Три лика Бога

Никто точно не знал, откуда пришел Дейлос и из каких земель он родом. Кто-то говорил — бывший монах, кто-то — солдат, но судя по его внешнему виду — телу, усмиренному постами, грубой рясе с множественными прорехами и подошвам, покрытым шрамами от язв по причине долгих странствий, — Дейлос был человеком несомненно набожным и просветленным. Борода Дейлоса торчала во все стороны, извиваясь золотистыми кольцами, а давно не стриженные свалявшиеся пряди были забраны в косу, перевитую черным шнурком. Роста он был внушительного, а телосложения крепкого, но глаза и мимика лица выдавали юность Дейлоса, хоть и по уму можно было счесть его старцем, убеленным сединами. Дейлос умел бегло читать на имперском и наш язык знал, хотя и говорил немного с шипящим акцентом и иногда заикался, но эта ущербность речи только притягивала к нему слушателей. А он их за зиму насобирал достаточно! Ходил по деревням в любую непогоду, не унижался, как нищий, выпрашивая кусочек хлеба, а испрашивал работу, где добрым делом, а где добрым словом — притягивал к себе внимание, а по вечерам, скромно расположившись под крышей овина или в черном углу дома, рассказывал увлекательные истории. Они были похожи на те, что люди слыхали от имперских священников, но не такие, и рассказывались не так. «Бог, — говорил он, — всех нас любит, потому что сделал по образу и подобию своему, и нет в наших душах — невидимых оболочках — греха. И не пятнает их ничья воля, а только сам выбор души, обманутой злом, делает из праведного человека  неправедного — того, кто стремится причинить обиду другим в угоду себе. Мир вокруг нас красив и неиспорчен. Лишь мы, люди, ослепли и не видим в нем красоту, не приумножаем ее, а лишь ломаем и губим». Многих, без сомнения, интересовал вопрос о бедности: почему одни одеваются в расшитые шелка и угощаются белыми хлебами, а другие — голодают и страдают? Дейлос рассказывал, что Богом дается своему любимому чаду всё, что требуется для жизни без соблазнов и излишеств, но некоторые из людей решили, что могут нарушать Его законы: стяжают, отнимают, копят, чревоугодничают, обманывают, и жажда этих людей — неуемна. Хотя каждый втайне знает, что отправится на Суд голым, без одежд и без слуг, без крепкой крыши и драгоценных колец, но продолжает совершать зло — пятная им души своих же детей. Разные истины узнавали люди и сравнивали их с теми, что слышали в церквях, и то, что говорил Дейлос, казалось им намного правильнее и справедливее. Чувство, что священники их обманывают, выполняя волю императора, пришло к простым людям немного позднее. Дейлос никогда в то время не возводил хулы на церковь и ее служителей. Хотя мог обмолвиться: «Так ли праведна та мать, что одевается в платья пурпурные, сверкающими каменьями украшенные, а детей своих оставляет голодными и беспомощными?». Все, кто считал себя несправедливо обиженными, тянулись вниманием к речам Дейлоса, и никто из них не оставался без внимания. Более того — проповедник делился хлебом и Божьим благословением, говорил, что все добрые люди попадут в Рай, ибо любимы — не близкими и соседями, а Богом и душами просветленными, стремящимися воссоединиться с их Творцом. Даже Фелицитата — красивая и стройная молодая женщина, опороченная изнутри и опозоренная людской молвой, сбежала из дома, презрев все законы, и ходила теперь смиренно рука об руку с Дейлосом, поражала всех видениями прозорливыми о садах райских и змеях — искусителях и погубителях всего рода человеческого. Она представляла зло одетым в доспехи кожаные с изображениями звезд и крестов, опоясанным короткими мечами в широких ножнах и с головой, скрытой под шлемом железным, из прорезей которого зло взирало на мир из темноты глазами красными, как горящие уголья. Многие были с нею согласны. После похорон матери Аттис