Walk Me Across the Fragile Line

      Аро не ожидал, что его так называемый эксперимент вдруг превратится в нечто большее, чем обычное удовлетворение любопытства. Что-то в этом смертном заставляло его терять самообладание и контроль над ситуацией. Он сводил его с ума своим живым, искренним телом. Раздражал ноздри до того пленительным запахом, что ему едва удавалось держать клыки в узде. Выводил из себя дерзким языком, который так и хотелось прикусить до крови.       Один раз Аро почти утратил над собой контроль, опрокинул Питера на спину и принялся яростно, почти жестоко вдалбливаться в него, удерживая за горло, чтобы показать, какую власть он над ним имеет. Одно неловкое сжатие, и он мог запросто переломить его жалкую, тонкую шейку, да так быстро, что тот бы не успел даже пискнуть. Но охотник его не боялся, напротив, смотрел на него с вызовом, ещё сильнее распаляя в Аро желание своей непокорной натурой.       Мысль о том, что под ним находился не просто среднестатистический смертный, а тот, кто убивал, пусть и очень слабых, но вампиров — едкой кислотой будоражило его кровь. А чёткое знание того, что он был у Питера первым — как мужчиной, так и вампиром, — вызывало у Аро сильнейшее желание растерзать любого, кто посмеет прикоснуться к тому после него. Этот смертный теперь принадлежал ему, и он был готов покрыть его с ног до головы своими метками, чтобы даже после того, как они разойдутся каждый в свою сторону, тот не забывал об этом.       Питер мало протестовал, когда он впился ему в ключицу, а затем перешёл от неё к шее, где запах крови ощущался ярче всего. Удержаться от укуса было тяжело, но он справился, оставив на тонкой коже лишь сочный засос, который как красный сигнал светофора должен отпугнуть любого, кто посмеет позариться на его собственность. А если не отпугнёт, то этот некто явно не против стать трапезой вампира и горсткой пепла после того, как Аро, осушив его до суха, сожжёт его труп.       Терзая горло Питера, Аро ещё явственнее ощутил жар, исходящий от его кожи, но он не шёл ни в какое сравнение с тем, насколько лихорадочно горячим смертный был внутри. Он напоминал собой раскалённую печь или обжигающую начинку свежеприготовленного пирога, но прекращать акт их единения из-за лёгкого дискомфорта Аро не собирался. Не тогда, когда Питер извивался в его руках — горячий, мокрый и податливый, — и смотрел на него непокорно, но с едва сдерживаемым вожделением, которое мог не заметить разве что слепой.       Аро двигался в нём с хлюпающим звуком из-за вязкой смазки, которой он не пожалел при подготовке, и по лицу Питера было видно насколько сильно его смущали эти звуки. Что ни говори, а смущать его было одно удовольствие, даже если не специально. В такие моменты Питер отчаянно краснел, стыдливо отводил взгляд, крепко жмурился и даже порывался закрыть лицо руками, но сводил действие к тому, что просто ерошил свои влажные волосы, запуская в них тонкие пальцы.       Зрелище, бесспорно, было крайне увлекательным, но куда сильнее Аро нравилось чувствовать, как при смущении Питер неосознанно сжимался, туго обхватывая эластичными стенками его член, что едва не доводило его до края. И хотя это было невообразимо приятно, но кончить раньше смертного было бы настоящим позором, поэтому Аро периодически замедлялся, чтобы дать им обоим время прийти в себя. В моменты таких передышек он исследовал тело Питера ладонями, наслаждаясь жаром и мягкостью кожи, покрывающейся мурашками от его касаний, сильными ударами сердца, трепетавшего в груди загнанной птичкой, и резкими углами выступающих костей, которые так легко было сломать.       