Gunning down romance

Глава 4 Знакомая боль Когда Наги возвращается с занятий, Ран спит. Красноволосый проспит еще по меньшей мере несколько часов, что неудивительно – он спал от силы часов семь с тех пор, как пропала его сестра. Я использовал свой дар, чтобы заставить его забыть о тревогах. Вовсе не хочу, чтобы он внезапно проснулся с мыслью о том, что находится среди врагов. Никакой забавы из него не получится, пока он усталый и больной. Так что пусть уж лучше отсыпается. Я дремлю в кресле, когда приходит Наги. Цвай спрыгивает со спинки кресла, чтобы поприветствовать его, а я вяло протираю глаза. Мои мысли путаются спросонья. Я часто отключаюсь днем – это все-таки хоть как-то компенсирует то, что я отвратительно сплю ночью. Но вот потом после такой дремоты ужасно тяжело – я чувствую себя абсолютно разбитым и ненавижу это ощущение. Слышу щелчок закрывающейся двери и негромкий глухой звук, когда Наги ставит ботинки на коврик перед дверью. Он никогда не пользуется ключами – ему вполне хватает телекинеза, чтобы затворить дверь. Цвай перестает мяукать, когда подросток берет его на руки и бережно прижимает к себе. Наги не обращает на меня внимания – его взгляд прикован к нашему гостю, который спит на кушетке. Четыре кота разместились на его худом теле и дремлют. Айнц просыпается, приветственно зевает в сторону подростка, а затем вновь засыпает. Наги долго и внимательно смотрит на Рана, прежде чем повернуться ко мне. Он не произносит ни слова, но я явственно вижу неодобрение в его глазах. В этом взгляде все – он говорит мне куда больше, чем любые слова. Наги очень тихий и спокойный человек – и в мыслях, и в разговоре, особенно это хорошо чувствуется на фоне того, как шумно обычно ведут себя наши коты. Он ослабил свои ментальные щиты после нашего падения в море, но его мысли все равно звучат словно шепот по сравнению с тем, как слышались мысли Фарфарелло. А вот Ран думает очень громко – из всех котят громче всего. Возможно, это из-за того, что он привык всегда держать в себе любые переживания. Причем во сне его мысли еще более унылы и звучат куда громче, чем мысли Наги, когда тот вовсе не спит. И часть меня смакует этот шум – после пяти месяцев полной тишины. Приветственно вскидываю руку. - Здравствуй. - Он не должен быть здесь, - тихо произносит Наги и отворачивается. Он больше не смотрит на Рана – его взгляд сосредоточен на мне. Хм, да это почти забавно - такое неприятие… - Ты это котам скажи. Он им, похоже, понравился, - указываю на спящих зверей, но подросток никак не реагирует. Да я от него этого и не ожидал. - Наги, Ран будет здесь только в свободное от работы время. Слабо усмехаюсь. Фуджимия точно не обрадуется, когда узнает, что ему придется тут жить. Красноволосый так опасается за жизнь своей сестры - я даже не боюсь, что он попытается убить меня - не осмелится на такой шаг. То, как я вел себя в нашу первую встречу в больнице, здорово нервирует его – непонятно, чего от меня ожидать. И я действительно собираюсь использовать Рана, но только не так, как он боится. - Где Фуджимия будет жить? - мягко спрашивает Наги. Но подростку не очень-то хочется услышать ответ на свой вопрос. - Ты уже все решил, - Наги поджимает губы. - Эй, взгляни на это с другой стороны. Тебе больше не придется готовить, - говорю я. Наги берет свою сумку. - Мне нужно делать уроки. С этими словами он уходит. Я вздыхаю, откидывая голову на подушку. Наги забрал свои вещи – он собирается позаниматься. Я предполагал, что он среагирует на присутствие Рана именно так. Думаю, Наги смирится с этим в итоге. Его никогда не будет особо радовать присутствие красноволосого в доме, но он привыкнет. Однако до тех пор Ран будет для нас яблоком раздора. Я глажу Айнц, проводя пальцами по ее короткой шерсти. - Ох уж мне эти подростки, - мягко ворчу я. Как будто дело только в возрасте Наги… Хотелось бы мне, чтобы это действительно было так. Уж куда лучше, чем то, что есть на самом