Fallout: Equestria Living fire

      — И снова здравия желаю, мой случайный или постоянный слушатель. Вы настроились на радиоволну, где вещаю я — Хакельберри. Сегодня не совсем обычный подкаст вас ожидает, дорогие мои. Пони, о котором сегодня я вам расскажу, не смог прийти к нам в студию, но смог оставить нам свои шары памяти. Честно признать, это первый пони, который подарил мне их. А речь пойдет о моем кумире, не всем, но известный в Пустоши «Живое пламя» – Гранит Рэйвен. Однако, его другое имя может навеять на некоторых не самые приятные воспоминания, если же им довелось встретится с ним. И помогать мне сегодня будет известная всем моим постоянным слушателям Пёрл Комет. Скажи мне, Пёрл, как ты думаешь, эта история заставит испытать слушателей хоть какие-то чувства, и смогут ли они на время отречься от Пустоши и ее «сюрпризов»?       — Здравствуйте, уважаемые слушатели, и да, вернусь к вопросу. Я точно не знаю его полной истории. Это ты пересмотрела и выучила её наизусть. Я слышала про «Живого огня» и даже встретила его, не знаю, уже давненько, но я не уверена, что знаю его так хорошо, как ты. Думаю, что немного биографии на нашей волне нам не повредит.       — Ясно. И так, запасайтесь свободным временем побыстрее потому, что мы начинаем наш рассказ… И да, говорить я буду от лица пегаса, перефразируя его воспоминания в книжном стиле. Но перед этим песня «Ещё не поздно», от нашей красотки Пёрл.

Этот мир никогда не станет Таким, каким я его помню. И я ему не принадлежу, Кто бы мог предположить? Я не забуду Всё то, что помню, Чтобы вы увидели, что ещё не слишком поздно, Никогда не поздно. Даже если я скажу, Что всё было хорошо, Я всё ещё слышу, как ты отвечаешь, Что этого не будет никогда. Но сейчас мы снова и снова пытаемся Повернуть время вспять. Возможно, мы всё изменим, Ведь ещё не слишком поздно, Никогда не поздно.

***

      Это было время, когда нить мира готовилась разорваться, затишье перед бурей. Перед страшной войной с зебрами, в которой не будет победителей, лишь проигравшие и отравленный мир в наследство несчастным выжившим. Хоть обстановка и оставалась накалённой, у одной из министерских кобыл выпал денёк отдыха, который она захотела скрасить со мной. Рэрити договорилась с моим командиром о «деньке отгула», на что полковник дал согласие, не задумавшись ни на минуту.       — Да, я думаю, что ему было бы неплохо развеяться на гражданке. — говорил полковник, стоя стрункой перед кобылкой. — Сами знаете, слухи недобрые ходят.       — По поводу слухов не волнуйтесь. Очевидно, что зебры могут совершить нападение через несколько месяцев. Но я знаю, Эквестрия в надёжных копытах. — единорожка приостановилась в раздумьях, опустив глаза в пол, после чего продолжила, как не бывало. — Вы точно уверены, что хотите освободить его на целые сутки, полковник Айрон Тейл? — уточняла Рэрити, косо глядя на меня.       — Сколько потребуется Министерству Стиля для охраны столь прелестной пони, ну и чтобы привести этого «древесного волка» в понячий облик, мэм. — строго ответил жеребец, хоть и уголки его губ слегка растянулись в лукавой ухмылке, после чего он оглянулся на взвод. Я, на это сравнение полковника, лишь перекатил глазами, но вскоре на моей морде появилась зубастая усмешка. — Сержант – один из тех пони, которого, если разбудить ночью, начнёт военные действия, согласно всем… кхм, правилам. А теперь позвольте мне откланяться? Эти оболтусы без этого пегаса совсем не могут.       — Разрешаю, сэр. — ответила кобыла, учтиво кивнув головой.       Полковник кивнул, развернулся от нас на сто восемьдесят градусов и направился к строю новичков, крича в своей манере: «Я вас вижу, дубины импотентные!» или «Чётче шаг! Как кобылы на гражданке виляете своим крупом! Не удивляйтесь, если в душевой вас вздрючат по самые гланды!» Я понимал, что белая единорожка что-то чувствовала ко мне, но тогда я почти никого не замечал, погрузившись в скорбь по своей погибшей семье и поставив на себе крест, сконцентрировавшись на тренировках и мыслях об убийстве неприятелей. После похорон жены и жеребёнка, я так и ни разу не осмелился навестить её родителей или хотя бы могилу. Мне хотелось в глубине души спросить у Пинки о том, как же бороться с этим камнем на душе, но тогда я не смог к ней прийти, а теперь, когда она стала главой своего собственного министерства, она была почти недоступна. Оставалась лишь пони, занимающаяся пропагандой и печатной прессой. Рэрити подошла ко мне и повела по Кантерлоту, попутно болтая о том, о сём и о моей неухоженной (по её словам) гриве. Изредка, прохожие мимо, пони искоса глазели на меня, после того, как кивком или на словах поприветствуют главу Министерства Стиля. Тогда, как и сейчас, я свою гриву почти не стриг, закрывая правую часть моей морды, всё ещё злясь на долгие осуждающие взгляды на мою физиономию. Ко всему моему глуповатому и запущенному виду я носил повязку на глаз, почти как у небесных пиратов – то было единственное, что закрывало выжженную дырень, где когда-то был глаз. До сих пор я удивляюсь тому, как я сохранял лидирующую позицию в нашем отряде. Конечно, меня никак нельзя было сравнить с Биг Макинтошем или Шайнинг Армором, да и они, скорее всего, даже не слышали обо мне, однако я не мог не замечать, что новички на тренировках постоянно следят за моими движениями и пытаются их повторить. Я хотел спросить у единорожки об её друзьях, однако всё никак не мог собраться. Но от её пристального взгляда не ускользнул мой немой вопрос, и она сама начала, подойдя со стороны в надежде, что я не замечу.       — Пинки недавно удалось съездить домой. — начала та, заглядывая мне в глаз. — Ты в курсе, что её отец умер?       От её ничуть не укоризненного вопроса я остановился, а шерсть на спине и перья встали дыбом.       — Что? Когда? Он же был здоров, как конь.       — Да-с, уже месяц назад. — ответила она, я стал её догонять. — От сердечного приступа. Игнеус – большая потеря для семьи и для каждого из нас, царство ему небесное.       Я поник в раздумьях, смотря под копыта и глядя на сменяющие друг друга однотипные узоры плитки, после чего решил спросить о всём, что я пропустил за время службы.       — А как Клауди? И Мод с Лаймстоун? Рэрити слегка поникла, после чего ответила:       — После смерти Марбл и Уайт, Клауди держалась молодцом, а вот Ингеус сразу стал сдавать позиции: расклеился, слабел на глазах. Пинки всеми силами пыталась приободрить его, хоть для всех это был тяжелый удар. — на этих словах я начал ненавидеть себя ещё сильнее. — Ну, а пару недель назад он и умер. Теперь всё обрушилось на Клауди: ферма, дом… Мод со своим мужем остались ей помогать, а Лаймстоун… — она запнулась, глядя на меня, — Лаймстоун не нравится ситуация в мире. А кому она нравится? — единорожка грустно улыбнулась, а в голубых глазах читалась боль. — Она решила бороться с зебрами и вступила в ту же гвардию, в которой был Биг Мак.       — Так это же самое жесткое из… — начал я, навострив уши, но оборвался на полуслове.       — Ага. С тебя пример берёт. — ответила белоснежная кобылка, заворачивая к зданию. Удивительно. Раньше я считал, что она меня терпеть не может, это она показала в первый вечер знакомства с семьей Пай. — А если честно, то она сама аргументировала это так, хотя я более чем уверена, что большую роль сыграли наши плакаты. — она грустно вздохнула, поднимаясь по трём ступенькам. — Она такая пылкая, легко загорается мстить за Эквестрию…       — Так, зачем мы сюда пришли? — спросил я, встав у порога парикмахерской.       — Да пойдём. — улыбнулась она мне после чего развернулась и, махнув хвостом, зашла во внутрь. — Неужели ты не расслышал, что сказал полковник?       