Смертные были хрупкими созданиями и их век был недолог. Раньше эта информация была всего лишь обычным фактом, теперь же вызывала в Аро какое-то смутное чувство грусти, жалости и сожаления. Оно разрасталось в груди, ядовитым плющом обвивая его мёртвое сердце, и заставляло теряться в догадках, почему его так печалит мысль о том, что Питер может умереть. От старости, несчастного случая, болезни или в стычке с каким-то другим вампиром — неважно. Возможно, удайся ему обратить Питера, то тревога бы улеглась, но он понимал, что тот этого не позволит, не после произошедшего с его родителями. Даже сексом с ним, вампиром, Питер занялся с большой неохотой, да и то благодаря небылице про смерть от вампирской крови.       Аро не желал верить в то, что охотник был столь несообразителен, что до сих пор не раскусил его ложь, ведь тогда бы это означало, что всё, чего он добился от него в постели, было вызвано лишь инстинктами, а не в некоторой степени принятием, которого он с недавних пор стал жаждать. Он даже придумал для себя иное объяснение, при котором Питер уже давно понял, что был обманут, но продолжал убеждать себя в правдивости сказанного, чтобы иметь оправдание для собственных поступков. Особенно для тех, в которых он сам выступал инициатором.       Если бы у Аро работало сердце, то его бы непременно защемило от нежности того прикосновения к щеке и губам, которым его одарил Питер, смотря на него своими пронзительными карими глазами. Чтобы отблагодарить за этот так похожий на любовный жест, он поцеловал его в запястье, ощущая бешено бьющийся под тонкой кожей пульс. Ему стоило огромных усилий, чтобы украдкой не заглянуть в разум Питера, не желая разрушить то хрупкое доверие, установившееся между ними.       Добиться от Питера ещё большей отдачи стало для Аро первостепенной задачей, но когда тот попытался втянуть его в очередной головокружительный поцелуй, он пошёл на попятную. Он хотел поцеловать Питера, действительно хотел, но это бы лишило его последних крупиц контроля, которые и без того с каждой секундой таяли, как сахар в чашке горячего чая. В ответ на его отказ Питер издал недовольный и даже в какой-то мере разочарованный стон, выглядя чертовски горячо, будучи раздражённым.       Аро очень надеялся, что его ответная нервная улыбка была расценена как-то иначе, чем она являлась на самом деле. Кажется, Джейн называла подобное «гей паника», подначивая Алека, который при виде Феликса, вечно растягивал подрагивающие губы в улыбке и переставал реагировать на внешние раздражители, впадая в ступор. На случай, если Питер всё-таки заметил что-то не то, Аро спрятал лицо в изгибе его шеи, игриво куснул и ускорился, дабы отбить у того способность к ясному мышлению.       К его величайшему удивлению, этим он добился намного больше, чем мог даже мечтать.       Питер обвил его своими длинными конечностями, понукая двигаться, не сбавляя темпа, и при этом стонал так сладко, что хотелось дать ему всё, чего тот только пожелает. Действительно всё, кроме того, чтобы позволить ему кончить, чего тот хотел настолько отчаянно, что даже попытался двигаться сам, когда фрикции прекратились. Аро рассчитывал растянуть их контакт настолько, насколько это было возможно, не причинив Питеру вреда. С его истиной выносливостью тому было ни за что не справиться, но он мог позволить себе ещё немного потянуть время перед тем, как подарить им обоим долгожданную разрядку.       Когда он с долей шутки предложил Питеру оседлать его, он и не надеялся, что тот действительно это сделает. В духе охотника было сказать нечто грубое, послать ко всем чертям и даже скинуть с кровати, осыпая проклятиями, но тот взобрался на него, дрожа как осиновый лист, не то от холода, не то от возбуждения. Аро всеми силами постарался удержать маску самоуверенности на месте, не давая своим истинным чувствам, бушевавшим внутри него настоящим ураганом, просочиться наружу. Всё, что он себе позволил — это лёгкое выражение удивления, стремительно пронёсшееся в его глазах, как ветерок по маковому полю.       