деле. Осторожно снимаю Айнц с коленей и иду в холл, пристально гляжу в направлении спален. Наги сейчас ничем не занят – вижу это в его мыслях. Может, поговорить с ним? Хотя разговор ничего не изменит. Он не будет меня слушать. Только если я сообщу ему, что избавлюсь от Рана, но я не собираюсь этого делать. Не сейчас. Нет, Ран не будет находиться здесь вечно… Я просто использую красноволосого убийцу, а затем избавлюсь от него. Бросаю взгляд на Рана и котов, спящих возле него. Интересно, каково это было бы – завести котов, пока еще существовали Шварц? Испугались бы домашние питомцы ЕГО или приняли так же благосклонно, как Рана? Я словно вижу все это. И мне очень больно. - Мне нужно выпить, - шепчу я в пустоту. Потому что некому слышать меня теперь. *** Я сижу за кухонным столом, когда заходит Наги. И отнюдь не его мысли отвлекают меня от унылой задумчивости, я реагирую на движение. Моргаю, пытаясь прогнать тяжелый туман из своей головы. Смотрю на часы. Уже девять вечера. Выходит, я просидел здесь, утопая в своих мыслях, которых даже и вспомнить-то не могу, почти три часа. Подросток не смотрит на меня. Он прямиком направляется готовить ужин. Опускаю взгляд, слишком пристально разглядывая стол и пытаясь прийти в себя. Раньше, помимо меня, было еще трое, и я всегда поддерживал с ними ментальную связь. А теперь остался только Наги, и ему одному не под силу заполнить образовавшуюся пустоту. Замечаю кровь на ладонях, неровные царапины. Наверно, это следы моих собственных ногтей, хоть я и не заметил, как они появились. Теперь, когда я обратил на них внимание, царапины начинают нестерпимо болеть, и я подношу руку к лицу, чтобы подуть на них. Слежу за перемещениями Наги по кухне. Он не производит ни малейшего шума – мысли закрыты, а движения совершенно бесшумны. Он достает из холодильника замороженный ужин, аккуратно вынимает кастрюлю из шкафа и включает плиту с помощью телекинеза. И это совсем не похоже на Наги. Так мог бы действовать Кроуфорд, но никак не Наги, который никогда не выражал недовольство подобным образом. Он обычно не молчит, а высказывает свои претензии вслух. Подросток, как правило, не закатывает истерик и не орет как Фарфарелло или я раньше, но он никогда не был таким тихим. И я пытаюсь понять, что же означает этот его новый способ выражения своего раздражения и решить, как мне реагировать. Совсем не похоже на то, как Наги злился раньше, даже когда он был очень сильно сердит на меня. Он никогда не использовал тишину против меня. Наоборот, все эти месяцы он старался помочь мне, заполнить гулкую пустоту в голове – но не сейчас. И мне это абсолютно не нравится. На мгновение я задумываюсь, а не прав ли Наги в своих опасениях? Не слишком ли велик риск? На долю секунды я допускаю мысль, что проще будет избавиться от Рана. Но я не слышу Наги, я слышу только мысли Рана. И отметаю второе предположение безо всяких сожалений. - Так что там насчет обеда? - спрашиваю я, пытаясь придать своему голосу как можно больше беззаботности. Играть эту роль мне стало несколько сложнее с тех пор, как один из нас умер, но мне все еще удается казаться небрежным. Я поднимаю руку и начинаю рассматривать свои ногти, дабы усилить впечатление. Бесполезная трата сил – Наги даже не оборачивается, чтобы увидеть мое представление, разыгранное специально для него. Он не отвечает. Я поднимаюсь с кресла и прохожу мимо него, чтобы схватить коробку с едой. Я голоден, поэтому изучаю инструкцию по приготовлению, чтобы понять, сколько времени на это уйдет. Хмуро усмехаюсь. - Нет, слишком долго! Я сейчас есть хочу! По-прежнему нет ответа. Все та же тишина. Тянусь к мыслям Рана, пытаясь найти хоть какой-то шум. Но это в любом случае не одно и то же. Это не. … Шварц. И это совсем не тот шум, который мне хотелось бы услышать прямо сейчас. Наги, не поступай так со мной. Мой рот сжимается в тонкую линию. Пять месяцев назад меня бы подобное совершенно не беспокоило. Я бы