Я не стал брыкаться, лишь поправил китель с медалями и, обдумывая сказанное ранее о семье Пай, вошёл во внутрь. Помещение с одной стороны было занято обычными жителями (с достатком и без), а с другой стороны было заполнено кантерлотскими, и не только, снобами и аристократами, гордо смотрящими на кружащих над ними стилистов. Вот что не меняется во время войны, так это наличие тех, кто в спокойное время высоко забрался или родился на этой высоте и теперь используют остатки роскоши от своих титулов, ведь защитить Эквестрию они не в силах. Не во всех есть духовный и физический стержень – в этом я точно был уверен. Однако я мог и предположить, что среди них есть те, кто наживается на военном положении, завышая цены на свои товары или барыжа всяким запрещённым в Эквестрии дерьмом. Рэрити продефилировала по золотой середине парикмахерской в самый конец, где стояла лавандовая единорожка и теперь что-то бурно обсуждала с министерской кобылой, слегка постаревшей, но не потерявшей своей красоты, очарования и изящности. Я приметил, что с обоих сторон есть свободное место, только что освободившееся от сноба-единорога и трудяги-земнопони, которые направлялись к выходу, где стоял я. Мне пришлось отпрыгнуть в сторону, когда единорог, задрав нос, был готов пройти сквозь меня и не заметить. Я, конечно, мог бы его протаранить, но я понимал, что, если начну гнуть свою линию, как я это обычно и делал, то подниму срач, из которого выйду победителем, но опозорю Рэрити и своих сослуживцев (ведь репортёры снуют везде, дабы нарыть хоть что-то), чего мне ой как не хотелось. И единорог вышел, будто никого более не существовало на его пути. Пожилой земнопони же приостановился, поправляя свою круглую шляпу из соломы, и посмотрел на меня.       — Славная кобылка, — обратился он ко мне, — не тяжело ли такой в гвардии?       От этого вопроса я опешил, вытаращив на него свой глаз, но пожилой жеребец даже не думал менять своего мнения, ничего не заметив. Я не знал, ответить ему грубо или с подколкой. С одной стороны, это моя вина, что отрастил гриву, как у кобылы, а с другой… ну, не похож я по телосложению на кобылу! Вот, ни разу! Хотя, тогда у меня борода никак не хотела расти. Я слегка улыбнулся и, прочистив горло, наклонился к пожилому жеребцу.       — Ой, даже не знаю. — ответил я ему на ухо своим сухим басом. — Привык уже. Со мной что только не делали: и стреляли, и за копыта (и не только) кусали, и жгли. — «И за кобылу принимали.» Как же мне хотелось это сказать, но, судя по его реакции, мне и не требовалось.       Жеребец ошарашенно взглянул на меня, осматривая от ушек до… кхм, «крана». Я же выпрямился и пошёл к Рэрити, которая манила меня к себе копытом. За спиной послышалось нечленораздельный бубнёж молитвы от старого земнопони, который прекратился сразу, как он вышел на улицу. Лавандовая единорожка смотрела на меня, поджав губы и стараясь не смотреть, как на какого-то призрака или существа хаоса. За спиной послышалось, как со стороны обычных пони ещё одно место освободилось.       — Знакомься. Это Артистик Свип. Спец по сложным гривам. — Рэрити кивнула в сторону единорожки.       — Ой, не такой уж я и спец. — смутилась кобылка, скрестив передние копыта, её чёлка сползла на половину лица. — Но то, что я смогу справится с таким запущенным случаем – это факт.       — Приветствую мисс Свип. — начал я, протягивая к ней копыто так, чтобы она могла положить своё сверху. — Меня зовут Гранит Рэйвен. Сержант семьдесят второго взвода Полевой Кантерлотской Гвардии.       — Вообще-то миссис, — поправила та, положив своё правое копыто поверх моего, — но приятно познакомится.       Несмотря на озвученное предложение, кобылка выглядела и говорила довольно игриво, словно хотела сделать исключение кому-то, вроде меня, однако мне это было не интересно. Я в знак приветствия поцеловал копыто кобылки, на что та налилась краской, но кивнула. Мне удавалось спиной ловить косящиеся взгляды других парикмахеров-стилистов, а Рэрити же посмотрела на меня слегка удивленными глазами.       — Что? — спросил я у неё, опуская копыто кобылки. — Неужто ты думала, что если я – жеребец, который отдался гвардии, то не способен к галантному приветствию и вообще не знаком с правилами этикета в высшем обществе? Мы же в Кантерлоте. — сказал я, раскрыв крылья в стороны.       — Ничего. — ответила белая единорожка и отмахнулась. — Просто… это выглядело, как в старые добрые времена. — она вздохнула, а глаза стали прозрачными от накативших воспоминаний. Кто из нас в то время не скучал по былым денькам?       — Ну так-с, где сядете? — поинтересовалась лавандовая единорожка. — Слева или справа? Учтите, стричь Вас всё равно буду я.       Я же кинул осуждающий взгляд налево, где сидели снобы, и ответил без грамма сомнения.       — Я сяду справа. — ответил я, проходя за свободное место. — Я – пегас простой, без сомнений. А вот госпожа Рэрити достойно выглядит на той стороне. Без обид.       Белая единорожка с сомнением посмотрела в сторону снобов после чего села на соседнее с моим кресло. Артистик позвала сменного стилиста для главы министерства и встала позади меня, готовя приборы. Повсюду пахло гелем для укладки гривы и хвоста с запахом апельсина, в воздухе висела влажность и духота. Со стороны обычных пони гудели оживленные беседы, в то время как на противоположной стороне стояла гробовая тишина с натянутым напряжением между клиентами и парикмахерами. Сверху гудели яркие лампы, где-то на заднем фоне разливалась в причудливых формах классическая музыка маэстро Октавии.       — Давненько меня не называли «госпожой» близкие друзья. Только сотрудники, да и то из уважения и трепетного страха ко мне, а не просто, как ты, Гранит. — усмехнулась Рэрити, глядя на меня. — Я и сама очень близко к народу и должна поддерживать этот статус. Тем более, весь персонал здесь достоин принимать у себя принцесс, это не зависит от стороны. Здесь все равны и каждый достоин должного обслуживания.       Лавандовая единорожка взяла ножницы и начала обрезать концы, предварительно спросив меня, на какую сторону делаем акцент и на сколько длинную я хотел бы оставить. После расспросов, ответы на которые давали ей больше информации, чем мне, она сказала:       — Ступенчатое каре с акцентом на правую сторону. — прозвучало это как диагноз у врача на приёме. Она с интересом и поднятой в удивлении бровью смотрела на две синие линии в гриве. — Это естественные пряди или ты красил?       — Естественные. — ответил я, после чего единорожка начала творить свою профессиональную магию. Немного принюхавшись, я ощутил запах благовоний и ванили от соседней кобылки, что занималась гривой моей старой довоенной подруги.       Я очнулся, засыпанный землей, жадно глотая воздух. Вокруг слышались звуки взрывов гранатомётов, очереди автоматов. Но звуки были приглушенные, как из аквариума. Поднявшись и усевшись на круп, я начал откашливаться и отсмаркиваться – земля забилась везде. Аромат лаков и укладки для грив с запахом апельсина сменились кровью, землёй, металлом. Я сидел в траншее, оглушенный взрывом гранаты, а сверху носились пони и зебры, сражались в копытопашной, и полосатики сражались грязно. Они не стеснялись кидать землю в глаза, кусаться и бить со спины. Опустив голову, я осмотрел траншею: рядом лежал труп пегаса-гвардейца, который в прошлый раз носил флаг. Его изумрудные глаза потеряли свой цвет и стали безжизненными, но всё ещё продолжали смотреть в мою сторону. Бедняга жеребец умер от кровотечения и лишения гордости пегасов – крыльев. Его вид мог бы показаться мне жутким и отвратительно неприятным, однако подобное было не в первый раз. За всё время войны, я чего только не насмотрелся и чего только не сделал с врагами за это. Протянув своё окровавленное копыто к морде гвардейца, я закрыл его глаза.       — Солнце Селестии осветит твой путь и согреет своими величественными лучами, а Луна осветит мглу и упокоит в своём царстве снов, провожая в Эдем Священной Фауст, ибо Она принимает всех в свои чертоги… — наскоро вспомнил я слова молитвы, скрестив передние копыта жеребца на его груди. И вновь, как тогда, когда умер Стронг Боунс, душа гвардейца показалась мне и благодарственно улыбнулась, прежде чем взмыть ввысь.       