Последние границы, которые всё ещё имелись между ними, оказались сметены, когда Питер самостоятельно и совершенно добровольно опустился на его член. После небольшого промежутка оказаться внутри него вновь показалось Аро чем-то нереальным. Жар и влажность сковали его со всех сторон, будто он снова очутился на острове Родос, где ему однажды пришлось скрываться от оборотней, которые устроили охоту на него и остальных лидеров клана. В то время Вольтури ещё не обзавелись достаточной мощью, чтобы противостоять этим диким тварям, не имевших понятия о культуре и изяществе, от которых за версту несло грязной, мокрой псиной. Однако в сравнении с удушающе жарким и влажным летом Родоса внутри Питера было намного приятнее и его не пытались искусать кровососущие насекомые, ломающие себе хоботки из-за прочности его вампирской кожи.       Несмотря на все старания Питера в необычайно неловкой и неудобной для него позе, профессионализмом в нём и не пахло (да и откуда тому было взяться?). Впрочем, Аро было достаточно даже эстетического удовольствия, чтобы распалять плотское. Он наслаждался видом напряжённого влажного тела Питера, которое ощущалось на нём приятной тяжестью, звучанием его жарких вздохов и стонов. Он любовался его лицом: его безупречной формой, острыми скулами, налитыми красным губами, слегка искривлённым тонким носом с трепещущими ноздрями, морщинками вокруг глаз и затуманенными от желания взглядами, которые тот кидал на него сквозь дымку перекрещённых ресниц.       Питер был прекраснее всех идеально красивых вампиров, с которыми ему довелось спать, о чём Аро не преминул высказаться вслух.

***

      — Ты прекрасен, — с восхищением выдаёт Аро.       От его слов у Питера перехватывает дыхание. Он слышал нечто подобное от других не раз и не два, но никто никогда не смотрел на него при этом так. Будто он был прекрасной картиной в музее, редкой и ценной, за которую готовы выложить миллионы долларов. Всё это время Аро относился к нему бережно, будто боясь сломать, и лишь в моменты, когда сам Питер доводил его до белого каления, тот позволял себе выпустить наружу своего внутреннего зверя. Иногда он действовал физически, доводя его до исступления мощными толчками, а иногда словесно, подбивая его на немыслимо безумные поступки, от которых по утру ему явно станет стыдно. Ему уже было стыдно.       Стыд быстро проходит, сменяясь раздражением, когда Аро с лёгким смешком добавляет к сказанному:       — Для смертного, конечно.       Питер кривится в ответной саркастической гримасе и вздрагивает от щекотно ползущей по позвоночнику капли пота. Несмотря на то, что вампирское тело, с которым он соприкасался нижней частью тела и ладонями, было прохладным, ему было невыносимо жарко и душно. Шёлковый халат, липнущий к спине, охлаждению и вовсе не помогал. Пришлось оторваться от торса Аро, которого было так приятно касаться, и выпрямить руки, позволяя скользкой ткани сползти, чтобы потом скинуть её на пол под внимательным алым взглядом. Питер никогда не замечал за собой эксбиционистских наклонностей, но ему определённо нравилось то, что вампир наблюдал за ним, ласкал взглядом, будто не в силах насытиться зрелищем.       Питер от него не отставал, пожирал его глазами сквозь полуприкрытые веки. Аро и без того был чертовски привлекателен, но лёжа в его постели, с разметавшимися по светлой простыне чёрными волосами — он выглядел просто восхитительно. Питера до зуда под кожей тянуло прильнуть к нему ближе, обжечь дыханием ключицы, прикусить бледную кожу, даже если на ней не останется засоса. Затем мокро поцеловать впадинку между ключицами, игриво лизнуть кадык, прочертить влажную линию до подбородка и наконец прижаться губами к его ухмыляющемуся рту.       