался в дверном проходе, а следом и за стеной, подзывая за собой брюнетку. Саша, выдохнув, побежала к двери, за которой был спасительный ход из западни.       Пуля попала в икру, и Саша, вскрикнув, упала на пол, чувствуя, как пуля застряла в ноге. Солдат, увидев, что Литвина ранена, на миг высунулся, схватил её за руки и потащил на себя, утаскивая за поворот, чтобы пули не могли их достать.       — А-ай, — завыла Саша, отлепляя от окровавленной ноги мокрую штанину и смотря на рану. Она кашляла, глаза застилали слёзы от гадкого дыма. Саша с трудом увидела отверстие от крохотной пули, застрявшей глубоко в ноге. При каждом шевелении она напоминала о себе ужасной болью. Бежать дальше Саша не могла.       — Можете идти? — спросил солдат, смотря на ногу. Кровь шла медленно, но от каждого движения рана сильнее кровоточила.       — Нет, — замотала головой Саша и, стерев слёзы, прижалась к стене. По улице шла кучка партизан. Саша, сжав челюсти, чтобы не скулить, прицелилась. Стрелять по своим она не думала, но они от кого-то убегали, и это должны быть американцы. Больше некому.       — Рация есть? — спросила Литвина. Солдат закачал головой, и Саша страдальчески простонала. Рации нет, связи нет, даже ногу перевязать нечем. Может, её пропажу уже заметили?       — Сломана.       — Твою мать, — ругалась Саша, потому что рана всё больше болела и отвлекала от боя и стрельбы. Кровь всё текла и текла, оставляя под ногой красные следы.       По ним снова стали стрелять. Солдат перекинул Сашину руку через шею и помог ей спрятаться за угол. Партизаны их обнаружили, и никакие крики на русском не помогали и не могли их остановить. Но не стрелять же по своим?       Саша стреляла по американцам. Все стреляли друг по другу, не разбираясь. Литвина убила троих вражеских солдат, но в ужасе обнаружила, что патронов остаётся мало.       Она откинула в сторону пистолет и взяла винтовку.       На дорогу возле них что-то с тихим стуком упало, и солдат вскрикнул:       — Беги!       Он судорожно стал подхватывать Сашу и тащить её в сторону, но взрыв раздался раньше. Литвина, пытавшаяся убежать, от взрывной волны рухнула на асфальт и кубарем пролетела десяток метров, ободрав всю кожу.       Она с трудом разлепила глаза. В ушах стоял оглушительный звон, она не слышала даже стрельбы. Раскалывалась от хлопка и дыма голова. Над головой было ясное голубое небо, столбы угольного дыма, но все это смешивалась в большое разноцветное пятно. Голова раскалывалась надвое. Кровь пульсировала в затылке, от дыма Саша только кашляла, отчего голова болела ещё сильнее.       Литвина попыталась встать, но не было сил. Ломило тело, кружилась голова. Содранные локти щипало, окровавленная нога пульсировала и болела, отдавала болью по всему телу. В плече, на котором до сих пор затягивался старый шрам, застрял осколок.       Саша попыталась поднять руку, чтобы вынуть из плеча осколок, но руку крупно колотило, пальцы дрожали. Рука не слушалась. Она не могла подняться.       С большим трудом она повернула голову, ища на земле винтовку. Она валялась шагах в двадцати от неё, и дотянуться до неё не выходило.       Через несколько секунд она почувствовала, как её под мышками поднимает подчинённый, но сквозь звон в ушах услышала жуткий грохот. Тень от пятиэтажки понемногу стала сползать на неё — дом падал. Рухнули перекрытия, здание рухнуло, как карточный домик. Подчинённый, мгновение поколебавшись, отпустил Сашу и рванул в сторону, но далеко не убежал.       Литвина вскрикнула, когда её уронили. Боль прошлась по телу, она зажмурилась.       Тяжёлый обломок стены задавил ногу чуть выше колена, и Саша закричала. Её завалило обломками пятиэтажки, груды балок и плиты стен закрыли собой закопчённое небо. Острая металлическая балка вонзилась в землю в сантиметрах от её раненного плеча, ногу прижало к земле многокилограммовым обломком.       — Помогите! — крикнула Саша, но голоса не раздалось, только тихий хрип. В прошлом крике она сорвала голос.       Вокруг была непроглядная темнота, только в полутора метрах над ней виднелась крохотная щёлка, из которой лился солнечный свет. Саша кашляла, задыхаясь от пыли и ядовитого запаха, звала на помощь. Стучала ледяными кулаками по плите, глупо пытаясь вытащить ногу, дёргалась, карабкалась. Она чувствовала, как зажатая нога истекает кровью из пулевой раны. Саша хрипло визжала, зовя на помощь, потому что понимала: сама она в жизни отсюда не выберется.       — Помогите кто-нибудь! — уже тише сказала она. Литвина всё сильнее била по стене, плача и отбивая до синяков руки.       Нет связи. Нет голоса. Нет никого рядом.       Она повернула голову и в ужасе вскрикнула. В метре от неё, почти в кромешной темноте, Саша увидела окровавленную раздавленную руку, видимо, своего подчинённого. Она не двигалась, не шевелилась, солдат не кричал, потому что слышала она только стрельбу и грохот на улице.       Холодок прошёлся по спине, и Саша, стерев слёзы, ещё упорнее продолжила бить проклятый обломок.       И тут она осознала одну вещь: если она вытащит ногу, она не сможет встать. Здесь слишком тесно, она даже не сядет. Ей даже не пошевелиться толком.       Литвина перестала в истерике колотить плиту и рухнула на землю, ударившись головой об плиту. Холодные слёзы стекали в уши, а взгляда было не оторвать от сломанной и расплющенной руки в метре от неё. Господи, а ведь он уже мёртв…       Саша плакала и смотрела на крохотную щель, которую видела в полутора метрах над собой. Там была спасительная улица.       А здесь было звеняще тихо. После взрыва Саша почти ничего не слышала, слух возвращался очень медленно, и от гробовой тишины вокруг она ещё больше боялась и тряслась. Все болело, дрожало, трясло.       — Я умру, — осознала она. Сказала это вслух, но легче не стало. Она же умрёт здесь, закопанная под обломками. Медленно задохнётся, или истечёт кровью, или умрёт от жажды. А может, эта плита от следующего взрыва сдвинется с места, и её расплющит, как сержанта…       ***       Медленно опускалась ночь. Саша не знала, сколько уже лежит здесь.       Стремительно холодало, наступала октябрьская ночь, первые заморозки. Отвратительная вонь, от которой Саша надрывала горло в кашле, забилась во все щели, дышать становилось нечем. Литвина постепенно переставала чувствовать ногу, да и всё тело тоже. Изредка болели раны, изредка она вздрагивала от холода.       Саша уже не плакала, потому что поняла, что её никто не спасёт, она не спасётся сама. Эту плиту не поднять, она слишком тяжёлая. Здесь даже негде пошевелиться, нечего вдохнуть, весь воздух отравлен.       Брюнетка снова закашляла. Голоса не было, он сорвался от крика и кашля.       — Помогите, — почти неслышно шелестела она, хотя знала, что ей никто не поможет. Слабо пихнула плиту на ноге. Снаружи никого не было, стрельба прекратилась много часов назад. На улице темнело.       Она стремительно слабела. Плакала от осознания, что она медленно умирает. Она ведь не хотела этого. Она хотела вернуться с задания, доложить обо всём Ходареву, снова увидеться с Рутаковым, поцеловать его, обнять, устроить бедное военное свидание… А она лежит, прибитая к земле, как гвоздями, задыхается и мучительно истекает кровью.       Страшно умирать.       Саша взглянула на мертвую руку сержанта и тихо ему позавидовала. Он уже отмучился, не страдал долго.       Рация неожиданно издала тихий треск, и брюнетка повернулась на звук. Под рукой сержанта лежала рация, измазанная кровью, и тихо трещала, будто кто-то пытался с ней связаться.       Саша потянулась к рации, собрав силы, стремительно её покидавшие. Не смогла дотянуться, проклятая рация лежала слишком далеко. Ногу задавило.       — Я сдаюсь, — снова заплакала она, поднимая глаза и смотря на щель между плит. Она была не в силах даже сесть, дышала с трудом, раздаваясь громким кашлем.       Нет сил, нет голоса. Холодно до дрожи. До поверхности грёбанных полтора метра, она видела эту светлую полоску света наверху, но не могла даже закричать.       Господи, мамочка… Как страшно…       Глаза стали слипаться, мысли — путаться. Язык не слушался, губы шевелились в такт спутанным мыслям. Она не чувствовала тела, холода. Нос не различал химической дряни в воздухе. Уши не слышали, как Саша делает последние надрывистые вздохи и плачет.       Она боялась закрывать глаза, но ничего не могла поделать. Картинка размылась, а следом исчезла за чёрной пеленой.       Под грудой обломков лежала хрупкая, не дождавшаяся помощи Саша Литвина, которая меньше всего в этой жизни хотела умирать так: в глухом одиночестве, без Влада рядом, с ощущением животного страха и медленно слабеющим телом. В гробу из бетонных плит.