Gunning down romance

Глава 1 Дьявол собственной персоной Я тихонько вздыхаю, провожу рукой по волосам и окидываю взглядом магазин. Нужно убрать помещение на ночь. Сегодня я работал с Йоджи, и в течение дня он вел себя совершенно невыносимо, явно надеясь на то, что в конце концов я выгоню его из магазина, и ему не придется убираться после закрытия. Я так и поступил. Я играю роль раздражительного мерзавца достаточно хорошо после стольких лет практики. Если честно, мне совершенно все равно, есть ли у него какие-то планы на вечер. У меня были собственные причины на то, чтобы избавиться от него. Сегодня вечером я хочу побыть в тишине, а это весьма сложно, если рядом находятся мои товарищи по команде. Йоджи будет без умолку болтать о своих женщинах. У Оми всегда полно школьных новостей, и он сразу спешит ими поделиться. Кен же вообще может трепаться о чем угодно. Обычно он перепрыгивает с темы на тему, от футбола к мороженому, а потом вдруг может начать говорить о прогнозе погоды на вечер – и все это в одном предложении. Наверное, я должен быть впечатлен. Но меня это нисколько не трогает. Я снимаю фартук и вешаю его на маленький крючок в стене. Сразу после этого беру в руки метлу и размышляю, с какого конца магазина лучше начать уборку. Все вокруг усыпано листьями и мелким мусором. В цветочном магазине беспорядок неизбежен. Хорошо хоть Кен сегодня не работал. Он никогда не отличался любовью к порядку и обычно лишь добавляет работы по уборке после закрытия магазина. Другие всегда подкалывают его за это, но он лишь улыбается и пожимает плечами. Наконец, я решаю начать с одного из углов. Работаю медленно - мне совершенно незачем торопиться. Я ведь совсем один здесь. Йоджи ушел, разумеется, к девушкам старше восемнадцати, Оми учится, а Кен уже наверняка вернулся домой. Сегодня вечером нет никакой миссии. Вторая половина дня полностью в моем распоряжении, и я могу делать то, что хочу. Айя… Каждый раз, когда я думаю о ней, никак не могу понять, радоваться мне или огорчаться. Я закрываю лицо рукой. В конце концов, здесь нет никого, кто мог бы увидеть мою внутреннюю боль, обычно скрытую под маской безразличия. Из моей груди вырывается вздох. Я – глупец... Я всегда полагал, что мне свойственна практичность. Я всегда думал, что я взрослый, всегда считал себя уравновешенным. И вдруг оказалось, что я был всего-навсего глупым мальчишкой, который цеплялся за сказки. Теперь я это очень хорошо понимаю. Я почему-то верил, что смерть Такатори изменит все. Верил, что Айя пробудится. Верил, что, наконец, перестану ощущать эту пустоту внутри себя. Я верил, что все сразу изменится к лучшему, все будет как прежде, до того, как Такатори разрушил мою жизнь. Я ожидал, что его смерть как по волшебству изменит все. Глупо, нэ? Я убил его несколько месяцев назад, и ничего не изменилось. Я все еще надеюсь, что Айя проснется, все еще верю в это. Но теперь ее пробуждение для меня – неопределенный момент в далеком будущем. У меня не осталось ничего. Ничего, что давало бы мне веру в то, что она когда-нибудь очнется. И сейчас она дальше от меня, чем когда бы то ни было. Тот, чья смерть, как я считал, вернет ее, мертв, убит мной. И я... Меня все еще зовут Айя. Я – все еще убийца. Вайсс. И я все еще убиваю под именем своей сестры. И у меня есть работа, которую я должен сделать. Опускаю руку, касаюсь кончиками пальцев щеки и вновь берусь за метлу. Течение моих мыслей не прерывается и тогда, когда я продолжаю уборку магазина. Моя жизнь стала однообразной, и это убивает меня. Каждый день похож на предыдущий. И нет ничего нового. Изо