Часть своих желаний Питеру удавалось подавлять в зародыше, но с поцелуями дела обстояли куда сложнее. Его губы, отчаянно изнывающие без соприкосновения с губами Аро, не давали ему покоя. Ему хотелось целоваться с ним до исступления, до нехватки воздуха в лёгких, немного жёстко, со столкновением зубов, стонами и рычанием. Однако, боясь показаться слишком нуждающимся, он медлил, вкладывая в свой взгляд всё желание, что бурлило в нём. Он хотел, чтобы Аро сделал первый шаг, но тот лишь смотрел на него с до ужаса понимающим выражением лица и помогать отказывался. А ведь было бы куда проще, если бы он притянул его к себе и впился в губы, с жадностью запуская язык в рот и лишая возможности вдохнуть.       Волнующие фантазии придают Питеру сил, и он всё-таки припадает ко рту Аро, словно жаждущий путник к водоёму посреди пустыни. Его язык проходится по жёстким губам, скользит внутрь, когда Аро ему это позволяет, размыкая их. Он тут же принимается играться с его языком, дразнить гладкое нёбо и пересчитывать ряды ровных зубов. Затем возвращает язык обратно в свой рот, мокро прихватывает губы Аро своими и чуть прикусывает, оттягивая нижнюю зубами.       Когда его волос касается рука, Питер крупно вздрагивает и чуть отстраняется. Их с Аро глаза оказываются необычайно близко, настолько, что воздух встаёт комом поперёк горла. Питер заворожённо смотрит в них, отмечая про себя, как чудно переливается и искрится радужка. Красиво. Аро нежно массирует кожу головы, перебирает пальцами его каштановые пряди, влажные, как после душа. Эта незатейливая ласка заставляет Питера трепетать и едва ли не мурлыкать. Это одновременно смущает и злит, и поэтому, несмотря на все приятные ощущения, он упрямо сбрасывает с себя чужую руку, мотнув головой.       Выпрямившись, двигаться становится удобнее, и Питер делает это резче, чем до этого, будто в наказание себе за то, что слишком увлёкся. Аро одобрительно мычит на его действия и, дотянувшись до его тяжело вздымающейся груди, сжимает между пальцами соски. Питер дёргается в его руках, подозревая, что вампир не просто так не желал оставлять их в покое, а прознал, что их чувствительность была его слабостью. Теперь он был обязан найти что-то подобное у Аро, чтобы поквитаться с ним за столь сладостную пытку.       Он и не подозревал, что это случится так скоро.       При новом трении о простату, Питер сжимает в пальцах волоски на груди Аро, добиваясь от него интереснейшей реакции — шипение сквозь зубы. Максимум того, что ему удалось добиться от вампира за всё это время — это яростное рычание, но ни стонов, ни даже сбившегося дыхания Питер от него до сих пор не слышал. Последнего, по понятной причине, можно было не ожидать, но отсутствие стонов было большим упущением. Было ли дело в выдержке Аро или в том, что тот был вампиром, Питер не знал, но извлечь из этого непостижимого существа ещё больше разнообразных звуков было его долгом, как охотника на вампиров.       К сожалению (или к счастью?), ему так и не удаётся привести свою задумку в реальность, потому что Аро, улыбнувшись ему лукаво, вдруг легонько подаётся бёдрами вверх. Этот совершенно неожиданный и подлый манёвр выводит Питера из равновесия и даже больше. Он широко распахивает глаза, давясь вздохом, горбится, выгибая спину дугой, и скребёт вампирскую грудь с диким желанием расцарапать её в кровь.       Собрав себя воедино после столь неоднозначного в плане ощущений финта, Питер резко распрямляется. Грозно возвышаясь над Аро, он рычит, вкладывая в слова всё своё недовольство и негодование:       — Какого хуя это было, сукин ты сын?!       Аро его тон не впечатляет, напротив, он вновь подкидывает бёдра, опираясь ступнями о постель, отчего Питер чуть было не прикусывает себе язык.       — Ёбаный вампир! — шипит он, вновь сжимая кулаки на его груди.       Кажется, ему даже удаётся выдернуть пару волосков, но позлорадствовать он не успевает, потому что Аро с грудным рычанием толкается внутрь ещё раз в отместку за причинённый ему дискомфорт. Питер поражённо стонет и, неосознанно прогнувшись в пояснице, насаживается ещё сильнее. Это абсолютно выбивает его из колеи, и он, понизив голос до едва различимого шёпота, произносит:       — Сделай так ещё раз...       