Искушение невинностью

Дон де Очоа любил беспорядочные связи. Любил наслаждаться телом, не потрудившись спросить его имя. Любил целовать губы, которые не скажут, что любят его. Любил ласкать женщин, которые на другой день вольны отдаваться другому мужчине. Тратил на случайные связи то, что берегут для единственных. Дон де Очоа не любил привязываться к женщинам. За всю жизнь набралось у него двенадцать исключений. Все двенадцать были потом несчастны. Больше всего те, кого он звал замуж. Кто бы сказал, что нельзя, нельзя человеку вмешиваться в планы морского дьявола. Кто бы знал, что Диего де Очоа, праправнук великого Кортеса, связать судьбу властен лишь с той, в чьих жилах текла кровь его друга Гарсии. Аделаидой Ордуньо. Ни с кем больше. Под страхом смерти. Чужой смерти. Не своей. Все были обречённые. С самого начала. Все до единой. Все занимавшие адмиральское сердце дольше нескольких ночей. Все, с кем он позволял себе забыться. Или хотя бы привыкнуть. Обречены были все. И этого его и без того повреждённый рассудок не мог вынести. Не мог вынести собственной невиновности, что не сам своими прегрешениями насылал на них несчастья, теряя одну за другой, не по его вине рушились чужие жизни – а просто так было суждено. А с тем, что суждено, можно только смириться. А смиряться дон де Очоа не умел. Аннунциату де Роблес всегда тяжело было вспоминать, хотя с её смерти и миновало уже четверть века. Первая его невеста. Чем-то походила на Аделаиду – те же не по-испански белокурые волосы, та же скорбная, почти торжественная стойкость в глазах. Даже жемчуг так же шёл ей к лицу. Поговаривали, что над её родом тяготеет чьё-то проклятье. В проклятья будущий адмирал не верил. Не замечал, как она отсиживается в темных комнатах, лишь бы не выходить на солнце. Не замечал следов у неё на коже – белила делали своё дело. А сдерживаемой боли не заметил бы никто – Аннунциата сеньоритой была стойкой. Как раз под стать лихому вояке. Только вместо свадьбы ехать пришлось ему на похороны. Тогда и узнал. Порфирия. Странное, ни о чём не говорящее слово. Говорили, что рано. Могла бы ещё несколько лет пожить. Года так три-четыре. Но после заключения помолвки… Диего не поверил. Не могла Аннунциата угаснуть из-за него. Сама торопила его со свадьбой. Как будто верила, что он её сможет защитить, если перед небом они станут едины. Как будто много разницы, с обручальным ли кольцом ложиться в гроб или без него. Как будто горше ей станет, что бросят её в ненасытную яму не женщиной, а девицей. Будь он проклят, что не исполнил её последней воли. Мария Васкари была убита во время резни османским отрядом. Он видел её тело и ничего не сказал, только велел тогда не брать пленных. Наторелый ей попался, должно быть – одним взмахом от горла до живота. Видно, что наторелый – спешили, а рука-то набита. Выпотрошили, как рыбу. Жестокая ирония для дочери рыбака. Да, Мария, она… не было в ней ничего от блестящей Аннунциаты. А он в ней забылся, захлебнулся, не в силах отойти от смерти невесты. Никому не шептал он того, что шептал Марии, сплетясь с ней на чёрном песке, ещё живой, животрепещущей под ним… Он не стыдился даже слёз на своих щеках, которые она могла увидеть, и – хоть не без тайной мысли, что отца его хватит удар, если он спутается с простолюдинкой (а ради того, чтоб старого дона Альваро хватил удар, Диего отдал бы и побольше дворянской чести) – сквозь поцелуи повторял, что не шутит, что женится на ней… А спустя неделю Марию зарезали. Зарезали остатки турецкого отряда, разбитые его эскадрой, отчаявшиеся, сорвали горечь поражения на поселении у берегов. Она так и не увидела его после того обещания женитьбы. Разорви дьявол Магомета и всех, кто обагряет сталь его именем. Фернанда де Бюстамант. Не желал, не горел, не жаждал любить – ни её, ни одну больше женщину на свете. Довольно, хватит с него. А у неё бриллиантовые серьги – сверкают даже из-под мантильи на лице, бриллианты на руках – сверкают, когда перебирает чётки в