дня в день одно и то же. Я ничего не жду. Я не живу настоящей жизнью. Я работаю в магазине, навещаю сестру в больнице или участвую в миссии, а потом иду домой спать. Оми не скрывает того, что переживает за меня, он никогда раньше не волновался так сильно. Интересно, что же изменилось за последние недели, чтобы Оми пытался серьезно поговорить о том, что со мной происходит? «Пытался» - вот ключевое слово. Мне не нужна его забота. Ни его, ни чья бы то ни было еще. Мне нужно... Точно не знаю что. Но это нечто непонятное и невысказанное, то, что гложет меня, когда я бодрствую и когда сплю. И на это невозможно не обращать внимания. Уборка закончена, я кладу на место метлу и рассматриваю приведенный в порядок магазин. Честно говоря, ничего не чувствую, глядя на только что прибранное помещение. Это всего лишь цветочный магазин, тот самый магазин, в который я прихожу на работу каждый день в течение вот уже нескольких лет. Меня не связывает с ним ничего особенного, ничего хорошего. Он лишь частичка моего каждодневного однообразного существования. Я забираю свои ключи и выхожу из магазина. Сейчас время обеда, но я совсем не голоден, поэтому первым делом еду к Айе. Я не включал музыку, а окна в машине открыты. Дорога в больницу известна мне лучше, чем что-либо другое, но сегодня я сосредотачиваюсь на каждом повороте и светофоре. Это хоть ненадолго отвлекает меня от мыслей. Мне нравится, когда я могу ни о чем не думать, поэтому я начинаю искать что-то, на что можно отвлечься и дать себе передышку. В магазине я сосредотачиваюсь лишь на цветах, так, чтобы рабочий день прошел, словно в оцепенении. Дома я начал готовить более сложные блюда, хотя и делаю их только для себя. Сложный рецепт требует большей сосредоточенности, поэтому не остается времени думать о чем-либо другом. Я стал меньше общаться с товарищами по команде, потому что они требуют внимания. Они – ЖИВЫЕ, несмотря ни на что, а я... Я постепенно умираю, и меня это совершенно не заботит. Я помню наизусть, сколько шагов от входа до лифта и сколько шагов от лифта до двери в ее палату, но все равно считаю их. Медсестры улыбаются и здороваются со мной. Я отвечаю им с отсутствующим видом. Здесь меня знает каждый… Даже уборщицы помнят мое имя и историю моей сестры. Я твердо знаю, что увижу, когда открою дверь в ее палату, но на сей раз меня ждет нечто иное. Я делаю два шага в палату и осознаю, что здесь что-то не так. Кровать пуста. Спотыкаюсь, делаю еще один шаг вперед. Мои глаза широко открыты, взгляд скользит по матрасу. Простыни аккуратно сложены, словно никто и не лежал на них никогда. На подушке нет следа от ее головы. И аппарат, поддерживавший ее жизнь на протяжении более трех лет, отсутствует. У меня перехватывает дыхание, и я чувствую, как страх разливается по всему телу. Ее нет. Снова нет. Кто-то вновь похитил ее. Меня, еще минуту назад такого бесстрастного и отстраненного, охватывают гнев и паника. Кто мог похитить ее? Зачем она им? Почему никто не сказал мне об этом? Я слышу щелчок открывающейся двери и понимаю, что в палату кто-то вошел. Оборачиваюсь - и оказываюсь лицом к лицу с самим дьяволом. Я вижу длинные рыжие волосы и взгляд цвета синего льда. Мои глаза широко распахиваются, прежде чем гневно сузиться. Шварц… Да, думаю, все было бы слишком просто, если бы они погибли во время нашего последнего противостояния. Мы полагали, что никто из них не выжил после падения в море, поскольку с тех пор ничего о них не слышали. Но если он жив – тогда Айя… Мой голос полон ненависти. - Где она? Шульдих рассеянно пропускает пряди волос сквозь