Сидеть мне больше не представлялось возможным, поэтому я подобрал свой автомат, собрал патроны у покойного и взял его гранаты. Поправив повязку на глазнице, я раскрыл крылья и поднялся на поле боя, убив сразу нескольких зебр, что потеряли бдительность в этом квадрате. Не знаю, сколько это длилось, скольких я убил, сколько наших полегло в обороне Кантерлота. Уже спускалась ночь, но зебры не сбавляли темп, используя все различные приблуды в виде зелий или чего-то ещё, но потом всё же отступили для восстановления состава и вооружения. Как окажется позже, они просто сокращали численность эквестрийской гвардии, чтобы в судный день почти беспрепятственно сделать своё дело, а после взорвать Мегазаклинания. Именно в такие ночи у меня случались озарения при виде миллиарда звезд, млечного пути и луны, что в эту ночь была закрыта слегка багровыми от пролитой крови тучами. У костра сидел остаток нашего семьдесят второго взвода Полевой Кантерлотской Гвардии, как и другие взводы со своими кострами сидели вдоль границы обороны. Пони, несмотря на то, что некоторым пришлось пережить, умудрялись смеяться и петь песни для поднятия духа. Медпони подошла ко мне и начала обрабатывать рану на голове, на копытах, и поперек плеча и ключицы до самых ребер. От плеча и до десятого ребра ей пришлось зашивать рану. Для профилактики рыжая кобылка обмотала и мои крылья, после чего пригласила к остальным присесть к костру. Хоть тело и протестовало от каких-либо движений, но нос уловил сладкие нотки пайка, это придало сил к желанию перекусить после всего этого. Мой приход к костру встретили восторженными улюлюканьем и возгласами по типу: «А вот и наш огненный товарищ сержант! Живой, зараза», после чего все начинали хохотать, что и у меня вызывало неподдельную улыбку.       — Не дождёшься, Чёйс! — через усталость проржал я и сел рядом с когда-то белым жеребцом. Теперь же его белоснежная шкурка была в грязи и крови, создавая идеальный природный камуфляж.       Наконец наполнив живот пайком вперемешку с медикаментами Министерства Мира, я завалился на более-менее целый бок, смотрел на пляшущие языки огня и краем уха слушал, как наш скрипач и Чёйс исполняют гимн Эквестрийской гвардии. Скрипка придавала ещё больше глубины в мои размышления по поводу прошедшего дня и обострила в задворках разума страх перед завтрашним днем. Никто из нас не знал, что завтра должна будет случится самая жирная точка в нашей вражде с зебрами, настанет конец того, что мы знаем и любим. Это предчувствие и медленная игра скрипки растрогали меня, и я не заметил, как из моего единственного глаза покатилась слеза. Подняв свой взор в небеса, я взмолился принцессам о нашем благословении и пытался найти умиротворения в небесном светиле. Заметив это, скрипач, а по совместительству единственная кобыла в нашем отряде и сестра Чёйса – Мидкард, подошла ко мне и погладила меня по голове. Хоть она и дала обет молчания до тех пор, пока не закончится война, ей не требовались слова, чтобы успокоить меня. Я почувствовал, как разговоры ни о чём и о всём прекратились, уставившись на меня с пониманием.       — Ну что, Гранит? — обратился ко мне полковник, делавший обход вдоль границы, так как иного средства связи у нас больше не было, как и связиста. — Тоже чувствуешь, что завтра мы все поляжем под этими стенами? — в голосе жеребца звучала ирония, а за улыбкой таился точно такой же страх. Ведь правду говорят: «Глаза – зеркала души.»       — Защищая Принцесс и всё, что нам дорого, ибо в этом путь спасения каждого из нас. — ответил я, даже не взглянув на него, продолжая смотреть в небо, и погружаться в умиротворённость скрипки и нежные поглаживания гривы скрипачом. Должен признать, что двойняшки Ворринг хороши в дуэте как на войне, так и в музыке.       На какой-то момент тучи расступились, открывая млечный путь и звёзды, одна из которых падала в направлении Кантерлота и дальше него. Я был уверен, что сейчас кто-то, так же, как и я, загадал, чтобы завтра эта проклятая война закончилась для всей Эквестрии победой, чтобы ни один пони больше не умер. Каждый из нас молился об этом каждый день, каждую минуту во время передышек или во время самих сражений. Время шло, один я сидел у костра в полу бодрствующем состоянии, ковыряя хворост палкой. Огненные искры поднимались ввысь, иногда попадая на мою шкурку. Было довольно страшно закрыть глаза, учащающееся сердцебиение не давало сомкнуть глаза из-за нарастающего чувства беспокойства и адреналина. Каждый раз, по определённому в нашем взводе расписанию, меня пытались сменить мои сослуживцы, однако я отправлял их спать обратно, надеясь, что они действительно спят, в отличие от меня. Звёзды тускнели с каждой минутой – принцессы сменяли луну солнцем, вскоре тёмно-синее небо стало светлеть и наполняться рассветными красками. Вдруг мое внимание привлекли небольшие блики от многочисленных доспех и тёмные силуэты со стороны восхода солнца, что заставило меня крепче схватить своё оружие.       — Подъём! Подъём, все пони! Зебры! — протяжно вскричал я приказным голосом, от чего полковник и все остальные подорвались, будто их окатили горячей водой. Открыв огонь из автомата, я ускорил пробуждение остальных взводов, глядя на то, как несколько носителей полосатых грив свалились на землю, а остальные начали перегруппировываться и прятаться в старые окопы и кратеры. Даже отсюда мне чувствовался их поганый запах.       Небо, ещё не закрытое пегасами, было наполнено дымом, пылью. Солнце Селестии почти не ощущалось, а в воздухе парило ощущение предстоящего краха. Да что уж там говорить? Великая Война была в самом разгаре, и шла она не в нашу пользу. Раскаты грома от выстрелов танков сотрясали воздух не так далеко от меня. Из-за того, что у меня был лишь один глаз, я не усмотрел за многими, не сумев защитить или спасти своих сослуживцев. И вот я склонился над очередным обречённым пони. То был наш командир, но с зияющей дырой в районе солнечного сплетения, оставленное лазерным оружием. Тогда разница в вооружениях была не на нашей стороне. Казалось, что всё было не в нашу пользу, начиная от численности и оружия, заканчивая тактическим расположением войск по периметру. Я был удивлен, что даже с такой раной он оставался в сознании, но терял кровь, угасая на глазах. Он смотрел на меня лицом полным надеждой, верой, что всё это скоро должно закончиться. Я пытался остановить кровь, используя то, что осталось в небольшом медицинском комплекте от Министерства Мира, но всё заканчивалось лишь тем, что я старался защититься, отстреливаясь от наступающих зебр, а двойняшки помогали мне. Благо, мы были уже все грязные и даже форма не выдавала нас, сливаясь с местностью. Он, не отводя глаз от меня, содрал со своей формы счастливую, как он называл, командирскую нашивку в виде герба нашей гвардии и дрожащими копытами отдал мне. Его дыхание было неровным, часто сбивалось в кровавый кашель, а в глазах его так и застыли слезы. Он перестал дрожать и хрипеть, его пустой взгляд устремился на небеса. И тогда мне вспомнились чьи-то слова: «Спас один раз – не значит, что спасёшь во второй». Так оно и случилось. Не успев рассказать полковнику отходную молитву, мне с двойняшками пришлось быстро убегать с этого места в окоп, ведь через мгновение после этого, прямо на тело жеребца, прилетел снаряд от миномета.       Мои патроны иссякли, гранаты тоже, а зебры, хоть уже, как мне казалось, продолжали наступать в меньшем количестве, чем было раньше. Я потерял счёт времени, всё что волновало – это защита тех, кто ещё остался жив в небольшом окопе. Это уже была не оборона, а выживание. Двойняшки Ворринг тоже давно опустели припасами и, как и я, не надеялись выжить. Два пегаса прижимались ко мне в надежде, что смогут перебинтовать свои раны, пока я прикрывал их. Но разведка показала, что зебры начали поспешно отступать, прогремел взрыв, и все на мгновение залилось светом и краской. Это были Мегазаклинание и Жар-бомба. Со спины к нам добежал наш пони в сине-жёлтом комбезе, что вел нас куда-то в сторону. Он говорил мне и двойняшкам, что, вероятно, мы сможем оказаться в Стойле, если постараемся пробиться. У входа в Стойло топтались земнопони и единороги разных возрастов, и не могли пройти туда. Меня и двойняшек вели чуть-ли не по их головам, распугивая выстрелами в небо. Я тогда ничего не соображал, не понял, как мы добрались туда, от взрыва моё контуженное сознание накрыло и перекрыло напрочь. Помню лишь, как перед оставшимися снаружи пони закрыли толстую металлическую дверь, оставив некоторых пони умирать там. Они долбились в дверь где-то минут пятнадцать, после чего звук стал медленно стихать, а вопли и предсмертный хрип едва проникали сквозь огромную дверь. Я даже не осознавал, что сижу один перед этой дверью, не замечая, что меня звали и пытались увести оттуда. Моя и без того сломанная психика с воображением представляли самые различные картины смерти всех этих пони. Несмотря на то, что Стойло 27 было в какой-то пещере, под землёй, мне мерещилось, что оно находится прямо на поверхности, а дверь выломают выжившие и мутировавшие пони и не пони или магическая радиация просочиться во внутрь, делая из убежища братскую могилу.       