просто поставил подростку ультиматум, чтобы он снова начал говорить со мной. И это сработало бы. Но вот уже почти полгода нас только двое. Я научился идти на компромиссы, я понял, что есть битвы, которые бессмысленно пытаться выиграть. Правда, это не означает, что мне очень хочется их проиграть… Это означает лишь то, что я обладаю здравым смыслом. Кроуфорд гордился бы мной. Мне нужен Наги. Рядом со мной, а не где-то там далеко. Да, мне необходим Ран, но и в Наги я очень нуждаюсь. - Наги, не делай этого. - Объясни мне, почему, - коротко произносит он, оборачиваясь ко мне. Ему приходится слегка откинуть голову, чтобы смотреть прямо мне в лицо. В его темных глазах плещется недовольство. Мы изучающе глядим друг на друга. - Объясни мне, почему я должен быть рад его появлению у нас? Ведь в том, что случилось пять месяцев назад, есть и его вина. И ничего хорошего из его пребывания здесь не выйдет. - Наги, не поступай так со мной, - повторяю я внезапно севшим голосом. - Почему я не должен этого делать? - Наги требует ответа. - Это ведь всего лишь одна из твоих чертовых игр - притащить его домой в качестве приза! Я не хочу, чтобы он был здесь. Почему я должен его терпеть? - Сделай это ради меня, - отвечаю я. Слова даются мне с трудом. Наги сжимает губы и пристально смотрит на меня. Я не могу позволить себе потерять еще и его. Не сейчас, когда только он один у меня и остался. И я не могу избавиться от Рана, как бы то ни было. Он мне тоже нужен. Пусть всего лишь на несколько дней, недель, месяцев, до тех пор, пока я не приду в себя. - Он… выше тебя. Наги непонимающе смотрит на меня. - Он почти такого же роста, как… - смотрю мимо Наги, сосредотачивая взгляд на кастрюле, как будто это самая важная для меня вещь в данный момент. И это на него хоть немного, но действует. Мое замешательство, моя невозможность выразить чувства словами помогает ему понять, чего же я хочу на самом деле. Краем глаза я вижу, как сразу же поникают плечи Наги. Он складывает руки на груди, и мы оба упорно глядим в разных направлениях. Между нами возникает неприятная напряженность – ни один из нас не любит затрагивать эту тему. - Я хочу, чтобы он пробыл здесь совсем недолго. Я говорю «я хочу». Но Наги знает меня достаточно хорошо, знает, что я пережил за эти пять месяцев, чтобы понять, что это означает «мне нужно». - Мы все еще об этом пожалеем, - мягко произносит он, убирая свои ментальные щиты. Я снова ощущаю его разум, слышу его мысли. Но ему все это по-прежнему не по душе. Он бы с удовольствием выбросил Рана в ближайшее окно. Но он не станет спорить со мной теперь, поняв, зачем мне нужен Ран. Наги прекрасно знает, как я не люблю показывать свою слабость. - Я думал, что Кроуфорд научил тебя ни о чем не жалеть, - произношу я сухо. Вялое негодование и утомленное согласие. Наги выразительно смотрит на меня. Потрепав его по волосам, я отступаю назад. - А теперь приготовь мне ужин, малыш. Я ужасно голоден. - Ты же говорил, что теперь он будет для нас готовить, - напоминает мне Наги. - Так пусть он и решит проблему с приготовлением ужина. - Конечно, конечно… Я позволил Рану проспать до самого вечера. Одним ужином меньше – с его манерой питаться в последнее время это уже не будет иметь особого значения. К тому же, пусть уж лучше Наги как можно дольше не сталкивается с красноволосым, раз нам с таким трудом удалось-таки прийти хоть к какому-то соглашению. Наги считает, что Ран виноват в смерти Кроуфорда, предпочитая не обращать внимания на тот факт, что того убили Старейшины. Абиссинец всегда был личным противником Кроуфорда, и он до сих пор жив – почему бы не обвинить его в таком случае? У меня тоже есть причины недолюбливать Рана, и это совсем не его вина. Так сложились обстоятельства. И ни один из нас не в силах их изменить. Ужин в отсутствие Рана проходит довольно мирно, но между нами все равно чувствуется некоторая напряженность. Мы оба старательно делаем вид, словно