перчатках без пальцев. И всё на ней чёрное, и хочется приподнять и дать сверкать, не прячась. Кто видел Фернанду, тот бы его не осудил. Фернанда. Единственная, кто носил под сердцем его дитя. Племянница инквизитора. И честь её стоила дорого. Довольно, чтоб отдать жизнь, пытаясь избавиться от этого ребёнка. Довольно, чтоб умирать несколько часов в собственной крови. Довольно, чтоб её лицо отпечаталось у него в глазах. Оно так и осталось искажённым – Фернанда умирала долго. Мучилась. Будь прокляты те бриллианты. Он так и не забыл их блеска. Бьянка Портокарреро осталась жива. Теперь он уже знал – осталась, потому что Диего имел несчастье не прийтись по нраву её матери. Правда, в отличие от сеньоры Ордуньо, та не подстерегала его с кинжалом. Всё было проще. Даже банальнее. Может быть, ради этого «проще» он и вытребовал себе назначение в Лиссабон – оставаться в Испании не было сил. Сама судьба внушала ему – брось это всё, сам видишь, что бывает, когда страстно любишь женщину. Люби же её сундуки с золотом, они не разобьют тебе сердца. Диего не хотел признавать очевидного – Бьянка была ослепительно, невозможно хороша, и распахнуть дверь её спальни он вожделел больше, чем окованную серебром крышку её свадебного сундука. Но не для того Португалия двадцать восемь лет отвоёвывала свою свободу, чтобы Испания пожаловала к ним домой в виде зятя – мать будущей его невесты часами осаждала мужа, посвятив его и в родословную жениха, и в бедственное состояние семьи де Очоа, и даже в пристрастие Диего к пуншу и картам, на которые он непременно, по словам почтенной матроны, должен был спустить приданое их дочери. За день до их помолвки Бьянка обменялась кольцами с синьором Кальцабиджи. С генуэзцем. С разбогатевшим откупщиком. Дважды вдовцом. Тридцатью годами её старше. Словно единственно затем, чтобы позлить Диего, заставить его смотреть на свадебную процессию, чтобы растоптать, растереть по камням мостовой его надежды. Затем, чтоб говорить, как отказала праправнуку великого Кортеса. Чтоб отомстить не ему, а всей его родине, родине великих захватчиков, разом. Чтоб золото итальянского торгаша звенело громче испанской славы. И отчего-то скорбь была сильнее, чем полагалось скорбеть по уплывшему из-под рук приданому. Сестра Беатрис – Диего так и не узнал, каким именем она звалась в миру. Он не искал ни любви, ни сочувствия – только утешения беспокойной своей душе. Потеря Бьянки обошлась ему тяжелее, чем он сам ожидал. Он был зол, раздавлен, готов был сгоряча бранить весь мир – и больше всех своего легендарного пращура, из живого человека сделавшегося притчей во языцех, воплощением жестокой, жадной до добычи Испании, алчущей одного только золота. Проклятая слава. Говорили, что в молитве многие утешаются. Он не привык делиться своими печалями, даже с Богом, но если помогает другим – быть может, полегчает и ему? Или успокоится саднящая рана, он перестанет искать во всём глупую закономерность и перестанет, наконец, терзать себя? Он желал этого спокойствия, душа же ждала утешения, а Беатрис… пусть на том свете не будет покоя тому, кто обрёк на заточение в монастыре её сердце. За всю жизнь ему не случалось видеть сердца, так сильно израненного желанием возлюбить ближнего своего. Не как самого себя – больше. И пока Диего тщетно тратил часы, пытаясь вызвать в себе то самое умиротворение, которое должно было снисходить на каждого преклонившего колени в церкви (искренне! без малейшего притворства или лености – а если он как-то неправильно молится, так откуда, чёрт вас возьми, ему знать? Он не послушник, а кабальеро – солдат, проще говоря, а солдату рассуждать не положено!), её преисполненная милосердием душа искала догадки, что довелось пережить этому бравому храбрецу, что он так впивается взором в алтарь и так широко, размашисто осеняет себя крестным знамением. В его лице было много страдания – по крайней мере, так ей самой виделось, но не в обычае ещё молодого тогда офицера было толковать о тенях