Я сидел на прохладном кафельном полу напротив герметичной двери с жёлтыми цифрами 27, весь грязный, вонючий и пропитанный запахом крови с абсолютно пустой головой, ожидая, когда смерть просочится сквозь защиту. Затем дверь из металла сменилась обычной, что вела прямо в не самую обычную комнату, очень широкую и светлую. Всюду толпились пони, а другие пони в халатах помогали по одному залезать в свои капсулы. Оглядев себя с кончиков копыт, я приметил, что меня сумели помыть и залечить раны восстанавливающими зельями. Тут очередь дошла и до меня. Приятного цвета единорожка в белоснежном халате подошла ко мне и начала уводить куда-то вглубь помещения, в самый край. Я же пытался взглядом найти двойняшек, однако среди всей этой суеты цветов шкурок я не сумел отыскать два белых пятнышка. «Возможно, их уже усадили в эти капсулы», — подумал я, а после задумался.       — Не подскажете, зачем эти капсулы? Зачем нас туда сажают? — спросил я кобылку, взгляд которой был серьёзный и поблескивал нотками страха. В прочем, страх читался у всех пони, в глаза которых я успел заглянуть.       — А? Нужно провести глобальный медосмотр… — кратко пояснила пони, поджимая губы. — Теперь, если Вы позволите, — единорожка открыла большую стеклянную крышку овальной формы, похожую на зеркало, — присаживайтесь.       Я покорно подчинился, не понимая, что происходит, однако полностью доверился кобыле с ярко-голубыми глазами. Кресло внутри капсулы было глубоким и очень удобным. Провалившись в него, я резко почувствовал всю скопившуюся усталость после произошедшего, что по-прежнему не желало укладываться в голове. Медпони закрепила на мне какие-то провода с датчиками, ввела внутривенно иглу, от которой шла система для капельного вливания, вставила ещё несколько катетеров, поясняя это тем, что придётся полежать немного дольше, чем я могу предположить, а сходить в туалет будет нельзя. Довольно болезненные процедуры остались позади, единорожка поставила последний катетер в ноздри.       — Свежий воздух из баллонов, собранный в Клаудсдейле, поможет прийти в себя. — сказала та с улыбкой на мордочке. — Вы выглядите потерянным, как и все пони, но это ненадолго. Небольшая терапия для всех вас пойдет только на пользу. Ну а после этого можно будет приступить к новой главе в жизни – жизнь в Стойле.       Через внутривенную систему начала поступать жидкость, от которой я почувствовал лёгкое спокойствие и уходящий на задний план страх произошедшего под Кантерлотом. Тяжёлая голова словно утонула в кресле, глаза налились усталостью, медленно закрывались веки. Я почувствовал, что давно не находился в таком спокойствии. Овальная и выпуклая крышка закрылась, после чего капсула начала наполнятся какой-то вязкой, чуть мутноватой жидкостью. Я хотел начать протестовать и сопротивляться, однако единорожка быстро ушла, упаковывать новых поступивших пациентов, а всё моё тело наполнилось усталостью, буквально приковываясь к мягкой обивке кресла. Впервые за долгое время, мне было приятно.

***

      Спустя полтора часа, когда все остальные пони прошли санитарную обработку и медицинский осмотр с релаксирующим сном, я стоял под струйками теплой, слегка горячей воды, даже не понимая, как здесь оказался и даже не помнил, как я раздевался. Мои крылья обессилено свисали, всё тело дрожало, но не от холода, глаза тупо смотрели в угол кафельного пола. Это была моя первая война, которую мы фактически проиграли. В моей голове стояли недавние события: кровь, грязь, убийства, запах пороха и плазмы, свет от Мегазаклинания, все те пони, что отдали свои жизни за зря. В глазе всё мельтешило, в голове стоял писк. Вдруг что-то щёлкнуло внутри меня, я вышел из ступора. После посещения медпони и лечения телесных ранений, мне выдали индивидуальный комплект комбинезона Стойла 27 и Пип-Бак. Тогда я обратил внимание на лица пони, что раздавали это остальным. Большие стеклянные глаза, отточенные, словно у робота, движения, заготовленные фразы в полной тишине. Все, не только я, пытались переварить и хоть как-то уложить в голове прошедшие события.       — Товарищ Рэйвен, Вы так уже десять минут сидите и смотрите в одну точку. — Мидкард Ворринг потрепала меня по плечу. На её голове и ногах красовались свежие повязки, а пластыри закрывали ссадины.       Я сидел за металлическим столом с алюминиевой миской, наполненной той самой пресной, безвкусной, порошковой овсянкой и таким же кофе.       — Да? — я удручённо посмотрел на пегаску белой масти с вишнёво-розовой гривой и багрово-красными глазами, вокруг правого глаза чёрное родимое пятно. Я не сразу понял, что она спустя столько времени заговорила. «Ну да, война же кончилась», — Что-то хотела? Я, конечно, извиняюсь за свою заторможенность, просто…       — Я понимаю. Не объясняй. Просто, я хотела напомнить, чтобы Вы носили свою форму охранника, — она показала на свою тёмно-синюю форму с черным защитным жилетом и накладками, — а также Пип-Бак.       — Хорошо, сейчас… — я встал из-за стола, и пройдя немного между рядами и пони обернулся. Я пока не мог привыкнуть к необходимости носить всё это, однако то было одно из правил Стойла – нового мира, в котором мне и всем остальным придется освоиться. — А куда идти то нужно?       — Чёйс отведёт.       Я обернулся и увидел жеребца белой масти с сине-фиолетовыми глазами и синей гривой, с таким же чёрным родимым пятном, только уже вокруг левой глазницы. Он был одет в ту же форму и также носил Пип-Бак над копытом.       — Ага-с. Я проведу. — сказал мне жеребец и натянул улыбку. Хоть он и улыбался, я видел, как он и его сестра внутренне сломлены всем произошедшим не меньше меня, однако им как-то хватало сил держаться.       В столовой было очень много пони, наверно, всё Стойло собралось здесь за ужином. Все выглядели испуганными и подавленными, почти никто не понимал до конца, что же случилось и как дальше жить, а их еда покоилась на металлических тарелках не тронутой. На удивление, я никого знакомого, кроме двойняшек, не видел. И обо мне почти никто не знал, поэтому многие косилось на меня, а скорее на мою морду. Но тогда я этого не замечал, погрузившись в собственные мысли.       Мы спустились на уровень ниже, прямиком к начальнице охраны. Статная кобыла земнопони оценивающе посмотрела на меня и не узнала сразу. Лишь когда Чёйс представил меня ей, она сразу замешкалась, подбирая мне форму. На вопрос о Пип-Баке, Чёйс Ворринг пояснил, что он в моем блоке, направление к которому я ещё не запомнил. По мне, это хорошо, когда кьютимарка не может дать тебе что-то явное, что может определить твою судьбу, хотя в Стойле Смотрительница смотрела на мою кьютимарку однобоко и, из-за щита, она сделала меня охранником. Единственное, что я смогу вспоминать о моей работе – это о комбинезоне охранника, который был весьма вместительным на всякие безделушки. От дубинки я лично не видел никакой пользы, поэтому просто носил её на поясе, предпочитая в копытную разбираться со всем, где требовалось физическое убеждение. После всего, Чёйс отвёл меня в мою комнату и попрощался. Я же кинул взгляд на сложенные стопкой вещи. Пошарив в карманах, я нашёл ту самую фотографию и окровавленную нашивку. Переложив обе важные вещи в карманы комбеза, я пошёл в уборную и остановился напротив зеркала. В его отражении я увидел себя, но совсем иного: уставшее и избитое лицо, белая повязка на обожжённой стороне вместо глаза, совершенно безжизненный взгляд левого синего глаза, потрёпанная и запутанная грива. Был бы я пони со стороны, сказал бы, что похож либо на бомжа, либо на наркомана. И мне стало противно от собственного отражения, внутри всё закипало. Я встал на задние ноги и со всей оставшейся силой, с дури, шарахнул по зеркалу передними подкованными копытами, оно раскололось вдребезги, осыпаясь в раковину. Но разбилось зеркало не полностью, и стекло, разошедшееся трещинами, продолжало показывать мою искаженную морду.       