будто отдалился от всех: работал отрешенно, не улыбался, как раньше, и из него нельзя было вытянуть ни слова. А вот Сатур, напротив, зачастил: вставал позадь ограды и наблюдал за моим братом, ни жестом, ни голосом не выдавая себя, пока Аттис не выдерживал и громкими словами не гнал его прочь, поминая соседей. Однажды ночью я проснулся и, не обнаружив рядом брата, отправился его искать. Он сидел с Сатуром в сарае, посередь животных, в надежде скрыться от посторонних глаз. Даже лампада стояла так, что никого невозможно было разглядеть. Я притаился за стеной, и сквозь щель мне видна была рука брата, обнимающая за затылок Сатура. Тайный разговор, еле различимый сквозь дыхание спящих животных, стал доступен моему слуху, когда я ухом прильнул к щели в стене. — …и я хочу твоей любви, как прежде, — промолвил Сатур. — Здесь не город, не дом наместника, тебе нельзя сюда приезжать. Все ненавидят вас, а меня возненавидят еще больше, и я не вынесу такого позора, — отвечал Аттис. — А тайно? Везде полно лесов, укромных мест. Ты — как наваждение! Твои прикосновения исцеляют. — Твой доспех вызывает во мне страх, но ты не носишь иного платья. Ты — именит и богат. А кто — я? Мы разговариваем на разных языках. — Но я люблю тебя! — Когда нет на нас одежд и мы молчим — то не любовь, а похоть, предвестница греха. Она не дает благих плодов. Разве может мужчина возлежать с мужчиной как женщина? Так ведь учат ваши священники? Что тогда любовь? Ответь! Сатур молчал, долго раздумывая над словами Аттиса. Мне захотелось взмолиться к Сатуру: «Ответь, удержи его! Не молчи! Мой брат знает о тебе иные вещи и желает, чтобы и ты испытывал схожие». — Я… не знаю, — немного заикаясь промолвил Сатур. — Знаю, что запрещено и думать про такое. Но мне хочется… касаться, видеть, ощущать, сливаться. Если бы было такое возможным открыто, а не тайно. Ты очень красивый, Аттис! Страдания переполняют меня, и кровоточит сердце. Я ни к кому другому не испытывал того, что чувствую к тебе. Было слышно, что Аттис чуть отстранился и разжал объятия: — А Бога ты любишь? — внезапно спросил он достаточно громко. — Конечно! — с жаром ответил Сатур. — Но это — другое! — Да? — с сомнением и некоторой горькой усмешкой в голосе спросил мой брат. — Для Бога любовь одна, а для меня, значит, другая? Нет, Сатур, не приходи сюда больше и не ищи встреч. Обращай свое сердце в любви к Богу. А то, что пробуждает в тебе мой облик, — просто обман и соблазн. Прости, что вынужденно в нем участвую, но если мы не будем больше видеться, то весь морок скоро спадет. Время излечивает память, — он запнулся и всхлипнул, зажимая ладонью рот. — Уходи первым, чтобы нас не обнаружили. Сатур, тяжело вздохнув, вышел прочь. Его лошадь стояла где-то позади ограды, и я вскоре услышал лишь тихий удаляющийся перестук копыт. Брат мой пребывал какое-то время в молчании, а потом обнял сено, на котором сидел, взял пригоршнями, прижал к груди и упал лицом вниз, чтобы заглушить в нем отчаянный крик и громкий плач — так рвалось наружу его израненное сердце. Так больно ему было оттого, что не поделился Сатур с ним своим сокровенным, не решился, не понял, своего обманного Бога поставил выше и ему поклялся в любви. Аттис вернулся и обнаружил меня в постели неспящим и плачущим: — Подслушивал? — Да, — честно признался я. Зачем мне было скрывать такое от брата? — Прости меня, Поликарп, за все обиды, вольные и невольные. Ты уже не мальчик, тебе под силу самому следить за домом. Да и горшки лепить умеешь. Я чем смогу — буду помогать, но жизни мне в этой деревне нет, пока всё не забудется. Следующим утром он положил в узелок хлеб, оставив мне большую часть от лепешки, взял в руку пастушеский посох, обнял меня крепко, поцеловал страстно на прощание и ушел. К Дейлосу в общину, как потом я узнал позднее от соседей.