прошлого. Тем более с женщиной. Он не унизился бы до того, чтобы так уронить себя. Беатрис… Она так хотела пасть, что плакала, когда целовала его мокрые кудри – он переплывал реку вброд, чтоб незамеченным пробраться до её монастыря. Что ж. По крайности она была счастлива хотя бы несколько недель. Своё утешение дон де Очоа получил. Не стоило ему допытываться, чем заплатила она за это утешение. Проклятье до скончания дней тем, кто сделал её монахиней. Господи, прости ей всё. Ньевес Холанда всегда вместо имени подписывала письма «Диана из Вальядолида». Ей нравилось это прозвище. И шло. Жестокая женщина. Палила из ружья по оленям, садилась в седло без помощи кавалера, била неугодных по щекам наотмашь. Она была старше. Господи помилуй, она пятый год как вдовела! Диего верил, что покойный дон Холанда, которому досталась честь покончить с девством Дианы, чего, как известно, не удостаивался ещё ни один герой, послужит своей вдовушке ещё в последний раз и убережёт её от беды. В конце концов, не он был первым, кто претендовал на благосклонность ветреной охотницы! И он, Диего де Очоа, нисколько о том не заботился, до того он был очарован. Посмел бы кто при нём назвать Ньевес старухой – сорок лет! – для большинства его сослуживцев этот возраст казался столь невероятным, что порядочным людям попросту неприлично было доживать до него, им следовало пустить пулю в лоб, чем делаться дряхлыми стариками – Диего же пребывал в таком сладостном упоении, что сопровождал эту древнейшую старуху в её ложу в опере и больше любовался её алебастровыми плечами, чем всеми руладами любви итальянских примадонн. Может быть, не задумайся он о свадьбе (на спор, конечно же – грех было не подразнить приятелей своим счастьем), Ньевес никогда не умерла бы от падения с лошади. Она была прекрасной наездницей. Лучшей, может быть, чем он сам. Маргариты Солер в этой веренице скорби не должно было быть. Диего не любил её. Его б воля, и смотреть бы не стал в её сторону – дрянь, кошка драная. Тощая, жёлтая. Не такого выбора ожидал он от манерного, щепетильного Хуана. Зато и церемониться не надо. Швырнул на лавку, отодрал – и без лишних реверансов. Не велика госпожа. Не целовал её даже никогда – так, несподручно без женского тела под рукой, вот и пользовался. По прямому назначению. Знал, что ничего этот ощипанный дворянчик ему не сделает. Но, несмотря на очевидную неприязнь, не попытался за два года её заменить кем-то помиловиднее и посговорчивее. По счёту Маргарита была седьмой. А на седьмой связи начинаешь уже верить и самым зловещим совпадениям. Кольцо, которое она носила (жемчужину неправильной формы) служило ему оправданием: Маргарита была замужней. Не принадлежащей ему. А то, что не любил её – даже лучше. Значит, останется живой. Нет, её не было жалко, но и лишаться жизни за вскруженную голову сеньора де Очоа он не желал никому. Но и Маргарита была здесь, среди всех, и требовала своего сполна. Диего знал, что она ему не простила – не за то, что растоптал её честь (вышла она за единственного человека, чью честь не жаль было растоптать), а за то, что лишил её единственного, чем она дорожила в жизни. Восторга. Что ещё нужно танцовщице? Зачем она просилась сопровождать их (в секрете от его командиров, конечно)? В тревоге за муженька? Губы адмирала Вест-Индской флотилии тронула улыбка. Морочь кого другого этими россказнями, баловница. Хуан не успел ей надоесть только потому, что ему ещё хватало взвинченного, чисто юношеского восхищения её талантом и образования, чтобы не повторяться. Ей нужны были овации – от неискушённой придворной сценой, неизбалованной представлениями, невзыскательной, но бойкой и шумной публики – а кто на это сгодится лучше флотской команды, месяцами не видевшей суши? Их восхищало уже то, что она передвигалась изящными шагами во время качки, не расставляя ноги при ходьбе, а любой взмах юбки приводил их в подлинное неистовство. Было ради чего потерпеть и растоптанную честь, и самого Диего с его