красноволосого и вовсе нет в нашей квартире. Пять месяцев подобных ужинов из быстро приготовляемой пищи отобьют вкус к еде у кого угодно. На данный момент одна из самых приятных вещей в нашей жизни – отложенные мной деньги на то, чтобы хоть иногда питаться вне дома. Я нахожу это довольно забавным. Нам обоим так хочется хоть немного роскоши. Я уже успел привыкнуть к образу жизни человека, не стесненного в денежных средствах. Наги, конечно, провел все детство на улице, но он и с нами жил достаточно долго, и ему не приходилось задумываться о расходах. Теперь же нам нужно относиться к деньгам куда бережнее. Я думаю, что мы оба сильно повзрослели за прошедшие полгода. Когда теряешь сразу так много, у тебя есть только два пути – или сломаться, или повзрослеть. И мы с Наги выбрали второй путь. За ужином я всегда расспрашиваю Наги о том, как прошел его день. Это уже вошло у меня в привычку. Я не люблю тишину за столом, к тому же, так мы ужинаем несколько дольше, и неприятный момент возвращения в свою пустую комнату откладывается. Свободное время в перерывах между занятиями подросток тратит на наблюдение за людьми. Он пытается быть похожим на них. Наги никогда не поймет их полностью, но, во всяком случае, теперь он стал гораздо ближе к ним, чем Кроуфорд и я позволяли ему раньше. Он наблюдает, чтобы видеть, что они делают, как обычно действуют, как реагируют на ту или иную ситуацию, на что предпочитают не обращать внимания. Наги сравнивает себя с другими людьми. И его желание посмотреть на реакцию людей, разумеется, привело к возникновению нескольких забавных эпизодов. В Университете так много учеников, что, само собой, были случаи, когда они выставлялись полными придурками. Наги развлекает меня историями о своих сокурсниках, а я рассказываю ему то, что слышал от других грузчиков из доков. Таким образом, наш ужин, для которого и пяти минут хватило бы, растягивается почти на час. Наевшись и наговорившись вдоволь, мы задумчиво смотрим друг на друга, постепенно возвращаясь в реальность. На часах половина одиннадцатого – обычно именно в это время мы расходимся по своим комнатам, чтобы затем лечь спать. Раньше, когда Шварц еще не прекратили свое существование, я редко ложился спать до трех-четырех часов утра, чтобы затем вскочить часов в девять абсолютно выспавшимся и готовым к новым делам. После того, как наша команда была уничтожена, мне редко удается нормально заснуть и выспаться. Я теперь ложусь в одиннадцать, и, если удается уснуть, сплю часов до пяти, а если нет, то встаю около четырех. В шесть пятнадцать начинает звонить будильник. И по меньшей мере раз в неделю я всю ночь не сплю, глядя бессонными глазами в потолок, или провожу время перед телевизором. Если повезет – мне иногда удается вздремнуть немного перед ужином, но такое случается совсем не часто. Я ужасно устал за эти пять месяцев. Тут мои мысли вновь возвращаются к Рану. Наги каким-то образом чувствует, когда я начинаю думать про Рана – я вижу это в его глазах. Он тихо вздыхает и поднимается из-за стола. Я тоже встаю и направляюсь в гостиную. - Давай я перенесу его отсюда, - предлагает Наги, хотя я прекрасно знаю, что ему неприятно дотрагиваться до Рана. - Просто подними его и передай мне, - говорю я. - Не думаю, что мне удастся поднять красноволосого с кушетки, но оставшуюся часть пути я, пожалуй, смогу его нести. Наги подчиняется мне. Сначала он поднимает в воздух котов и аккуратно размещает их на новых местах, а затем передает мне Рана. Наги наклоняет голову вбок, окидывает критическим взглядом нашего гостя. - А на вид он совсем не кажется таким уж легким, - комментирует Наги. Подросток использует телекинез, но даже так он чувствует, как сильно похудел Ран с момента нашей последней встречи с ним. Я в ответ на высказывание Наги лишь пожимаю плечами и протягиваю руки. Он осторожно кладет Рана мне на руки. Я чувствую, как тут же начинает протестующе ныть моя спина. Похудевший или