Питер не молит, отказываясь унижаться, просто просит, но его слова срывают последний предохранитель, действуя на вампира, как красная тряпка на быка. Тот резко перехватывает инициативу, впиваясь сильными пальцами ему в ягодицы, и принимается с остервенением вбиваться в него. Питер заходится криком, чувствуя, как всё его тело превращается в сгусток желания, который по необъяснимым причинам всё ещё поддерживал человеческую форму.       Он, будто Феникс, сгорал в руках Аро, превращался в тлеющий пепел и собирался из него вновь, чтобы повторить этот цикл заново, а затем ещё и ещё, пока хватало сил на перерождение. С каждым разом их становилось всё меньше, а стремления сгореть раз и навсегда — всё больше. Его член буквально плавился, истекая смазкой, словно восковая свеча, но Питер его не касался, опасаясь, что Аро опять не даст ему к себе прикоснуться.       В какой-то момент желание передёрнуть в такт толчкам становится настолько невыносимым, что Питер всё-таки отбрасывает все сомнения и обхватывает свой горячий, чувствительный орган. Из его груди мгновенно вырывается стон облегчения, а глаза закатываются от удовольствия. Судя по тому, что Аро его не останавливает, он всё же сжаливается над ним. Питер пользуется выпавшем шансом и с наслаждением принимается ласкать себя так, как ему хотелось уже долгое, охрененно долгое время.       Распятый между членом Аро и собственной мерно двигающейся рукой, Питер вдруг ощутил, как почти позабытое чувство удовольствия, горячее и пульсирующее, принялось накапливаться в животе, напирать изнутри, грозясь создать пробоину. Ему почти удаётся дать этому чувству выход, но Аро вдруг решает замедлиться, благо лишь для того, чтобы запустить руку в его растрёпанные волосы и, потянув на себя, столкнуть их губы в новом страстном поцелуе. Питер отвечает на него уже не с той нежностью, с которой целовал его сам, а с неудержимым пылом, кусая и зализывая чужие губы. Он даже отпускает свой член, чтобы обхватить лицо Аро обеими руками, и на одно короткое мгновение забывает не только о горящем огнём пахе, но и обо всём на свете.       Долго поцелуй не длится. Аро переворачивает их на постели и, не давая опомниться, задирает его ноги едва ли не до ушей, затем фиксирует их в таком положении, придерживая под коленями. Как Питер того и ожидал, ноги быстро затекают и начинают покалывать тысячью иголочек. Он протестующе стонет и дёргается, чтобы принять позу поудобнее, но Аро его потуги игнорирует, чем неимоверно выводит его из себя. Питер уже было открывает рот, готовый разразиться не первой и явно не последней за этот вечер гневной тирадой, но затыкается даже не начав, так как Аро вновь принимается двигаться. Он делает это будто специально глубоко и медленно, чтобы дать прочувствовать каждый миллиметр его члена внутри себя.       До дрожи приятное чувство почти заставляет Питера зажмуриться от удовольствия, но его взгляд внезапно приковывает кулон, висящий на шее Аро и болтающийся в такт его движениям, и почти мгновенно вводит его в некое подобие транса, будто гипнотический маятник. Только если при обычном гипнозе могли заставить кудахтать как курица или открыть сокровенную тайну, которой подсознательно хотелось поделиться, то в данном случае Питер почувствовал лишь безграничную вседозволенность. Его руки сами собой потянулись к Аро, обняли сперва за спину, ощущая, как под кожей двигаются напряжённые мышцы, а затем скользнули вниз и, минуя поясницу, крепко ухватились за ягодицы, сминая их в ладонях.       От внезапности его дерзкого поступка из Аро вырывается первый полноценный стон. Он чувствительно цапает его за губу и срывается на бешеный ритм, отчего кровать принимается ходить ходуном и возмущённо скрипеть, грозясь под ними развалиться. Если бы они не были настолько поглощены друг другом, то, возможно, обратили бы внимание на её стенания, но сейчас их едва ли мог взволновать даже конец света, постучись он в двери на пару с четырьмя всадниками Апокалипсиса.       