грубостью. Он всегда теперь говорил с женщинами так, будто всем им знал цену. Не объяснялся в любви и не звал, как прежде, богинями. Очень уж дорого приходилось расплачиваться тем, кого он превозносил. Да, он срывал на ней злость за тех, кому он отдавал чистую, неосквернённую подозрениями и предосторожностями любовь, но покинула их Маргарита не из-за этого. Она ушла, когда почувствовала, что всегда безотказная публика начала уставать от её исступлённой, всегда на грани помешательства, всегда на разрыв аорты манеры. Что аплодируют ей не с прежним азартом. Ушла и, верно, прокляла его в тот день, когда Хуан впервые назвал его Великим Человеком. При ней. Разгорячённый, с сияющими глазами и уронив от волнения стул. Такого оскорбления она бы не простила никому. Соледад Альварес после Маргариты казалась Масленицей после Великого поста. Полная, румяная, вся точно готовая брызнуть соком, почти не по-испански нескромная. Кокетка была неисправимая. Обидеться на неё – невозможно, читать ей морали – упаси Господь. Соледад не могла даже называться куртизанкой – она… она просто не умела отказывать мужчинам. Особенно молодым. Особенно морским офицерам, обделённым женской лаской. Хуан, конечно, морщился и брезговал. Фарисей. Таким критикам её нравственности Диего желал бы самим попробовать сделаться шестой дочерью разорившегося трактирщика без эскудо за душой. Она даже таскала домой уличных котят, добрейшая душа! Славная девушка. Господи, какая это была славная девушка. Ну почему они вдвоём с одного экипажа должны были прикладываться к этой чаше заздравной радости? Диего так и не простил Герендо её смерть. После восьмилетнего товарищества – и за что же?.. Герендо застал их наедине. Сразу схватился за шпагу. Он обнажил в ответ. Соледад металась между ними, причитала, ахала, сама не хуже кошки вскакивала на грудь то к одному, то к другому, смотря кто побеждал в данную минуту, клялась всем святым, что любит одного Диего, пусть молния ударит в это место, если она лжёт – спустя немногим больше двух минут целовала ладанку, что её душой любим лишь Герендо, после очередного выпада, который должен был стать последним, кидалась обратно. Диего утешался лишь тем, что погибла она, заслоняя собой его, а не Герендо – тот уже выронил шпагу, уже отступал к двери (Диего не стал бы преследовать – он отпустил бы обезоруженного соперника на все четыре стороны, и даже не припомнил бы ему) – но ему понадобилось в последний раз позвать Соледад, попытаться увести её. Она сочла за оскорбление, выскочила вперёд, даже оттеснив Диего, обругала несчастного Герендо в самых базарных выражениях, в очередной раз призвала в свидетели небо, что не любит его, никогда не любила, и если ему угодно пронзить ей за то сердце, пусть увидит прежде, что в нём золотыми буквами отлито имя кабальеро де Очоа. Увлекшись, Соледад распахнула сорочку, в доказательство обнажая налитые, как яблочки, груди – и Герендо не стерпел. Фехтуя, он всегда держал в левой руке короткий кинжал, которым отражал удары противника. Этот-то кинжал он всадил и в неё. Опомнился он едва успев отпустить рукоятку. Остановить кровь пытались вдвоём, отталкивая и проклиная друг друга. Ночь просидели у тела. Герендо рыдал, пытался выброситься из окна. Диего удержал его тогда, и ещё дважды в бою принимал причитающийся ему удар на себя. Но за Соледад так и не простил. Виолант Агильяр была полной её противоположностью. Переживая смерть очередной возлюбленной, Диего всегда оказывался возле благочестивых женщин. То ли они как-то чувствовали его горе, то ли сам он в порыве неприязни к собственной греховности пытался отыскать лекарство в религии, к которой был равнодушен большую часть жизни. (Хуан, конечно, не преминул бы заметить, что корень всех злоключений его дона располагается именно в этом, но пусть этот проклятый праведник замолчит, если не хочет, чтобы ему от всей души прилетело по загривку). Виолант одним своим видом вселяла надежду, она как будто прощала ему всю его