пальцы. Холодная ухмылка играет на его губах, пристальный взгляд сосредоточен на мне. Его брови насмешливо приподнимаются. - Где кто? - спрашивает он. Я пытаюсь ударить его, на какой-то миг мне даже кажется, что это удалось, но потом я понимаю, что он уже позади меня, на кровати Айи. Я поворачиваюсь к нему, содрогаясь от отвращения при мысли о том, что он касается места, связанного с ней. Он смеется, наклонив голову набок: - Ты такого высокого мнения обо мне. - Где она? Я вновь направляюсь к нему. Я хотел бы свернуть ему шею. Я почти чувствую вкус его крови. - Ты неясно выражаешься. Я не понимаю, о ком идет речь. - Он машет рукой. - Попробуй еще раз. - Айя! Где Айя?! - Он главный виновник. Он похитил ее. Моя сестра снова оказалась в руках этого ублюдка. Я чувствую отчаяние и ненависть. Только посмейте причинить ей боль… - О-о-о, Айя, - говорит Шульдих, ухмыляясь. Он откидывает голову назад и пристально, словно в глубокой задумчивости, изучает потолок. Меня вновь охватывает непреодолимое желание задушить его. – Хм-м-м… - Он смотрит на меня и проводит рукой по постели. – Могу сказать, где ее точно нет. Я снова пытаюсь достать его. Шульдих с легкостью ускользает и опять оказывается позади меня. Он перемещается так быстро, что я даже не успеваю отследить его движение. Прежде, чем я оборачиваюсь, чтобы еще раз попытаться ударить его, он с силой сжимает мое горло. Пытаюсь вырваться, но он лишь дразнит меня: «Давай, давай, Ран». Я хочу ударить его локтем в живот, но он успевает перехватить мою руку. - Если ты так беспокоишься о своей сестре… Я делаю было еще одну попытку ударить его, но застываю от этих слов. Когда он убеждается в том, что полностью завладел моим вниманием, то ослабляет хватку и продолжает: - Будь умницей, Ран. Ты ведь не хочешь, чтобы я сказал одному из своих товарищей по команде, что с тобой возникли проблемы, ja? Это будет не очень-то хорошо для твоей сестры. Даже если тебе посчастливится ранить или убить меня, мне будет достаточно только мысли, чтобы передать сообщение. Уверен, мой партнер будет рад позаботиться о твоей сестре ради меня… - последние слова - хриплый шепот прямо мне в ухо. Мое сердце замирает. Он говорит о Фарфарелло. Мысль о том, что беловолосый псих находится рядом с Айей, заставляет меня содрогнуться от ужаса. Я отпускаю его руку, понимая, что проиграл. - Что тебе нужно? - спрашиваю я. Он смеется, и ничто не раздражает меня в данный момент больше, чем этот его смех. - Я много чего хочу, котенок. Не беспокойся - я не собираюсь заставлять тебя предавать свою команду. Если мне вдруг что-то понадобится от них, я легко могу вытащить это из их мозгов. А от тебя… Я вздрагиваю, когда его пальцы касаются моего бедра и ладонь ложится на живот. Его пальцы скользят по моим джинсам, играют с застежкой молнии. - Отлично, теперь мы, наконец, можем нормально поговорить, так? Я хочу, чтобы он убрал свою руку. Немедленно. У меня мороз по коже от его прикосновения. Возможно, он подразумевает совсем не то, о чем думаю я. Я беззвучно открываю и закрываю рот. Он начинает расстегивать молнию. Двумя руками хватаюсь за его запястье на моей шее в тщетной попытке освободиться, но он вновь сжимает пальцы на моем горле, прежде чем мне удается что-либо сделать. - Вот теперь ты готов меня слушать, - говорит он. – Это – моя игра, и играть мы будем по моим правилам. Чем скорее ты это осознаешь, тем лучше будет для тебя же самого. Понятно? Я не могу ответить - я пытаюсь хотя бы вздохнуть. - Я дам тебе три дня, - вновь шепчет он мне на ухо. Хочу отстраниться, ненавижу ощущение его