нет, Ран все равно весит больше, чем те грузы, которые я перетаскиваю в доках. Наги хмуро наблюдает за мной. Подросток беспокоится о моем самочувствии – он видел, как я вздрогнул от веса Рана. Бросаю на него взгляд через плечо. - Наги, иди спать. - Сегодня пятница, между прочим, - с вызовом произносит он, устраиваясь в моем кресле. Темно-синие глаза спокойно встречают мой взгляд. Я удивленно смотрю на него. - Хорошо, - соглашаюсь в итоге. Отправляюсь в спальню со своим грузом на руках. Когда я подхожу, дверь оказывается открытой – спасибо Наги и его телекинезу. Захожу внутрь и захлопываю ее ногой. Комната погружена во тьму, лишь слабый свет, льющийся от оконного проема, освещает обстановку. Жду, пока глаза привыкнут к темноте, но держать Рана слишком тяжело. Поэтому я стараюсь побыстрее добраться до кровати и кладу свою ношу на матрас. Ран слишком тяжелый и я едва не роняю его. Если бы не мое воздействие на его мозг, он бы уже наверняка проснулся. Изучающе смотрю на него некоторое время. Странно осознавать, что вновь кто-то лежит в моей постели. Но это всего лишь Ран. В какое-то мгновение мне хочется убить его. Он выглядит таким правильным и неправильным одновременно, и он совсем не тот, кто мне нужен. Мне хочется ударить его, вцепиться ему в горло, чтобы убрать эту неправильность и получить то, что хочу я. Но внезапный порыв быстро проходит. Отвожу взгляд от постели. В тумбочке рядом с кроватью лежат наручники. Раньше их иногда использовали, чтобы утихомирить Фарфарелло. Теперь же они послужат гарантией того, что Ран не станет меня убивать, если внезапно проснется посреди ночи. Пристегиваю его наручниками к спинке кровати. Переодеваюсь в пижамные штаны и собираюсь лечь на своей половине. Но прежде чем лечь, я долго смотрю на постель, затем сажусь на самом краю и наблюдаю за спящим Раном. Меня беспокоит и нервирует его присутствие, но в то же время мне интересно, что же я почувствую, когда, наконец, устроюсь рядом с ним. Вспомню ли я это давно забытое ощущение чьего-то присутствия, или оно навсегда стерлось из моей памяти? Станет ли мне легче или, наоборот, тяжелее теперь, когда Ран здесь? Я не знаю и вовсе не уверен, что хочу знать ответы на эти вопросы. - Ты сам этого хотел, - напоминаю я себе. Проходит еще несколько томительных минут, прежде чем я медленно ложусь на кровать. Боже… До боли знакомые ощущения захлестывают меня. Те два года, что я привык засыпать не один, а затем пять месяцев полного одиночества делают этот момент очень болезненным. Я задыхаюсь, лежать здесь и словно снова ощущать его присутствие, но при этом видеть, что это вовсе не он – так странно и неправильно. Я с головой накрываюсь одеялом, чтобы хоть как-то отгородиться от Рана. Это ребячество, но больше я все равно ничего не могу сделать. Пытаюсь не думать о том, что рядом Ран, но реальность сама напоминает о себе его красными волосами, разметавшимися по подушке. Когда-то я считал себя неуязвимым. Пять месяцев назад я понял, что это совсем не так. Дрожь пробегает по моему телу. Еще крепче зажмуриваюсь и говорю сам себе, что притащить Рана сюда было ужасным планом. Я смеюсь, дразня самого себя, и мой смех звучит просто жутко. Это совсем на меня не похоже, и я до крови закусываю губу, чтобы прекратить смеяться. Когда мне, наконец, удается успокоиться, я слышу легкое дыхание рядом. Прислушиваюсь к тихому звуку, испытывая ненависть и желание одновременно. Опускаю одеяло до подбородка и снова вижу Рана. В темноте он выглядит вовсе не как Ран, а как… Он очень похож – рост, телосложение… Волосы на подушке темного цвета, но я вполне могу не обращать на это внимания. И я могу притвориться, что мне не видно его лица. И потому, что я такой гребаный мазохист, я хочу дотронуться до него. Я осторожно пододвигаюсь поближе и кладу ладонь ему на грудь. Он такой худой, что я чувствую, как проступают его ребра сквозь тонкую ткань рубашки, как поднимается и опускается при каждом