беспутную, бестолково расплёсанную жизнь, как будто обещала начало чего-то нового, лучшего… Всматриваясь в её мягкие, нетронутые прозой жизни черты, только об этом и хотелось грезить. Виолант отличалась от всех женщин на свете той нездешней утончённостью, которая обещает её обладательнице какую-то необыкновенную судьбу. С Виолант хотелось писать полотна в духе Риберы. Христианская мученица, отданная на поругание римскому Колизею. Её полупрозрачная белая рука заграждала бы пасти львов. Но не пасть смерти. Диего до последнего не хотел верить, считал, что его обманули. Исхлестал кнутом камердинера из её дома, требуя правды, пока тот не взмолился, что не посмел бы солгать контр-адмиралу. Виолант заразилась брюшным тифом, ухаживая за больными. Она не хотела быть одной из тех праздных женщин, милосердие которых не простирается дальше брошенной в церковную кружку медной монеты. Вот так глупо. Так просто. Ещё одна жизнь. Она была слишком хороша, чтобы долго оставаться в этом мире. Фаустина Эквикола была махой. Любила прогулки у Толедского собора, лепёшки с мёдом, которыми торговали на улицах, хорошо пела (Хуан не дал бы соврать – три октавы) и никогда ни на что не жаловалась. Это был её принцип. Детей у неё было тоже трое – от трёх разных мужчин. Диего спрашивал как-то шутки ради, не родить ли ей четвёртого. Почему-то это всегда её веселило. Не соглашалась, но и не отказывалась. Так, подумывала. Присматривалась. Сеньор де Очоа ей нравился. Видный мужчина. Даже очень. Не сентиментальный, ничуть. Не разделял её пристрастия к церквям, у притвора которых Фаустину вечно перехватывал кто-то из женщин, и она, забыв о своём спутнике, с ходу пускалась в оживлённое кудахтанье. Под шумок приторговывала облатками, ладанками, оберегами, а при случае и обрывками верёвки с виселицы и зубами покойников. Поговаривали, что Фаустина не отказывала и жёнам, которым отраднее было бы овдоветь, и обделённым наследникам, которым мочи не было ждать вступления завещания в силу. Может быть, и клеветали. Не ему про то судить. Только это вряд ли. Иначе… кто бы заставил её тогда чуть не силой гнать его прочь из Толедо? Чувствовала, должно быть, что за ней придут. А контр-адмирала своего пожалела – не хотела дворянское имя собой пятнать. Разве теперь найдёшь, куда она запропала? Допытывай где хочешь. По слухам – в монастыре где-то укрылась. Чем чёрт не шутит? А может, и в застенке инквизиции сгноили – бог весть. Аделаида Ордуньо. Самая младшая из всех. Диего никогда не связывался с такими юными. Только что семнадцать исполнилось. Девчонка. Если б не сон и не пророчество – и не порывался бы. Вот ещё охота на четвёртом десятке! С родителями её ещё переговариваться, колонию письмами забрасывать. Пусть Хуан эти рацеи разводит – он на такие реверансы мастер. Подумаешь, клад ещё какой… хорошо б ещё, если б дурнушка не совсем оказалась. Ох, Творец… Как у тебя сокровище такое вышло?.. Как же муж ваш, сеньора Ордуньо, вас любить должен был, чтобы – вот так!.. Глазища, глазища-то какие – взгляд бы с неё не сводил. Порадовался тогда, что не успел перед колониальным губернатором небрежение своё показать. Ради такой и к чёрту на рога, в Западную Индию не жаль отправиться. Распалилось как всё в груди – как у юноши. И про Меч мёртвых даже забыл – жениться, и немедля! Не уйдёт этот меч никуда – а ему очень уж по праву супруга узнать любопытно, какова дочка губернаторская в амурных делах будет. Хочется ведь вообразить, что от себя самого на край света убежать можно, и уж по крайности здесь никто, сколько у тебя на совести загубленных жизней, спрашивать не станет. Только сильно обольщаться не начинай, дон Диего, и порывы свои до времени поумерь. Бедовая тебе жёнушка досталась. Уплыла она от твоих страстей всех известных подальше. Видано ли такое оскорбление в свете?.. От живого мужа! С пиратами какими-то! Ах да, флибустьерами, как же он забыть мог. Ну не должен же он с рук такое спускать?.. Дочка колониального губернатора