дыхания на моей коже, ненавижу звук его голоса. Но попытки ни к чему не приводят - его рука крепко держит мое горло. - У тебя будет три дня, чтобы попытаться самостоятельно найти свою сестру. Повторяю, если ты не понял - самостоятельно. Ни твои товарищи по команде, ни Критикер, ни полиция не должны ничего знать. Это - только между нами. Если ты не послушаешься меня, то я буду вынужден причинить боль кое-кому. - Медсестры. Они узнают, что Айи нет, и сообщат об этом, даже если я не смогу. "Нет", - заверяет он меня, его голос звучит в моей голове, напоминая о его даре. - "Они ничего не узнают, я позаботился об этом". - Теперь, - продолжает он уже вслух, - что будет по истечении этих трех дней? Если найдешь ее, что ж, в таком случае - мои поздравления. Если же нет - то в пятницу ты можешь встретить меня в парке. Будешь ждать на скамейке напротив магазина мороженого «Little Pink», а потом пойдешь со мной. Мое дыхание учащается. Я не могу ничего сделать - только слушаю его. - Сопротивление еще никогда никому не помогало, - говорит он, слегка покусывая мочку моего уха. Я дергаюсь и снова пытаюсь освободиться. - Придешь во всем черном. Черный так тебе идет, Ран, - Его пальцы, наконец, отпускают мою застежку-молнию. Слабость в руках неожиданно оказывается настолько сильной, что я не могу сопротивляться. - Если ты проигнорируешь хотя бы одно из моих требований, не могу обещать, что с твоей сестрой все будет в порядке. Ясно? Комната погружается в тишину на несколько бесконечных секунд. До боли сжимаю кулаки, сердце бешено стучит в груди - никогда в жизни мне не было так плохо. Я чувствую себя беспомощным, совершенно беспомощным. Что я могу сделать? Что я могу сказать? Я не позволю причинить Айе боль. Если ради сестры мне придется играть по правилам этого ублюдка, значит, я должен подчиниться. Мне не остается ничего другого, пока я не придумаю, как освободить Айю. Никогда не думал, что так сложно будет сказать это слово - "Да…" - Какая трогательная преданность этому овощу, - удивленно шепчет Шульдих. Моя ярость превращается в отвращение, когда он вновь проводит рукой по моей ноге и животу. - Три дня, котенок. Удачи. Он толкает меня вперед, и я натыкаюсь на кровать Айи. Опираюсь рукой о матрас и быстро разворачиваюсь, не желая оказываться спиной к врагу. - Можешь поговорить о ней с медсестрами, если хочешь, но они вряд ли поймут, что ты имеешь в виду. Он проводит рукой по волосам, наклоняет голову набок. Несколько мгновений пристально, изучающе глядит на меня, и я впиваюсь в него взглядом в ответ. Наконец он ухмыляется, насмешливая улыбка играет на его губах, но глаза остаются серьезными и холодными. Шульдих не шутит. Одна моя ошибка - и Айя… При мысли о том, что может произойти, я чувствую тошноту. Он посылает мне воздушный поцелуй на прощание. - До пятницы, kаtzchen. Я оседаю вниз, на кровать. Ноги дрожат, и кожа все еще помнит его неприятные прикосновения. Чувствую боль в ладонях и вижу кровь на руках, темно-красные кровавые следы от моих собственных ногтей. Я смотрю на открытую дверь, где только мгновение назад был Шульдих, мои мысли в полнейшем беспорядке, меня охватывает паника. Айи нет. Шварц вновь ее похитили. У меня есть три дня до того, как…Я зажимаю рот рукой и ощущаю себя совершенно разбитым. Чувствую боль в животе и привкус желчи на губах. У меня есть три дня, чтобы найти Айю, прежде чем мне придется пойти с Шульдихом. Я должен делать все, что он скажет, если хочу, чтобы Айя была в безопасности. Я смогу защитить ее. Повторяю это снова и снова, но слова не помогают перестать чувствовать