вдохе его грудь. Размеренные движения меня завораживают, и в то же время это очень болезненно. Придвигаюсь еще ближе, кладу голову ему на плечо. Одной рукой нерешительно обнимаю его за талию. Я вновь закрываю глаза, заставляя себя забыть о том, кто именно лежит рядом со мной, и лишь наслаждаться ощущением чужого тепла. Я чувствую легкий цветочный запах, исходящий от Рана, и это наполняет меня удивительным и неожиданным ощущением уюта. Все тревоги и неприятности сегодняшнего дня моментально улетучиваются под тихое биение его сердца, позволяя мне верить в иллюзию, что этих пяти месяцев никогда не было. В течение нескольких бесконечно прекрасных и болезненных мгновений я думаю, что никогда не чувствовал себя разбитым и сломленным. И впервые за пять месяцев мне удается спокойно проспать целую ночь. *** Я просыпаюсь от того, что у меня невыносимо болят руки. С трудом открываю глаза и вижу белый потолок над собой. Вновь закрываю глаза – комната наполнена ослепляющим солнечным светом. В голове туман, и я никак не могу сообразить, где же нахожусь. Совершенно не чувствую своих рук, зато ощущаю рядом непонятное тепло. Словно тепло тела другого человека. Моя первая мысль – это, наверно, Айя испугалась ночного кошмара или грозы и пришла спать в мою комнату. Вполне естественное предположение, потому что Айя единственная, кто когда-либо забирался ко мне в постель, чтобы поспать, уютно свернувшись калачиком. Заставляю себя открыть глаза, чтобы посмотреть на нее. Но вместо Айи я натыкаюсь взглядом на телепата из Шварц, его лицо выглядит таким спокойным и даже мирным во сне. Реальность обрушивается на меня, и я резко дергаюсь, пытаясь отстраниться от Шульдиха. Тут же понимаю, что не могу нормально это сделать, потому что что-то мешает мне двинуться с места. Чувствую острую боль в запястьях, поднимаю голову и вижу наручники. Пытаюсь в таком случае хотя бы отодвинуть от себя Шульдиха, но он внезапно просыпается. Дрожь пробегает по моему телу, когда наши взгляды встречаются. Он смотрит на меня в течение нескольких бесконечно долгих секунд. В сонных синих глазах нет ни намека на узнавание. Он медленно поднимается и трет глаза рукой. Я не произношу ни слова. Отчасти потому, что только-только вновь начал ощущать затекшие руки и кровь бежит по ним с неприятным покалыванием, и еще потому, что не хочу разговаривать с этим ублюдком, покуда я пристегнут наручниками. Наблюдаю за Шульдихом – он предельно собран, щурится от яркого солнечного света, осматривая комнату. Его рыжие волосы растрепаны после сна. Он выглядит совсем юным без этого презрительного выражения в глазах и привычной холодной усмешки. Шульдих хмурится, оглядывая комнату, словно пытается что-то найти. Я вижу шрамы на его загорелом теле. Мне кажется, что их штук двадцать, не меньше. Большинство - тонкие и почти незаметные, и два кривых и уродливых находятся параллельно друг другу на ребрах. Перестаю рассматривать его, когда он вновь поворачивается ко мне. Замечаю удивление в его взгляде. - Сейчас же уже два часа, - недоуменно произносит он. - Два часа дня. И тут Шульдих начинает хохотать. Такой странный смех, я никогда не слышал, чтобы он так смеялся и мне это совершенно не нравится. Он прячет лицо в ладонях и продолжает смеяться. Такое ощущение, словно он свихнулся. - Зачем ты пристегнул меня наручниками? - сердито спрашиваю я, когда Шульдих прекращает смеяться, чтобы отдышаться. Он слегка опускает руки. Вижу его удивленные синие глаза. - Было бы совсем не забавно, если бы ты вдруг надумал задушить меня, пока я сплю, не так ли? - Ну, смотря кого из нас ты об этом спрашиваешь, - отвечаю я. Шульдих берет меня за подбородок и притягивает к себе. Мне неприятно его прикосновение, и я предупреждающе хмурюсь. Шульдих внимательно смотрит на меня, и в его взгляде множество эмоций, которые я не могу понять или объяснить. Насмешка, удивление, усталость, пустота… - Тебя, Ран… - сообщает он мне. - Тебя.