И как тот юный пегас превратился в то, что он видел в отражении? Как бы это не звучало странно, я плохо помню своё жеребячество, а вот то, что шло после – довольно красочно. По иронии судьбы, запомнилось только самое плохое, несмотря на то, что в те времена подобное случалось с пони очень редко. Кто бы что ни говорил, а довоенная Эквестрия не была столь чиста, как её преподносили в истории. Если ты родился в полной и обеспеченной семье или с золотой ложкой во рту, то у тебя есть шанс получить что-то от жизни, найти своё место, своё призвание. Но если ты – сирота, в детдоме, где ты являешься единственным пегасом, а у единорогов в детстве особая расовая неприязнь к не таким, как они, то у тебя есть все шансы пасть ниже некуда, стать злодеем в их глазах, а у тебя самого появится желание сжечь весь мир до тла. Даже некоторые воспитатели довольно странно относились ко мне, желая не замечать то, что у пегасов есть свои индивидуальные особенности развития организма, в отличие от единорогов или земных пони. Среди всех одногодок я был самым маленьким и хилым. Однако, несмотря на столь неприемлемое, злое отношение со стороны единорогов к себе, мне удавалось сохранять самообладание и внутреннюю доброту, помогая тем, кто попадал в похожую ситуацию. Должен отметить, что единороги в жеребячестве бывают заносчивы и жестоки не только по отношению к не имеющим рога, но ещё и к своим. Желание «попрактиковать свою магию» на других переполняло их вследствие скопившейся магической энергии. Помню, как они любили издеваться над моими тощими крылышками: парализующая, сковывающая, фиксирующая магия, не позволяющие мне шевельнуть пером. Жеребята всеми силами делали так, чтобы я никогда не научился летать. Но я всё же научился подниматься хотя бы на пару метров, да и это походило на жалкие потуги. На чердаке особо не попрактикуешься, но для меня тогда это было большим достижением. Мне тогда помогла единственная кобылка, которая относилась ко мне, как к другу, а не как к пони для битья – Санни Гуддей. Хоть единороги за это также начали шпынять кобылку, нам было всё равно на этих злобных единорогов. С поддержкой друг друга нам казалось, что ничего плохого произойти не может.       Однако, с одного рокового дня я больше не помышлял о подобном, когда единороги обронили на меня большое (по меркам жеребят) зеркало, травмируя крылья и спину. До сих пор не понимаю, как я остался жив после этого. Помню лишь как в медпункте из меня вытаскивали осколки стекла, зашивали глубокие раны и то, как тех жеребят жёстко отругали, надев на их рога блокирующие кольца на довольно долгий промежуток времени в качестве наказания. С того дня, как я остался лежать в постели до выздоровления, я углубился в чтение имеющихся книг, большинство которых было о магии. Медовая единорожка составляла мне компанию, принося книги с пьесами или романами. Ничем другим заниматься я тогда не мог себе позволить, приходилось читать по очереди. Но попадались и довольно интересные, исторические тома и толстые книги с легендами. Могущественные маги, не все из которых были единорогами, способные управлять погодой, дикими существами и многим другим, используя различные артефакты и зачарованные амулеты. Даже камни были в их власти. Волшебные существа – кирины, способные превращаться в нириков, чьи рисунки в книгах выглядели очень захватывающе. Также попадались различные легенды о злодеях, основными из которых я выделил Дискорда – Лорда Хаоса, Тирека – очень странного существа, как по мне, даже драконикус не выглядел так странно, Короля Сомбру и Кристальную Империю. Последнее Санни и меня очень захватило. Нам так хотелось посмотреть на империю из кристаллов, переливающихся на свету всеми цветами радуги. Далёкий север Эквестрии казался мне чем-то поистине легендарным, ведь, сколько я не спрашивал, мне говорили, что Кристальной Империи не существует, что это всё сказки для одиннадцатилетних жеребят. В те моменты я начал чувствовать, что нравлюсь кобылке, и начал отвечать ей взаимностью, на сколько это было возможно в нашем возрасте.       А потом вернулась Найтмер Мун, историю о которой я также перечитывал довольно часто, чтобы в шутку напугать Санни Гуддей, но считал вымыслом. На всеобщее удивление, этот монстр из сказок и легенд оказался сестрой принцессы Селестии. Мне, как и многим жеребятам, было очень страшно, однако благодаря ей Санни и я поверили, что есть шанс того, что Кристальная Империя тоже когда-нибудь вернётся. Благо тогда появились эти шесть кобыл, что в будущем возглавят шесть собственных министерств. Не думаю, что мне стоит зацикливаться на них, ведь вы и так изучали их и в той или иной степени знакомы с каждой. Почти вслед за возвращением ночного аликорна вернулся и Лорд Хаоса, статую которого я видел лишь один раз, когда воспитательница водила нас на экскурсию в Кантерлоте. Если покопаться в памяти, то Дискорд вернулся чуть ли не на следующий день, после того, как мы там были. Помню, что я еще, хоть и мысленно, жаловался ему на то, что меня обижают жеребята-единороги с моей группы, надеясь, что это могущественное существо сможет когда-либо каким-либо способом наказать их. Тогда, это я отлично помню, мне исполнилось двенадцать лет, и моя просьба у Лорда Хаоса звучала, как намек на подарок для меня. Довольно запоминающийся день рождения, сопровождающийся повсеместным хаосом. Именно с того времени я перестал любить сладости. Не знаю, как другим, но мне не понравилось бегать от шоколадного дождя, покрываясь липкой корочкой. Повторись со мной такое сейчас, подумал, что это не шоколад, а кровь. Самое согревающее на тот момент было то, что у единорогов, что обижали меня, вместо магии из рога шли мыльные пузыри. Но, должен признать, что я приврал на счет того, что плохо помню своё жеребячество. В тот момент, когда я смеялся над Эксплозив Карамель и Дисчарджом, единорогами-задирами, мне пришлось выбежать на улицу, чтобы убежать от зубастых воздушных шаров, желающих лопнуть прямо перед моей мордочкой. Тогда, у кромки Вечнодикого леса, я увидел Дискорда во всём его могуществе, во плоти. Точно не помню, как выглядел лес, но я запомнил то, как драконикус приблизился ко мне. Эти большие светящиеся глаза запомнились довольно хорошо, а точнее – чувство страха, внушаемое красными зрачками одним своим видом. От всех нахлынувших ощущений мои копыта невольно согнулись в поклоне древнему существу.       — Весёлый подарочек, не так ли, Грэн? — спросил он, превращаясь в подарочную коробку, а затем выпрыгивая из нее своей уменьшенной копией.       — Что? Но как Вы…? — хотел было спросить я, как вдруг он щёлкнул меня по носу своей орлиной лапой.       — Я – Дух Хаоса! Прочитать твои мысли, осознавая себя будучи в камне, не было чем-то сложным. Особенно те, что касаются меня. — драконикус лукаво улыбнулся, после чего положил львиную лапу мне на лоб, погружая в гипноз. Он был на столько величественным, от него веяло особой магией, из-за чего мои копыта подогнулись в поклоне, всё моё нутро содрогалось от вида такого могущественного существа. — Хм, мне очень льстит твоё отношение ко мне, однако стоит кое-что подправить.       Ох, это было моё первое погружение в галлюцинации. Я видел всякий бред, относящееся к прошлому. Не знаю почему, но Дискорд решил погрузить меня во времена, когда расы пони враждовали, затем как серый единорог, которого звали Королем Сомброй, порабощает мирных жителей Кристальной Империи, а далее каких-то двуногих существ без шкурки, что самым жестоким образом убивали друг друга с помощью чего-то из дерева и металла. Когда я пришёл в себя, то Дискорд был возвращён в состояние камня с помощью Элементов Гармонии. Тогда я нипони, даже Санни Гуддей, не сказал, что со мной случилось, что я видел и что оставило в моей душе что-то от магии Лорда Хаоса – жестокость. Те двуногие были одеты почти как стражники принцессы Селестии, от чего я непроизвольно начал их сравнивать. Мои детективные размышления пришли к тому, что, какое зло не пришло бы в Эквестрию, всегда используются методы, что не подразумевают под собой убийство злодея. У меня оставался вопрос – зачем же тогда гвардии копья или мечи? Для устрашения или всё же…?       