тошноту. Медленно поднимаюсь с кровати, голова кружится, и я ощущаю невероятную слабость во всем теле. Спешу к посту медсестер. Я боюсь говорить, боюсь убрать руку ото рта, так сильно меня тошнит. - Фуджимия Айя, - говорю я женщине за столом. - Где она? Она была здесь вчера. Когда ее забрали? Куда ее увезли? Медсестра улыбается мне безо всякого выражения. - Вы кого-то потеряли, господин? - Фуджимия Айя, - повторяю я агрессивно. Меня охватывает непреодолимое желание задушить эту женщину. Я опираюсь руками на стол, надвигаясь на нее. - Что с ней случилось? Что случилось с моей сестрой? - Вы плохо выглядите, господин. - Она успокаивающе гладит меня по руке, и я резко отдергиваю ладонь. - Вам следует выпить воды и посидеть немного. Черт возьми! Я тороплюсь прочь к ближайшему туалету, стараясь успеть туда до того, как меня стошнит. Несколько минут уходит на то, чтобы прополоскать рот. Я смотрю на свое отражение в зеркале в полной тишине. В моих мыслях сплошной хаос. Не хочу думать о том, что Айю снова похитили. Не хочу признавать, что это снова дело рук Шварц. Не хочу играть по правилам Шульдиха. Но я не смею ослушаться его, как бы то ни было. Ведь я знаю, какое он чудовище. Вытираю лицо и руки бумажным полотенцем. Оглядываюсь и еще раз смотрю в зеркало. Я придумаю что-нибудь, чтобы защитить Айю. Я сделаю что-нибудь, чтобы спасти ее. У меня есть три дня. Я сделаю все, что в моих силах, чтобы найти ее! По возвращении домой застаю Наги на кухне. Закрываю за собой дверь и вешаю ключи на гвоздик. Дверь запирается сама, мне нет необходимости делать это. Наги знает, что я не люблю возиться с замком и использует телекинез. Мне кажется, что в этом нет особой надобности, но Наги не слушает меня, а спорить с ним по такому пустяковому поводу не имеет смысла, особенно когда есть гораздо более важные вещи. Как, например, то, что случилось всего полчаса назад. Я скидываю ботинки и ставлю их рядом у стены. Дурацкая японская традиция, но приходится идти друг другу на уступки. Прохожу через холл в кухню. Наги полностью поглощен подготовкой к занятиям, я вижу это в его мыслях. В его комнате есть письменный стол, но он предпочитает делать уроки на кухне. Я знаю почему, и не возражаю. Если я скажу ему готовиться к занятиям в своей комнате, он пойдет туда. Он отрывается от работы и смотрит на меня, когда я захожу на кухню. На столе в беспорядке разбросаны книги, бумаги и тетради. Я приветственно машу рукой и беру свою чашку. Наги возвращается к работе, а я наливаю себе воды. Закрываю кран и внимательно изучаю содержимое чашки. - Работал допоздна? - вопрос нарушает тишину. Я подхожу к Наги, свободной рукой беру стул и разворачиваю его спинкой к столу. Ставлю чашку на стол и сажусь, сложив руки на спинке стула и положив на них голову. Изучаю его книги с праздным интересом. Ему нужно подготовить эссе к следующей неделе, и он упорно трудится над ним каждый день. Это позволяет ему отвлечься, направив все усилия на выполнение задания. Наги смотрит на меня некоторое время, и я понимаю, что не ответил ему. Пожимаю плечами: - Пришлось задержаться по дороге домой. Мы с Наги уже пять месяцев как бросили наше прежнее занятие - с тех пор как закончилось противостояние с Вайсс. Наги учится в Токийском Университете, а я работаю в доках в Гавани Токио - тяжелый физический труд, но для меня это самое то. Когда все вокруг целиком и полностью сосредоточены на погрузке разнообразных тяжестей, их мысли становятся настолько тихими, что не беспокоят меня. Не самая захватывающая работа на свете, но мне вполне подходит. - Я нашел нам