Мёртвое сердце

      — Стреляй! — скомандовал Влад, и двадцать солдат выстрелили разом, ранив и убив человек семнадцать вражеских солдат. Американцы, кое-как подобрав раненных, поспешили скрыться за углом здания, чтобы скрыться от огня.       Литвина, взглянув на соседнюю разрушенную улицу, заметила кучку американцев, целившихся в них из-за угла, и подала знак Владу. Тот вовремя дал знак всем пригнуться. Пули засвистели над головами, пролетая в сантиметрах над макушками, и попадали на пол комнаты, врезавшись в стену, или пробили деревянные двери.       Саша и Влад высунулись в окно и с нескольких выстрелов убили двоих стрелков.       Литвина чувствовала, что сегодня с места уже не встанет. Она смертельно устала, ноги были ватные и гудели. Есть хотелось так, что хоть древесную кору жуй. Еды было не достать, благо, хоть вода была в достатке.       Это был девятый день боёв за Владивосток. Все были в полном изнеможении и ждали хоть какого-то перекоса в равном бою. Судя по новостям и слухам, бродившим среди солдат, у врагов даже потери солдат и танков одинаковые.       Стены картонной многоэтажки снова завибрировали, задребезжали те окна, которые ещё не разбились. Неподалёку, на площади, снова крестились в бою несколько танков. Стоял ужасный грохот от перестрелок, залпов орудий, перестрелок. Саша, когда удавалось, зажимала уши и отвлекала себя разговорами под нос, чтобы не сойти с ума или не оглохнуть. Они были в центре города, куда только добирались первые российские солдаты.       — Терпи, — сказал строго Влад и спрятался за стену, стирая со лба пот. На улице надвигался ноябрь, вот-вот засыплет первый снег, и погода была соответствующая. В бою было ужасно жарко, солдаты обливались потом, но стоило им отойти от согревающего пекла, как их распалённые тела начинали мёрзнуть в поздние октябрьские девять градусов. Вот и Влад начинал мёрзнуть: они уже часа три сидели в этой комнате и стреляли по тем, кто был внизу.       — Если поможет, то мы или выиграем войну, или в ближайшее время сдохнем, — сказал тихо Рутаков и мрачно ухмыльнулся. — Так что недолго осталось. Терпите.       Солдаты согласно покивали. Рядовой предложил Рутакову сменить позицию, потому что нельзя столько сидеть в одном месте. Влад, подумав, покивал, и все стали подниматься.       Позицию сменили, и бои продолжались до самого позднего вечера, когда в темноте ничего нельзя было толком разглядеть. Звуки орудий стали стихать, танки уже не громыхали на широких проспектах, не летала авиация. Всё словно замерло: солдаты были измотаны боями. Ночью наступало негласное перемирие, во время которого все спали и ели, если, конечно, было, что есть.       Тогда группа спустилась в подвал и забаррикадировалась. Из подвала был запасной выход на улицу, поэтому они не боялись, что их закроют в ловушке.       — Отдыхаем до рассвета, — сказал Влад и, побросав оружие с остатками патронов в нём, рухнул на пол где-то в углу. Он ненадолго зажёг фонарик, чтобы все устроились, и отключил его, когда рядом с ним без сил рухнула Саша. — Первый дежурит Куркин, потом Шолохов. Смены по два часа.       Двое согласно кивнули, рядовой Куркин с винтовкой устроился у двери, чтобы поднять тревогу, если кто-то будет к ним спускаться.       — Как твоя рука? — спросил Влад и потрогал бинты на руке брюнетки. Бинты были старые, застиранные и грязные, но у Рутакова не было им смены. Врачей и вовсе не сыщешь.       — Нормально, — ответила она и зябко сжалась. В подвале было даже холоднее, чем на улице. Влад снял с себя тёплую куртку и накинул её на Сашу. Та сначала заворчала, попыталась вернуть куртку, говоря, что не фарфоровая, потерпит. Но из-за настойчивости Рутакова сдалась и закуталась в куртку. — Я устала.       — Спи, — сказал он и, чтобы хоть как-то погреться, посадил Сашу к себе на колени и крепко обнял.       — Я не могу, — прошептала она. — Не могу спать.       Влад её понимал. Сам такой. Поэтому он молча погладил её по запылённой голове и вздохнул. В тишине подвала говорили только они. Остальные старались поспать как можно дольше, засыпая под далёкие звуки стрельбы. Скоро стихнут и они, и в городе на несколько часов повиснет полная тишина.       Влад почувствовал, как вибрирует рация, и прежде, чем она раздалась сигналом, майор вышел на связь. Это был Никита.       — Ну что? — спросил он нетерпеливо и устало. — Нашли?       — Нет, — ответил Влад. — Ты будто с неба не видишь, что внизу за пекло.       — В воздухе тоже не курорт, Влад, — ответил блондин сухо. — Наверное, Аверина в лагере для пленных.       Литвина уткнулась ледяным носом в горячую шею Влада, тихо подслушивая их разговор. Они не могли найти Риту уже девятые сутки. На местах, где она выходила на связь в последние разы, её не было. Их подчинённые или товарищи, которых попросили поискать Аверину при случае, тоже отмалчивались. Но не могла же она раствориться в воздухе, так ведь? Значит, где-то она есть. Это успокаивало напряжённые нервы.       — Будем искать дальше, — сказал Влад. Он даже через километры между ними чувствовал отчаяние и страх брата, его волнение и злобу на себя, потому что он беспомощен.       — Хорошо.       Связь оборвалась, и Влад безвольно уронил руку с рацией на пол. Тяжело вздохнул.       Когда это уже закончится? Сколько ему ещё терпеть это вечное ожидание конца, голод, страх? Разве с него недостаточно было в тот раз семь лет назад?       — Голодная? — спросил Влад, крепче прижимая её к себе и грея её холодные руки в своих, более тёплых. Саша покивала, а Рутаков задумался, откуда можно достать еду. По идее, её должны где-то давать, но Рутаков со своими солдатами ушли вперёд остальных, эта территория почти всецело американская, здесь их никто не покормит. Может, вернуться к своим?       Влад помотал головой. Если сейчас все так развернутся, можно распрощаться с победой.       — Спи, — он чуть пригладил её по голове и, сжавшись, прикрыл глаза сам. Нужно спать. Чем бодрее он будет завтра, тем меньше шансов, что он умрёт.       ***       — Что там? — спросил Рутаков, когда подполз к рядовому. Тот выглядывал из-за угла и в прицел искал врага. Один, второй, третий…       — Всё плохо, товарищ майор, — ответил рядовой и от греха подальше отполз глубже в тупик. — На нас нацелены девять винтовок. Выйдем — прибьют.       — Твою мать, — выругался тихо Влад и взглянул на Сашу, стоявшую рядом с ним. Ряды быстро редели, но, судя по слухам, наши войска уже подбираются к ним, понемногу отбивая дом за домом, улицу за улицей. — Наших нет?       Рядовой удручённо замотал головой. Рутаков начинал нервничать: они попали в западню. Пытались отделаться от одного хвоста, а поймали целых три. Теперь их загнали в тупик и ждут, пока они выйдут либо на расстрел, либо с поднятыми руками.       Влад уже не знал, что делать. Он зверски устал, голова не соображала от сна по три часа в день, от круглосуточной стрельбы, взрывов. Город превращался в развалины, целых высоток по пальцам пересчитать. Ряды редели: из двадцати человек, бывших три дня назад, осталось четырнадцать.       Влад вздохнул, и изо рта повалил пар. Что делать? Что ему делать? Как спасти как можно больше людей? Хотя бы Сашу?       — Мы можем заманить их сюда, — предложил кто-то. Тупик был странный, буквой «Г», то есть в тупике был небольшой поворот, где можно спрятаться с оружием и, заманив врага, убить его.       — Вряд ли они такие идиоты, что на это клюнут, — огрызнулся Влад.       — Нужно сдаваться, — сказала уверенно Саша и поправился ремень от винтовки, висевший на худом плече. — Иначе нас убьют.       — Ха, сдаться этим?..       — Тихо, — гаркнул Влад. — Закрыли все рты.       Что делать? Как спастись?..       Сдаться. Саша права. Больше нет выхода. Через некоторое время врагу надоест сидеть и ждать, они пойдут сюда и расстреляют их, приперев к стенке.       Влад скинул на дорогу винтовку. Литвина взглянула на него с пониманием, остальные — с возмущением. Никто не хотел сдаваться американцам, потому что никто не знал, что делают с пленными. А может, их и вовсе щадить не станут. Сделают несколько выстрелов и всё.       — У нас нет выхода, — сказал Рутаков в ответ на укоризненные взгляды. Он медленно побрёл к повороту, готовясь поднимать руки и сдаваться. Он шёл медленно, потому что не хотел выходить. Он помнил, как его взяли в плен в прошлую войну, как пытали. Так может, всё повторится? Вытерпит он это?       Он мотнул головой. Главное, чтобы этого не делали с Сашей. Она ничего не знает, никаких тайн и планов. Она пуста и чиста, они должны это понять и не трогать её. Хотя бы её.       Рутаков медленно вышел из-за угла, поднимая руки. Он закрыл глаза, ожидая выстрелов, но их не прозвучало. Тогда он открыл глаза. Винтовки были по-прежнему нацелены на него, но к нему шло двое солдат, вооружённых до зубов.       — Оружие всё на землю, — приказали Владу. Следом вышла Саша и ещё несколько человек. Рутаков перебрался ближе к брюнетке, прикрывая её собой на всякий случай, и потряс пустыми руками, мол, я чист.       — Нет оружия, — сказал он на английском.       — По одному вперёд выходите.       Влад досадливо прикусил язык. На ловушку американцы не клюнули, конечно. Не глупцы, тоже кое-что понимают.       Влад вышел первый. Осмотрев его, чтобы не было оружия, его отвели подальше от остальных. Приставили к голове оружие, чтобы не дёргался. Майор и не рыпался, чтобы не вредить ни себе, ни остальным. Он не хотел сдаваться, унижаться, выпрашивая, чтобы хотя бы Литвину не трогали, но выхода не было. Он хотел выжить, а не умереть из-за тупой гордости.       Он быстро смекнул, по какому принципу их разделяли на две группы. Тех, кто младше званием и вряд ли мог пригодиться, отправляли в одну кучу, а к Рутакову приставили рядом только другого майора.       Очередь дошла до Саши, и Влад замер. Американец окидывал её презрительным взглядом и думал, куда же её отправить.       — Что с нами будут делать? — спросил Влад, не отрывая взгляда от Саши.       — Молчи, — сказал солдат у него за спиной и ткнул дулом пистолета в спину. Влад на миг прикрыл глаза, думая, что выстрелят, но обошлось. Просто пригрозили.       Американец кивнул налево, и Сашу отправили в другую группу пленных. Рутаков не знал, что хуже: чтобы их разделили или оставили вместе. Вдруг ту группу сейчас убьют? Или, наоборот, отправят к другим пленным? Может, это группу Рутакова сейчас поведут на допросы? Тогда Саша спасена.       Он сглотнул. Нет, лучше бы она была с ним. Он хотя бы знал, как она, что с ней будут делать.       Литвина встала к группе и с немым ужасом в глазах посмотрела на Влада, который выглядел так, словно готов был сорваться с места.       — Развернулись все, — приказал американец. Саша побелела, заметив, что несколько солдат подняли оружие. Она начинала дрожать, понимая, что они собираются стрелять. — Развернулись!       Литвина, сглотнув, очень медленно повернулась, долго цепляясь взглядом за Влада, словно умоляя о помощи. Глаза Рутакова выражали полнейший ужас, страх за Сашу, которую солдат разворачивал спиной к оружию.       — Стойте! — крикнул Влад по-английски, вырываясь из хвата американца и дёргаясь. — Стойте, не стреляйте!       Старший по званию среди американцев обернулся, вздохнув, к бледному майору и вопросительно кивнул.       — Не убивайте их, — попросил Влад. Американец, прыснув и криво ухмыльнувшись, отвернулся и прицелился. — Хотя бы её!       Литвина дрожала и жмурила глаза, сжимала руки в кулаки, чтобы не растерять остатки силы и не разрыдаться. Она слышала, как щёлкает оружие в руках врагов. Ледяной ветер завывал в ушах, и сквозь него Саша едва слышала уговоры Влада не стрелять.       — Хотя бы девчонку, — взмолился Влад, закрыв глаза на гордость и то, что уже готов в ногах у этой гниды ползать, чтобы она оставила Сашу живой. — Не надо!       Он почти вырвался, но на него наставили дула несколько солдат, ещё один приставил пистолет между лопаток.       Саша прикусила губу и зажмурилась снова, смаргивая слёзы. Она чувствовала, что это последние её секунды, и почему-то думала, что будут делать с Владом. С ней уже всё понятно.       Рутаков, увидев, что они готовы стрелять, закричал, чтобы они остановились, но прозвучали выстрелы. Влад зажмурился и опустил голову. Ещё несколько секунд раздавалась стрельба. Рутаков медленно оседал на землю, чувствуя, как болезненно сжимается сердце, как колет в груди, как сердце бешено бьётся об рёбра. Горло сдавливало тисками, будто его душили.       Литвина завизжала, когда на неё сзади кто-то упал, и отскочила на несколько шагов вперёд, потянулась к ножу в ботинке.       Упал американец. По его форме медленно расплывалось пятно крови.       Рутаков, услышав Сашин крик через несколько секунд после выстрелов, поднял голову и открыл глаза. Брюнетка стояла, напуганная до смерти, и оглядывалась, ища стрелков, которые убили американских солдат.       — Идите отсюда! — услышали они крики откуда-то из здания напротив и увидели в разбитом окне несколько фигур.       Литвина сглотнула, понимая, что чуть не лишилась жизни, что от смерти её отделяли считанные доли секунды и вот та кучка солдат, вовремя сделавших выстрел.       Рутаков, поняв, что свободен, рванул с места с Саше и на миг стиснул её в объятиях, проверил, цела ли она. Литвина стояла белая от страха и почти ни на что не реагировала: ни на ледяные прикосновения Влада, ни на солдат, побежавших в тупик за оружием, ни на окровавленные трупы на промёрзшей дороге.       Её только что чуть не расстреляли, как животину на скотобойне…       — Пошли, Саш, — окликнул её Влад и потащил к ближайшему укрытию, догоняя остальных солдат. Она цела.       ***       Город отбили окончательно к середине декабря, когда руины Владивостока уже засыпало снежными сугробами.       Американцев окружили со всех сторон в начале ноября, когда начались мощные бои в море. Корабли погружались на дно один за другим, наши старались разбить американский флот, потому что он из причалов атаковал войска в городе и убивал солдат.       Владивосток превратился в развалины, где уцелели лишь отдельные улицы или дома, возвышавшиеся среди развалин, груд искорёженного металла, раньше бывшего танком или самолётом. Весь ноябрь и половину декабря Владивосток был полем большой битвы, где сталкивались друг против друга многотысячные армии соперников. За тем, как российские войска одерживали одну маленькую победу за другой и приближали окончательную победу, следил весь мир. Город взлетал на воздух, задыхался от гари и копоти, изнывал под бомбами и был завален убитыми, среди которые живые бродили, как призраки, сражаясь из последних сил, на последних патронах.       