Через короткий промежуток времени Питер снова чувствует знакомое распирающее чувство удовольствия и уже собирается возобновить прерванное занятие, как Аро его опережает. Он отпускает его ноги, позволяя ему ощутить приток крови, и совершенно неожиданно и без каких-либо предупреждений кладёт ладонь ему на член. Внутренности Питера буквально скручивает от леденящего прикосновения к его раскалённому органу.       — Холодно, пусти! — бессильно протестует он, пытаясь отпихнуть его слабыми, дрожащими руками.       — Это потому что ты весь горишь, — отвечает ему Аро, полностью проигнорировав жалкую попытку его остановить. Даже не думая отпускать, он принимается дрочить ему на полном серьёзе, уверенно и умело.       Не зная, куда ему хочется поддаться сильнее: в плотное кольцо пальцев или на член, который снова находит тот самый удачный угол проникновения, пронзающий его до ярких вспышек перед глазами, — Питер какое-то время просто мечется под Аро на горячих влажных простынях и сжимает его бока своими коленями. В конечном итоге он решает сдаться на милость вампира, позволяя тому делать то, что ему самому хочется. Но так продолжается недолго, до момента, когда Питер вновь начинает чувствовать приливную волну удовольствия. В тот же миг он накрывает ладонь Аро своей, демонстрируя, как именно ему хочется, чтобы тот сейчас действовал: быстрее, резче, чтобы успеть догнаться, поспеть за подступающим оргазмом. Аро позволяет ему руководить собой и даже меняет темп толчков, чтобы тот совпадал с движением его руки.       Мгновениями спустя Питера подхватывает неистовый поток и захлёстывает с головой, топя в своих пучинах. Мышцы живота сводит от спазма, он прогинается в пояснице, отрываясь от кровати, и кончает с немым криком, забрызгивая себя и Аро горячей мутно-белой струёй. Его крупно дёргает в оргазменных судорогах, пока он безуспешно пытается глотнуть воздух, а рука, ещё недавно впивающаяся в вампирскую ладонь, вяло опадает на простыню. Аро ещё некоторое время продолжает скользить по его обмякающему члену, собирая последние белёсые капли, а затем отпускает его и обтирает заляпанную спермой руку о постель.       Питер сыто жмурится, выравнивая дыхание, но тут же снова его сбивает, когда Аро, не давая ему до конца прийти в себя, начинает двигаться, скалясь и рыча по-дикому. Будучи слишком чувствительным после пережитого оргазма Питер вздрагивает при каждом толчке, тихонько вскрикивает и кусает губы. Не проходит и минуты, как Аро буквально складывает его пополам, вбиваясь быстро-быстро, отчего у него перехватывает горло, не давая даже стонать. Он до боли впивается пальцами ему между лопаток, чтобы хоть как-то дать понять насколько это неприятно.       К сожалению, вампира это только подстёгивает, и совершенно не в том смысле, в котором Питер мог того ожидать.       Аро вскидывается, загораживая собой свет, и не по-человечески широко распахивает рот с отросшими клыками. Его красные глаза ещё сильнее наливаются кровью, затопляя собой белок, а узор из сизых вен, проступивший сквозь бледную кожу, делает его ещё менее похожим на человекоподобное существо. Питера сковывает ледяной ужас, не дающий ему пошевелиться, и он лишь смотрит на вампира широко распахнутыми глазами, почти не дыша из-за сердца, колотящегося буквально в глотке. В этот момент он с кристальной ясностью понимает, что ему не удастся предотвратить последующий укус, и он умрёт, последовав примеру родителей. Только вот если они пали случайной жертвой жадного до крови ублюдка, то его смерть должна будет послужить уроком «никогда не доверяй словам вампира».       В подтверждение его мыслей Аро стремительно склоняется к его шее с диким блеском в глазах и распахнутым клыкастым ртом. Питер инстинктивно зажмуривается и, когда мощные челюсти клацают над ухом, проваливается в бескрайнюю черноту.