в одночасье сделалась для него желаннейшей из всех женщин. Уже тем, что готова была за борт скорее выпрыгнуть, чем ему в руки достаться. Мексику, верно, попроще покорить было, а, пращур незабвенный?.. Инес Далланвиль должна была стать следующей. Последней жертвой перед тем, как ему заполучить Аделаиду – не ту, с которой он был обвенчан и ту, которой тогда лишился, не наивную и романтическую сеньориту, которая разве что книжкой и замахнуться могла – так неприятна была ей мысль обидеть другого человека, показаться «плохой» и «невоспитанной». А ту, что обещал ему во сне морской дьявол – грозную волшебницу, которая одним ударом перерубит корабельный канат и не заденет пера чайки, опустившегося рядом с ней. Прапраправнучку покорителя Нового света, владевшего кольцом истинной магии. Не чета какой-то там француженочке в розовых рюшках. Любить ещё можно, а уважать не за что. Диего не задумывался и минуты об угрозе её жизни. Смешно. Она надоест ему к концу недели, если только сама не устанет от него раньше. Аделаида бы даже не заревновала. Она бы поняла. Сама о чём-то хихикала с ней на этом проклятом маскараде. Это прихоть, безделица. Хорошо-хорошо, маленькая месть беглянке-благоверной. Побег и галеон он давно ей простил, но что привела туда Вильяма, мальчишку этого, да ещё и кружилась с ним перед всеми… Французский цветочек подвернулся очень вовремя. Миленькая, легкомысленная и прелесть, какая послушная. Просто создана для таких маленьких мщений. Она как болоночка. С ней можно играться, можно раздевать её (а уж если кто войдёт при этом! — как она будет вздрагивать, прикрывать лицо пальчиками и кутаться в эти чудные волосы, в которые можно завернуться вместо покрывала), её можно ставить коленями на кресло, можно привязать ей на шею бант, можно связать таким же бантом ей руки за спиной и благодушно потрепать по щеке, можно размазывать помаду пальцем у неё по лицу, можно делать с ней что угодно, а если она подаст голос, смотреть на неё как на годовалого ребёнка, который пытается что-то лепетать. Женщина для забавы, которую не полагается кормить ничем, кроме конфет. Ещё и сестрёнка его мелочного, лицемерного заместителя. Её было приятно смущать, на ней было приятно отыгрываться. Ещё такая… чистенькая, что ли. Её с рождения должны были испортить, заглушить всё, что в ней сидело, сделать из неё наипрелестнейший, наиcharmantнейший апофеоз женской глупости – а она тревожилась, хватает ли гвардейцам (которые высмеивали её всегда не ко времени роскошные туалеты) жалованья и никогда не отказывала ему, зная, что он пришёл напитаться ей или даже затеять очередную жестокую шутку, потому что его, видите ли, вывели из себя, и сейчас побыть невыносимым ему хочется больше, чем желанным. Потому что с ней так можно. Потому что она не будет биться и показывать норов, как её братец (тоже распустился – даже затрещиной не всегда усмиришь). Она просто увянет, как брошенный без воды цветок. Заслонившись от всех, чтоб никому не досадить. И не так, как все прежние – чужими руками, ударами судьбы. Нет, шалишь – больше от возлюбленных его избавлять судьба не станет. Аделаида не должна была встречать соперниц – их обвенчали. А таинство бракосочетания священно даже для дьяволов. Пусть сбегает куда хочет – а он не должен был за все эти годы ни одной женщины касаться. Ладно, бордели не в счёт. Но открывать своё сердце! откровенности шептать! нуждаться в ней начать, чёрт его возьми! Этого не простят ни ему, ни ей. Уж об этом-то Дейви Джонс позаботится. Найдёт, как её в бездну подтолкнуть. А нечего было на глаза потомку Кортеса попадаться, прелестью своей искушать. Смешно настолько, что его трясло от бешенства. Диего де Очоа, который самому небу не побоялся бросить вызов, искусила невинная девушка со шлейфом тяжёлых, как грех, духов. Впору было взвыть от бессилия. Десять жизней, разломанных только из-за того, что этот потомок Кортеса должен был достаться прапраправнучке Гарсии и ни одной другой женщине. И этого