Это был самый долгий и кровопролитный бой за всю войну. В ноябре шли последние бои на севере Дальнего Востока, где американцев, занятых Владивостоком, легко прогнали. Следом подкрепление отправили в разрушенный город, и изгнание врага пошло быстрее.       За всю войну в одном Владивостоке погибло шестьсот десять тысяч человек с обеих сторон, ещё сто тридцать тысяч — раненные, инвалиды и калеки. Общие потери ещё не подсчитали.       Российские войска, прогнав из Владивостока последних американцев, перешли в контрнаступление, на территорию Штатов, но многих солдат туда не повезли. Все знали, что в ближайшее время Америка подаст прошение о мире, потому что ей не нужен проигрыш и разрушенные города, новые жертвы.       Часть солдат осталась во Владивостоке или окрестностях, поселившись в пустующих домах и квартирах. Руководство ещё держало войска в боевой готовности на случай чего, разъезжаться пока никому не давали, а те, кому удалось получить разрешение уехать, не всегда имели возможность. Транспорт почти не ходил.       Саша, Влад и Никита остались во Владивостоке, потому что на соседний континент ехали, в основном, простые солдаты и руководство. Они нашли какую-то просторную квартиру в одном из уцелевших домов и поселились там на время до подписания мира.       Аверину так и не нашли. Где бы они ни искали её во время боёв, в какие дебри города бы не заходили, нигде не было Риты: ни её самой, ни её тела. Она будто растворилась в воздухе, о ней ничего не было слышно, официально она считалась пропавшей без вести. Куда бы они ни слали письма, везде им либо не отвечали, либо писали, что ничего не знают.       Рита пропала. От неё ничего не было почти два месяца. Все постепенно осознавали, что это не просто так. Она мертва, иначе давно бы вышла на связь. Они это понимали. Аверина мертва.       ***       — Российские войска высадились на Аляске, — вещала диктор новостей, считывая последние новости с бумаг. — Сообщается, что обсуждается дата встречи лидеров России и Штатов для подписания мира…       Влад переключил канал.       — Против европейских стран, устраивавших авианалёты на западную территорию России, будут применены надлежащие карательные меры, — говорил уже другой диктор.       Новости. Одни новости. Какой канал ни включи — везде новости, одни и те же слова, цифры. Шестьсот десять тысяч убитых во Владивостоке, столько-то раненных, сколько-то разрушенных городов, столько-то сёл стёрто с лица земли, столько-то километров разрушенных дорог, проблемы со связью и транспортом, с работой предприятий… На некоторых каналах радостные лица. В Москве уже готовятся праздновать окончание войны, только вот праздновать никто не хотел.       Рутаков со вздохом выключил телевизор и откинулся на спинку скрипящего дивана. Не верилось, что война наконец окончилась. Ещё две недели назад он ходил по разбитым дорогам, стреляя по врагу и чудом спасая свою жизнь. Как машина для убийств, он бездумно стрелял, убивал, пачкал кровью руки, разноображивал сюжеты обострившихся ночных кошмаров. Бегал по улицам, перепачканным кровью и развалинами домов. Голодал, мёрз от холода, прятался от смерти, ходившей по пятам за ним.       А теперь он сидел в этой гробовой тишине, на жёстком диване, смотрел пыльный телевизор и не делал ничего. Впервые за несколько месяцев он был сыт: еду и грузы уже везли во Владивосток, а вот мирные люди пока боялись возвращаться в дома, если они и уцелели.       Поразительный и ужасный контраст.       Столько месяцев терпеть эти ужасы и лишения, убивать людей по чьему-то приказу, как робот, разрушать города и жизни людей, чтобы сейчас сидеть на диване и думать над тем, как же глупо это всё. За что люди погибали? За одиннадцать месяцев бестолковой войны, появившейся из-за желания превосходства, из-за идеологии, глупых скандалов, может, территорий? За что эти сотни тысяч человек убиты? За что Лёша Дианов умер, за что братья Савицкие убиты?       — Вы не знаете? — услышал он взволнованный голос из кухни, где Саша снова по телефону обзванивала все службы, где хоть что-то могут знать о Рите. — Понятно, спасибо. Извините за беспокойство.       Влад услышал тихие всхлипывания, удушливые такие. Саша опять не хотела, чтобы он слышал или видел её плач, но Рутаков поднялся с дивана и пошёл к ней на тёмную кухню. Это была квартирка в советском духе, видимо, жили здесь люди пожилые, но выбора не было: здесь целы окна, а солдаты ничего не разгромили.       Влад бесшумно подошёл к Саше. Она плакала, положив голову на стол и спрятав лицо в руках, и вытирала слёзы рукавом тёплой кофты. Теперь обычные вещи выглядели непривычными до рези в глазах, он даже забыл, что Саша когда-то носила обычные кофточки и штаны.       Он присел на корточки рядом и положил руку ей на плечо. Влад чувствовал себя беспомощным, потому что не знал, как успокоить Сашу, как поддержать, потому что он не умел этого делать, ему полжизни некого было поддерживать. Ещё больше он боялся трогать Никиту.       — Опять туда звонила? — тихо спросил он и поправил её волосы, которые она в кой-то веке отмыла и расчесала. Он уже забыл, какие красивые и мягкие у неё волосы, как они вьются, когда длинные.       — Они ничего не выяснили, — прошелестела Саша и снова стёрла слёзы рукавом кофты. — Господи, почему нельзя уже сказать, жива она или убита.       Влад её понимал. Неопределённость — худшая пытка в мире. Если ты знаешь, что человек мёртв, ты принимаешь это с болью, но уже не колеблешься, знаешь, что человека нет, и учишься жить без него. А эта неопределённость вселяет надежду, которая больно терзает.       — Я поезжу на неделе по пригородным больницам, может, в города к северу отсюда смотаюсь, — сказал Влад. — Если найду машину…       Литвина оторвала голову от стола и, стерев слёзы, поправила волосы. Подумала с минуту, несколько раз глубоко вздохнула, чтобы прийти в чувство.       — Я ещё кое-куда схожу, — сказала она и встала из-за стола. Взяла себя в руки и шмыгнула носом, сморгнула последние слёзы. — Нельзя сидеть без дела и мучиться.       — Мне пройтись с тобой? — предложил он, медленно притягивая к себе и обнимая. Саша обняла его в ответ и, оставив слабый поцелуй на щеке, вылезла из его объятий. Она знала, что от его жалости снова расплачется, поэтому лучше уйти сейчас.       — Я одна, — сказала она.       Это было странное чувство. Впервые за месяцы войны он отпускал её куда-то одну без животного страха за её жизнь, без опаски, что с ней что-то случится.       В коридоре Влад помог Саше одеться в какую-то куртку, которую откопали в шкафу, закрыл за брюнеткой дверь и снова ушёл в гостиную. Ему хотелось домой, он уже отправил руководству письмо, чтобы его, Сашу и Никиту отпустили в Москву насовсем. Невыносимо сидеть в молчащем городе, выходить на разрушенные пустые улицы, где до сих пор местами можно было найти труп или оружие. Так недалеко и с ума сойти.       ***       К полуночи раздался звонок в дверь. Влад знал, что это Никита, потому что Литвина звонила минут десять назад с другого конца города. У Рутакова появился новый глупый страх — он боялся звонить, потому что боялся не услышать ответа.       Влад встал и пошёл открывать дверь. Замком теперь служила толстая палка от швабры, своего рода засов.       Никита ввалился в квартиру пьяный. Влад понятия не имел, где брат доставал алкоголь, и сомневался в его качестве, но блондин уже не в первый раз приходил в квартиру в таком полумёртвом состоянии.       — Никит, — позвал Влад, но брат, как-то злобно стащив ботинки, только волком посмотрел на Рутакова и закрылся в своей комнате. Как всегда.       Две недели прошло с последних боёв, и все эти две недели Никита бухал, закрывался ото всех и ни с кем не хотел разговаривать. Он носил только чёрные вещи, больше не улыбался, не смеялся. Несколько раз плакал. Пил. Глаза стали абсолютно мёртвыми, Никита плевать хотел, что будет дальше, умрёт он или будет жить, умрёт кто-то из близких или нет. Его уже ничто не волновало, кроме убитой Риты. Для Влада было дико на него смотреть. Всю его жизнь он улыбался, шутил, смеялся, радовался каждому пустяку, встречал проблемы с твёрдой уверенностью, что преодолеет их. Даже его светлая внешность, белокурые волосы, смешные детские веснушки говорили, что человек он другой.       А теперь он будто умер. Таким был Влад после первой своей войны.       Рутаков постучал к нему в комнату, прислушался. Ни звука.       — Никит, открой, пожалуйста, — попросил он тихо.       — Смысл? — огрызнулся вяло Никита. — Мне ни твоя, ни чья-либо поддержка не нужна, от неё только хуже.       — Открой.       Молчание длилось несколько минут, которые Влад стоял под дверью и терпеливо ждал ответа брата. Никиту это выбешивало, он хотел быть один, а не выслушивать бесполезные нотации от брата.       — Да катись ты отсюда! — неожиданно рявкнул блондин и швырнул в дверь книгой. Влад шарахнулся. — Я тебя просил глаз с неё не спускать! Защитник, блять, нашёлся! Брат, называется! Проваливай к своей Литвиной и не трогай меня больше, ублюдок неблагодарный!       В дверь прилетела увесистая статуэтка.       Влад сжал губы и сглотнул ком в горле. Умом он понимал, что в брате говорит боль, обида и скорбь, что он не считает его такой мразью, какой уже несколько недель называет. Но Рутаков чувствовал, что он всё же виноват, что обещания он не сдержал, что Никита в чём-то прав, втаптывая его в грязь и ненавидя. Больно было слышать этот ор и проклятия.       — Прости, — с трудом сказал Влад.       — Да нахер мне твои извинения? — огрызнулся Никита. — Риту мне вернёшь — приходи. А пока отвали.       — Так нельзя, — продолжал Влад, стараясь совладать с собой и со злобой, с виной. — Я понимаю, как тебе плохо, как никто другой, но… Всё когда-нибудь наладится. Скоро домой поедем, и…       Неожиданно дверь распахнулась, высунулся Никита, красный от злобы и разрываемый ненавистью. Он до белых костяшек стискивал в пальцах дверь и дверную раму. Взгляд был полон лютой ненависти.       — Да нахера мне домой ехать, если её там не будет?! — рявкнул он Владу в лицо и пихнул его в грудь, отталкивая от двери. — Что у меня наладиться теперь может, что?! Я всё потерял, Влад, у меня ничего нет! Неужели ты не понимаешь?       — Понимаю, — ответил Влад как мог спокойно, чтобы не провоцировать брата. — У меня было такое. Но сейчас… мне лучше. И тебе потом станет нормально.       Когда Влад успел разучиться подбирать слова и так бестактно разговаривать, не чувствуя, как больно другому человеку?       — А если бы ты Сашу потерял, тебе бы «нормально» когда-нибудь стало? — внезапно стих Никита, голос его был пропитан болью и скорбью. Влад опустил глаза, когда поймал на себе взгляд Никиты. Разбитый, ненавидящий, мёртвый. Как у него пару лет назад.       Влад знал: потеряй он Сашу, он бы уже не жил.       Никита захлопнул дверь и в тупых слезах сполз по стенке на пол, сжимая в руке подаренный Ритой серебряный крестик.       Он любил её больше жизни. Хотел жениться на ней, как закончится этот кровавый кошмар, хотел с ней большую семью, кучу детей, как хотела она.       Зачем ему жить без неё?