еще одну домашнюю зверушку, - сообщаю я. - Еще одну? - сердито переспрашивает Наги. - Шульдих, тебе не кажется, что их здесь и так уже достаточно? Я усмехаюсь. Работая в доках, я нашел нескольких бездомных котов и притащил их домой. Первого Наги принял с распростертыми объятиями, потому что это был полуголодный и ужасно трогательный котенок. Второго он посчитал приятелем для первого котенка, чтобы тому не было скучно, пока Наги на занятиях, а я на работе. Потом я принес еще четырех котят, и Наги каждый раз говорил, что у нас уже более чем достаточно домашних животных. Но с ними дома куда уютнее. Если нас нет целый день, они встречают меня и Наги, когда мы возвращаемся вечером, требуют, чтобы на них обратили внимание и покормили. Сытые и довольные, коты обычно сворачиваются клубочком и засыпают. Наги вздыхает и спрашивает: - Итак, где он? - Будет в пятницу, - отвечаю я. - В пятницу? - удивляется Наги. - Ты не принес его сегодня? - Он хмурится. - Какие-то проблемы? - Я дал ему три дня, - я отпиваю из своей чашки. - Он будет в пятницу. Подросток удивленно смотрит на меня. - Это ведь котенок, да? - Вроде того. - Я делаю еще один глоток. Наги внимательно глядит на меня, требуя объяснений. Он инстинктивно чувствует, что случилось что-то не слишком приятное для него. Я не хочу отвечать прямо - если дать ему немного времени, он и сам сообразит, что к чему. Наги не разочаровывает меня: пару минут спустя он понимает. - Ты похитил Фуджимию Айю, - в его голосе слышится легкий упрек. - Мы будем присматривать за ее братом некоторое время, - отвечаю я и ставлю чашку на стол. - Ты собираешься притащить его сюда? - недоверчиво спрашивает Наги. - Ты хочешь притащить Абиссинца в нашу квартиру? - Я не хочу, чтобы он всех поднял на ноги из-за ее исчезновения. - Шульдих, идея привести его сюда не кажется мне хорошей. - Он хмуро смотрит на меня. - Если ты не хочешь, чтобы он мешался, можешь заставить его временно забыть о сестре или еще что-нибудь - ведь есть столько вариантов! Но ты почему-то выбрал худший. Я криво усмехаюсь. - Мой вариант вполне подходит нам, чибик. Я слышу тихое мяуканье и оборачиваюсь к двери. Кошка по кличке Айнц проснулась от звука моего голоса. Я поднимаюсь, не обращая внимания на недовольство Наги, и направляюсь к ней. Айнц бежит ко мне, забавно перебирая лапками, и я наклоняюсь и беру ее на руки. Кошка, довольная тем, что ее держат, тычется носом мне в шею и громко мурлычет. Я вновь оборачиваюсь к Наги. - Как долго? - спрашивает он. - Четыре – шесть месяцев. Наги трет лоб рукой так, словно у него болит голова, и бормочет устало: - Ты никогда не поступил бы так пять месяцев назад. Наги понимает, что именно он сказал, уже после того, как слова сорвались с губ. Взгляд темно-синих глаз подростка сосредотачивается на бумагах, разбросанных на столе, он не хочет видеть, как пристально я смотрю на него в течение нескольких мгновений в полной тишине. Айнц покусывает мои пальцы своими маленькими и острыми как иголки зубками, недовольная тем, что я прекратил гладить ее, и отвлекает меня от моих мыслей. Я, не сказав больше Наги ни слова, поворачиваюсь и ухожу из кухни. Кот по кличке Цвай спит на моем кресле. Я держу Айнц одной рукой и подхватываю Цвай. Он тихонько протестует - я потревожил его сон. Опускаюсь в кресло и устраиваю котов у себя на коленях. Айнц успокаивающе облизывает ухо Цвай, и они оба довольно мурлыкают. Я откидываюсь в кресле, уставившись невидящим взглядом на противоположную стену. Пять месяцев назад мне не пришлось бы этого делать. Но ведь с тех пор столько всего изменилось!