недостаточно? Может быть, ему ещё благословения у духовника на всякую чушь спрашивать, чтоб ненароком не повредить какую-нибудь запятую в расчётах потусторонних сил? Но прислушиваться к словам, что так безбожно лгут, дон де Очоа не мог: его не предупредили, что слова о свободной воле, дарованной человеку свыше, к нему, оказывается, не относятся. Его судьбу определили двести лет назад, когда на свете ещё не было его прабабки. Ему предстояло овладеть Мечом мёртвых и соединиться с той, что носила на руке Кольцо истинной магии, а всё остальное могло отправляться к чёрту. Тем более такая безделица, как женщины. Семь могил, два несчастливых брака и одна тишина застенка инквизиции. Только разве бывает для дьявола достаточно? После брака с Аделаидой он не должен был серьёзно помышлять ни об одной женщине, и точка. Но словно в насмешку, его карты спутал тот, кто меньше всех давал повод усомниться в своей искренности. Конечно, Хуан в планах морского дьявола повинен быть не мог – к человеку, который дважды в неделю постится и три раза в месяц бегает исповедываться, откуда-то набирая себе целый мешок прегрешений (даже злость брала – какие на нём грехи? Торопился к нему с докладом и мимо распятия пробежал, не приложившись? Или зажарился под своим париком и осмелился роптать на ниспосланный волею неба зной?), вообще не должны приближаться никакие дьяволы, ни морские, ни сухопутные. Но Инес-то на тот маскарад всё-таки он привёл. Похвалиться уж больно хотел. Да и никто в том не виноват, а только за то, что сеньор де Очоа на неё глаз положил, и не только положил, а ещё и облюбовал, и замуж даже за себя позвал, её ждала самая страшная участь из них всех. Самоубийство. Аннунциата когда-то торопила его со свадьбой, страшась не дожить до неё. Теперь пришёл его черёд поторопиться – и торопил дон Диего единственную, в чьей власти ещё было что-то исправить. Её. Только её можно было об этом просить, Аделаиду Ордуньо. Не ту девочку из Санто-Доминго, которая в него книжкой швырнула – ведьму семи морей. А надеяться – надеяться ведь, что ведьма не успела ещё позабыть, какой была семь лет уже назад. Что услышит за его самонадеянными речами (и перед концом света кабальеро не изменит родовой чести – не пристало испанскому захватчику искусство дипломатии осваивать) единственную его просьбу: Ты за этим ведь пришла. Руби же мне голову, да поживее. Не отдавай в расплату женщину, с которой я тебе изменял – пока я жив, над ней всегда проклятье морского дьявола будет. Мне всё равно не жить, ты сама лучше знаешь – нам двоим места в мире быть не может. Пусть хоть одна жизнь против десяти загубленных останется. Тебе и стоить ничего не будет. Победителю всё прощается, и последнее слово всегда за ним остаётся – это он знал очень хорошо. Предок его, дон Эрнан, первый тому свидетель. Ничего для него невозможного не было, как и для его, Диего, разбедовой жёнушки. И воля дьявола ей не указ – что с того, что их судьбы до рождения ещё сплетены были, что с того, что никому, кроме него, принадлежать она не должна? Не захотела тогда ещё ничьей монетой разменной становиться – и до сих пор оружия не опустила, чтобы право своё удержать, и ничто у неё на пути не встанет. И он о себе так же помышлял – ничей закон, ничья воля не помешает ему Мечом смерти овладеть. Верил, что за вечную власть сражается, а сам из-под чужой власти никогда не выходил – ни прежде, ни теперь. И что догадался обо всём поздно, уже одной ногой в могиле стоя – судьбе наплевать, она вторых шансов не даёт. Что судьба! – собственная жена дать не может. Если б захотела даже. Если б вырвать его душу из смертоносных когтей старалась. А она не захочет – всё в этой жизни связано, даже от ничтожной малости порой многое зависит. Что ему в том белобрысом мальчишке, Вильяме, было, чтобы так сильно выдрать его хотелось? Первым же распоряжением, на этом острове отданном. Она с этой минуты изгнать его из Санто-Доминго мечтала. Раньше, чем он о браке заикнуться успел.