Я решил для себя забыть всё это и вернуться к своей обычной жизни пегаса, которого шпыняют сверстники из-за крыльев. Однако, чем дольше это продолжалось, тем активней лезли в мою голову различные сцены, где я даю им отпор на столько сильно, что вижу их кровь. Но тут, как отдушина для меня и Санни, вернулась Кристальная Империя. К сожалению, поездки туда не планировались вследствие малой изученности. Ведь, согласитесь, кто повезет жеребят на экскурсию на Север Эквестрии? Тогда часть нашего приюта активно ремонтировалась, мы больше проводили времени на свежем воздухе. Различные инструменты и материал для починки располагался позади здания, где я без конца ошивался. Мне тогда было где-то двенадцать лет – слишком рано, чтобы жить самостоятельно (по словам воспитателя), но я активно старался помогать в ремонте, чтобы получить кьютимарку, ведь Санни, на тот момент, её уже получила. В тот год мы узнали, что есть ещё одни разумные существа, довольно странные на вид и своё естество в целом. Чейнджлинги – жукоподобные пони, что под предводительством своей Королевы Кризалис решили захватить Империю, после своего поражения были разбросаны по Эквестрии магическим полем Шайнинга Армора и Принцессы Каденс. Конечно, они в скором времени начали собираться к своей Королеве, попутно нанося вред населённым пунктам и нашему приюту, стоявшему у кромки Вечнодикого леса в частности. Я тогда подумал, что вот эта возможность блеснуть единорогам, что травили меня, чем-то полезным и даже доблестным, однако те лишь попрятались. Эти чейнджлинги сгруппировались в небольшой отряд, надеясь высосать из нас то, что им нужно было. Точно не могу сказать, по какой причине, но факт остается фактом – в здании начался пожар. Помню лишь треск древесины под натиском бушующего пламени в левой половине здания. С того момента начала определяться моя судьба, как бы иронично и пафосно это не звучало. Тех жеребят, что оставались внутри, я с единорожкой помогал выводить на улицу, однако вскоре мы все оказались окружены. Я не мог стоять в стороне, поэтому, взяв первое, что попалось под копыто, а как-то так вышло, что это оказался строительный гвоздомёт, стал угрожать им. Чувствуя мою дружескую любовь к кобылке, самый близкий чейнджлинг перевоплотился в Санни. Они угрожали не только мне или кобылке, которая мне тогда нравилась, но и всему детдому, Понивиллю… Моему дому. Я понял, что не могу остаться в стороне, как эти трусы. Но стоят две Санни и одна из них настоящая. И как же мне решить, кто из них настоящая? Недолго подумав, я спросил у них: «Какая книга моя любимая». Одна Санни задумалась, а вторая без колебаний ответила:       — У тебя несколько любимых книг! «Пегас Оперы», «Граф Монте-Соул» и «Непризнанный Гений и Маргаритка». По крайней мере, мы их перечитывали не реже, чем древние эквестрийские истории.       Это было сигналом к действию. Я начал ликвидировать этих хитиновых монстров, даже не задумываясь о том, что я делаю. С этим мне придётся разобраться позже, когда сваляется в огромный ком. Единственное, что я хотел – защитить пони. Приближаясь к каждому чейнджлингу вплотную, я стрелял гвоздями так, как стреляли двуногие создания в видении Дискорда. Жукоподобные пони падали на землю с несколькими гвоздями в голове. Я понял, что не могу остановится, даже не взирая на то, что все пони, что видели это, смотрели на меня с ужасом и пытались остановить словами. Однако вскоре прилетела гвардия принцессы Селестии, что помогла устранить угрозу в лице оставшихся чейнджлингов, однако они делали это без убийств. Именно поэтому гвардейцы смотрели на меня, как на нечто опасное, похлеще, чем чейнджлинг. На пожар собралось очень много пони из Понивилля, а когда пошёл слушок о том, что один маленький пегасёнок жестоко расправился с пятью чейнджлингами, то желающих поглазеть стало ещё больше. Но были среди них тот, кто оценил подобное рвение, и тот, кто хотел это исправить. Стронг Боунс – на тот момент молодой стражник гвардии Её Величества, жеребец с нежно-коралловой шкуркой и гривой цвета металла. Он всячески пытался защитить меня от пони, желающих поговорить со мной, попутно расспрашивая меня о чём-то своём. Видимо, этот жеребец ещё тогда поддерживал подобные методы решения конфликтов, раз решил взять меня в свои ученики, предоставляя жильё и прочее обеспечение на королевское жалование. Но был также жеребец, облаченный в белую рубашку и нежно-красную мантию. Священник церкви имени Фауст, единорог по имени Солар Закари Блэссинг словно видел меня насквозь и говорил так, чтобы мой жеребячий ум не зацикливался о свершённом в данный момент. Оглянувшись на полу-сгоревший дом, на медовую единорожку, что плакала, вцепившись в ногу воспитателя, и смотрела на меня, как на какого-то монстра. Я попробовал подойти к кобылке и успокоить её, но та лишь сильнее вжалась в ногу воспитательницы, прячась от меня.       — Санни… Хэй, Сан? Ты чего…? Это же я. — сказал я, глядя на кобылку с надеждой, болью и непониманием её реакции на меня, но та попятилась от меня, от чего мне хотелось просто убежать и не видеть её такой напуганной.       В моих мыслях прочно засела идея бегства после всего произошедшего, а взгляды окружавших пони лишь подпитывали во мне это желание. Я посмотрел на земного пони и единорога, сравнивая их предложения. Стронг Боунс тянул меня в гвардию, что в будущем станет Полевой Эквестрийской Гвардией, а Солар Блэссинг решил помочь мне справится со случившимся в своей церковной манере.       Лицо земного жеребца всё равно выглядело так, что «если не сегодня, то немного позже» я присоединюсь в члены гвардии. Видимо, в какой-то момент делёжки меня, земнопони осознал, что не потянет жеребёнка среди взрослых стражников. Именно поэтому к концу дня я оказался в Кантерлоте, в церкви имени Священной Фауст. Когда мы только подошли к зданию, мне сразу бросились в глаза витражи необычайной красоты, на которых был изображен светлый аликорн с красной гривой. Сразу начало веять чем-то величественным, неуловимым и духоподъёмным, что заставило меня войти в церковь, опережая единорога. Внутри пони-священнослужители пели молитвы на древнем эквестрийском языке, все жеребцы и кобылки были облачены в чёрные мантии с мелкими красными узорами на подолах.       — А почему эти пони в чёрном, а Вы – в красном? — спросил тогда я, глядя на желтогривого жеребца.       — Сие одеяние для «выхода в свет», ибо чёрный в глазах пони выглядит мрачным и тяжёлым. — пояснил он, мягко улыбаясь. — Ты тоже сможешь такой получить, как только мы приготовим для тебя место.       Спустя несколько месяцев я влился в эту церковную семью, что помогла мне разобраться с огромным комом из моих убийств в столь юном возрасте. Солар дал мне второе имя – Оурэлл. Как он мне объяснил, каждый служитель сей церкви имел второе имя, что звучало довольно экзотически и необычным для Эквестрии. Гранит Оурэлл Рэйвен – довольно пафосное имя для юного жеребёнка. Шли годы, я впитал в себя всё, что мог, однако мысль о вступлении в стражу в последнее время обострилась. Я не мог просто сбежать туда, поэтому мне пришлось подойти к Солару. На моё удивление, единорог со смиренным выражением мордочки согласился. Видимо, он понимал, что, рано или поздно, я всё равно свяжу свою жизнь с этим родом деятельности. «Убивший однажды понимает, как нужно защищать жизни.» — говорил он, благословляя меня на поступление на службу. И, казалось бы, разве такой сопляк, как я, сможет вступить в ряды гвардейцев? Я помню, как вошёл на тренировочный двор ранним осенним утром. Хорошо запомнил провожающие взгляды гвардейцев, что тренировались друг с другом, используя деревянные мечи и копья без стальных наконечников. Чем дальше я проходил, тем тише становился звон доспех.       — Эй, малец, ты чего тут забыл, а? — фыркнул один из жеребцов. Высокий, рельефный пегас подошёл ко мне, глядя сверху вниз. Свет восходящего солнца отражался от его брони, ослепляя меня. — Тут тебе не сад Её Величества. Иди гулять в другом месте.       — Оставь его, Винтер. — раздался вдруг голос земного жеребца коралловой масти, что в тот самый день звал в свои ряды. — Это, кстати, тот пегас, о котором я говорил. Не видишь его взгляд?       Посмотрев на меня, высокий пегас поджал губы и сделал шаг в сторону, открывая передо мной Стронг Боунса, что был доволен, увидев меня на тренировочном дворе.       — А ты, как я погляжу, особо не торопился, да? Пришёл через сколько, год? Ха-ха! Да я просто шучу! — он сделал приглашающий жест копытом, указывая на побеленное одноэтажное строение. — Раз уж изъявил желание, стоит сделать это официально, как думаешь? Напомни мне, как тебя зовут?       — Гранит Оурэлл Рэйвен, сэр. — полностью представился я, ощущая, как в груди растёт чувство гордости за то, кем я могу стать – защитником пони и всей Эквестрии. Да, тогда я наивно думал, что это будет чем-то легким, и Эквестрия не справится без какого-то странного пегаса-задохлика.       — Вы что, собираетесь взять этого щегла просто так? Без особых проверок? — начал возмущаться один из гвардейцев, поставив копьё и придержав его копытом.       — Он же даже не имеет здесь родственничков, что могли бы поручиться за него! — фыркнул белоснежный единорог, во взгляде которого читалось знакомое мне призрение. — Пустобокое ничтож-…       — А ну заткнулись оба! — перебил Стронг, топнув копытом. — Два осла, лягать вас по яйцам. Это вы тут по блату попали сюда. Не думайте, что задержитесь здесь на долго. Мигом полетите толчки охранять! Я хоть и не капитан гвардии, но повлиять на ваши душонки в моих силах и в моей компи-… компете-… Блять! Завалите свои рты! — оба жеребца притихли, потупив свои взоры на плитку. — Продолжить тренировку! Будете заниматься в два раза дольше обычного, кретины. — приказал земнопони старшему по званию жеребцу, после чего вновь подтолкнул меня копытом идти за ним.       Уже к обеду для меня нашли учебную броню и начали вводить меня в курс дела. Не уточню, но в целом первое время там можно описать как: «Смотрите, мелочь крылатая! Давайте-ка научим его, что к чему и куда.» Но как бы сложно мне не было, как сильно надо мной не издевались остальные и как бы не болели мои мышцы, что-то внутри подталкивало меня идти дальше. Даже когда Стронг Боунс публично наказывал меня, вызывая на дуэль, лишь потому, что я заснул в неположенном месте или позволил себе сказать какую-то издевку. Я даже и не думал сложить копыта. Иногда в моих воспоминаниях и снах проскакивали видения Дискорда или моя самооборона во время атаки этих жукообразных пони, что давали мне некоторые идеи для приемов, которым обычных гвардейцев не обучали. Только сейчас я понимаю, что для того времени все мои действия были жестокими, несмотря на то, что я почти год пробыл в церкви, что научила меня, как оказалось, не многому. Например, смирению, чтобы вовремя остановиться, или милосердию, верности, силе духа. В возрасте четырнадцати лет я уже был на слуху у всей эквестрийской гвардии, как самый молодой гвардеец. Я загорелся стать не гвардейцем, что в основном стоит по стойке смирно около замка и ничего не делает, а выходит на серьёзные операции по защите границ государства или на охрану Её Величества и её приближённых, может даже личным телохранителем. Мне казалось странным, что в охрану замка проводится серьёзный отбор, в то время как сами полевые гвардейцы рискуют жизнями каждый день, отправляются в такие места, что страшно сказать. Туда мог поступить любой жеребчик или кобылка, которые были не слабы телом и духом. И хоть я не был столь силён, как остальные, попадавшие в гвардию, в скором времени большинство из них начали со мной считаться. Не только из-за того, что рассказывал им старший прапорщик Стронг Боунс.       Несколько лет я совершенствовал своё тело и обучался всему, что они могли мне дать в плане ведения боя. Спустя какое-то время, детдомовский доходяга превратился в бойца эквестрийской гвардии. Но почти каждый день, несмотря на то, что Солар опустил мне мои грехи, я вспоминал тех первых убитых чейнджлингов. В один день наш отряд послали на охрану эквестрийских границ от нападок чейнджлингов. В истории этот отряд прозовут «Смертники», однако потом, вследствие тех событий, что ещё только предстоит пережить, об этом просто забудут. Стронг Боунс повёл меня и ещё около девяноста пони далеко на запад, где чейнджлинги проявляли наибольшую активность. Вместо обычной охраны территории там развернулась настоящая военная операция. То была битва на пустыре, на земле перевёртышей. Почва пропиталась кровью и слизью, рой защищал королеву, а пони стремились положить конец захватчикам. Это случилось ночью. Помню, как взяв кусок прочного металла, пролетел над раненным командиром, защищая его от пуль. Пролетев над ним, я воткнул этот кусок в землю, защищаясь от града выстрелов спереди, где наступали перевёртыши. Я попытался его спасти, но старого жеребца буквально расстреляли. На несколько секунд мне показалось, что я вижу Стронг Боунса слегка левее от его валяющегося тела. Именно в этот момент, без моего ведома, появилась моя кьютимарка, что являлась, наверно, самой странной из когда-либо существующих. Металлический, фиолетовый щит, в котором изображены три магических символа разным цветом. Один символ был бледно-жёлтого цвета, изображавшего медицинскую змею, которая была в кругах и треугольниках такого же цвета. Второй символ был ярко-фиолетовый глаз, который был также в каких-то квадратах и кругах такого же цвета. И третий символ был полумесяц оранжевого цвета в таких же цветом треугольниках и кругах. Я мог только догадываться, что они значат. Старый жеребец сказал что-то, однако я не смог расслышать из-за звуков выстрелов, после чего он подошёл ко мне и, улыбнувшись, сказал: «Достойный сын», а потом растворился в воздухе.       Едва не задевая своих, я стрелял по своим клонам и клонам сослуживцев, оставив разбирательства в произошедшем на потом. После подобных войн нас должны были бы комиссовать уже давно, но, как нам сказали, у нас «глаз наметан распознавать клонов». Мне было всё равно, ведь если я получил свою метку во время боевых действий, то моя судьба – воевать. Освещаемая взрывами, земная кобылка с одной из самой известной фамилией, Пай, вытаскивала с поля боя раненых жеребцов и кобыл, когда рядом с ними взорвалась граната. К счастью Марбл и двоих раненых не задело. Земной жеребец с чёрно-зелёной гривой лёг на гранату, поглотив весь урон ценой своей жизни. Наверное, в силу моего возраста, я бы просто не осмелился на подобное. На вид жеребец был младше меня, совсем юнец, что сопровождал медпони, а я даже не знаю его имени, чтобы поблагодарить за то, что защитил моё будущее. Лишь кличка «Арбуз» отложилась в памяти о его имени. Я двинулся прикрывать их и так дошёл до медпункта. Да, раненые и не дееспособные чейнджлинги тоже были там. Всё же, не оставлять их? Я помог погрузить раненых на кровати, а сам, взглянув на кобылку, как в последний раз, поцеловал её в щёку и убежал на поле. Даже не знаю, почему я это сделал. Может, просто захотелось молодому пегасёнку? Мне было плевать на простреленную ногу и ухо, и боль во всех частях тела стала мне чуждой, когда я увидел, что за таких пони, как Марбл, стоит сражаться. Именно тогда я взлетел по по-настоящему. На фоне ночного неба, чейнджлинги видели во мне угрозу и бросались даже с голыми копытами, пытаясь остановить меня. Ведь я, сливаясь с мраком ночи, надвигался прямиком в улей. «Уничтожь Королеву – положишь конец этой войне.» Взлетев впервые, я словно нёс за собой трепещущую свободу, сопровождаемый звуками выстрелов, взрывов и криков. За мной полетело ещё несколько пегасов: потрёпанный боец из роты и гвардеец в сияющих доспехах принцессы Селестии, что нёс с собой знамя Эквестрии.       То, что было в улье, казалось мне страшным сном, ведь мы втроём привлекли на себя внимание почти половины из оставшегося роя. Все чейнджлинги были брошены на защиту улья снаружи, и их уверенность в том, что единороги не смогут использовать магию на их территории, сделало их дом уязвимым для пегасов. Но и то, что мы проникли в улей, не означало, что мы так просто найдем их королеву. Их улей изменялся, как и его обитатели, буквально на глазах и то место, через которое мы влетели, стало гладкой стеной. Пройдя по лабиринту, который казался вечностью, мы нашли странное помещение. Как мне пояснил гвардеец, комната, в которой мы оказались, была на подобии инкубатора у пчел. Яйца с детёнышами были повсюду, я и гвардеец еле как удержали пылкого жеребца от того, чтобы он не начал расстреливать и растаптывать яйца. Кровь со лба стекала на глаза, но это не скрыло от меня причину раздражения пегаса. Он был ранен и ранен серьёзно. От такого ранения умирают медленно и пегас, вместо того, чтобы свернуть к медпони, пока не поздно, полетел с нами, чтобы как можно больше чейджлингов погибло от его копыт или он желал убить королеву, а может всё и сразу. Даже не припомню, откуда у него появилось такое желание убивать. Он был немой, у нас не было смысла спрашивать у него причины такой жажды крови. А немым он стал, когда один из этих жуков в попытках защититься превратился в какую-то кобылку и поцеловал его в засос. Оказалось, что перевёртыш принял форму возлюбленной кобылки пегаса, впитав через любовь к единорожке её внешность. А потом жук откусил пегасу язык. Я просто отдал приказ «не стрелять» и «не трогать яйца». Против приказа он пойти не мог, а иначе расстрел на месте. И я был уверен, что моё копыто не дрогнет, оба пегаса это знали. Я шёл впереди и заметил в глубине что-то, что не казалось больше враждебным. Королева была окружена личинками и маленькими перевёртышами. Она не могла их оставить и сражаться, но и сдаваться тоже не хотела. Сигналом копыта я приказал двум пегасам стоять на месте.       — Сдавайтесь, Королева Кризалис. — я посмотрел на малышей, которые прильнули к своей матери, что ожидала ещё пополнение, от моего громкого голоса, издавая странные звуки. — Я не хочу, чтобы они пострадали. Я не хочу, чтобы умирал ещё кто-пони.       — Не ты ли начал убивать моих детей?! — в истерике крикнула королева, от чего двое пегасов дёрнулись, наставляя в её сторону оружие.       — Откуда ты знаешь? — тихо и изумленно спросил я, крылом убирая наставленные оружия.       — Дети рассказали. — в ответ прошипел перевёртыш, прикрывая детёнышей. Королева злобно щурилась на нас своими зелёными глазами, но, когда она наклонила голову к своим детям, она поникла, а из глаз потекли слёзы. Её плачь был похож на вой раненого животного, но для раненого пегаса это ничего не значило. Жеребец с пропитанной кровью и слизью гривой подбежал к гвардейцу, выхватил у того знамя, уронив пегаса на пол, и острым концом направил на королеву. Её глаза наполнились ужасом, а я едва успел среагировать на его бросок, толчком вскользь изменив траекторию знамени. Оно воткнулось в стену, в десяти сантиметрах от груди Кризалис. Знамя повисло и маленькие чейнджлинги, что сначала разбежались в стороны, начали на него неуклюже нападать. Я толкнул обезумевшего пегаса, повалив его на пол, и попытался отдышаться. Гвардеец встал рядом.       — Вы ослушались приказа, солдат… и будете наказаны… по законам военного времени. — с отдышкой сообщил я, нависнув над ним. Направив своё оружие, я хотел произвести выстрел, но откинул опустевший автомат и посмотрел на гвардейца. — Арестовать его.       Жеребец в доспехах достал накопытники, которые всегда носил с собой по уставу. Немой пегас даже не стал сопротивляться, но гвардеец крепко врезал тому по роже.       — Это тебе за знамя, мразь. — прорычал тот, фиксируя арестованному копыта. Глядя на немого жеребца, я невольно представлял себя на его месте, ведь мне также хотелось положить всему конец.       Когда я впервые полетел, окрыленный этим неповторимым чувством, я не заметил, как словил пулю. Но вот, когда гвардеец взял в копыта знамя, я почувствовал дикую слабость. В глазах потемнело и плясали маленькие белые мошки. Я поднял глаза на поднявшуюся на копыта Кризалис и увидел вместо одной королевы две, от чего пошатнулся. Колени предательски подогнулись и хлюпнулись в красную лужу, королева улья и малыши встрепенулись.       — Сержант? — позвал меня гвардеец. Его голос заглушался белым шумом, сравнимым с одетым на голову аквариуму. Передние копыта сложились, словно карточный домик, моё лицо воткнулось в землю, но я не отводил глаз от Королевы и её детенышей. — Сержант Грэн! — взывал жеребец, использовав сокращение, которое когда-то дал мне сам Лорд Хаоса, однако я старался избегать этого сокращения имени, ощущая некий дискомфорт от непроизвольной ассоциации.       — Гвардеец Флай, отставить панику! — рявкнул я, после чего застонал, крепко сжав зубы от накатившей боли. — Кризалис, — обратился я к Королеве перевёртышей, глаза начали слипаться, а язык так и прилипал к нёбу, — простите меня… за детей и… И смотри мне, гвардеец… — я закрыл глаза, — ничего с ними не делать…       Что было дальше мне неизвестно, всё было, как во сне под пьяным угаром. Кто-то поднял меня и погрузил на свою спину. Когда я открыл глаза, то увидел, как всё поле сражения остановилось, глядя в нашу сторону. Веки налились свинцом и закрывались сами собой, но вдруг испугался, что больше никогда не увижу ту кобылку. Несколько мгновений, страх потерять возможность познакомиться с этой земнопони, не позволял мне сомкнуть глаз, однако усталость была сильнее. Но вот я очнулся уже в палате госпиталя, а вокруг меня кружили поняши, среди которых была и Марбл Пай. Гвардеец на награждении упомянул будто Королева ему помогла дотащить меня до выхода, после чего приказала своим детям отступить, подняв белый флаг. А что случилось с ней и её оставшимися детьми – неизвестно.       Война. Как оказалось, она была со мной почти всю довоенную жизнь. Борьба за территорию с чейнджлингами, активные нападения древоволков, адских гончих, драконов… Первые из остальных выделялись тем, что их королева не сдавалась и пыталась из раза в раз захватить Эквестрию. Бывали редкие случаи, когда группы пони из других уголков планеты покушались на нас. И что самое забавное из всего этого – это то, что зебры не жаждали войны, а нуждались в ресурсах. А уж потом нашлись те, кому война между пони и зебрами оказалась выгодной. Но я был обычным жеребцом, когда начались серьёзные войны. Война подарила мне семью и дом, которых у меня не было, и в любой момент могла всё это забрать. Однако в ту самую ночь, когда я встретил её, что-то во мне изменилось. Такая скромная и такая красивая. Мой самоцветик. Я знал, что хочу узнать её лучше, хочу защищать и сделать эту пони счастливой. А что было дальше, можете и сами догадаться. Мы полюбили друг друга и после этого преодолевали все трудности вместе, как и рождение нашей дочери. После той продолжительной войны с перевёртышами, в которой я успел получить кьютимарку, ранения и сражённое на повал сердце, меня перевели в тренера. К такому решению пришли сразу, как только узнали про то, что Стронг Боунс умер у меня на копытах. К двадцати годам пони из прессы находили за моими плечами больше тысячи убитых врагов, больше всего из них было чейнджлингов. Как меня не уговаривали, а я всё же решил тогда, что больше не буду учувствовать в военных операциях, сделав упор на той самой, что виновна в моих страданиях в дальнейшем. И нет, я не виню её. Помню, как некоторые сослуживцы возмущались и жаловались мне на методы тренировок новобранцев, считая мои методы слегка жестокими.       — Они же жеребята. — говорили мне тогда молодые жеребцы, защищая двойняшек Ворринг. — Почему Вы заставляете их делать то же, что и Вы делаете? Разница велика.       — Никто никогда не будет делать им поблажки на возраст. — отвечал я, вспоминая свой опыт. — Когда я был младше них, я не жаловался, когда ставили вровень со взрослыми жеребцами, не плакал, когда в меня попадали пули или кусали эти мухи – перевёртыши.       Слёзы наворачивались на глазах, но ни в какую не собирались идти, закрывая глаз пеленой. Теперь я сравнивал всех пони с чейнджлингами, а зебр с пони. Нас разгромили, ценой сотен и тысяч душ, однако на этот раз ещё и уничтожили мир. Не желая больше бодрствовать, я выключил везде свет, завалился на кровать и даже не заметил, когда уснул.