Fallout: Equestria Living fire

            — И снова здравия, мои дорогие слушатели и те, кто только что переключился на нашу волну. А я напоминаю, что это «Подкаст Хакельберри» и только что была дописана песня «На небеса» в исполнении нашей Пёрл Комет, спасибо тебе. Ведь в нашем эфире всё происходит вживую, без фонограммы. Нужно, чтобы всё звучало идеально, как ты и умеешь. Что ж, думаю, что этот небольшой перерыв всем нам пошел на пользу. Я не уверена, что многих могут завлечь книги, не говоря уже про аудио-варианты этих самых книг. Но, я надеюсь, что среди вас, моих дорогих слушателей, найдутся ценители подобных историй.       — Не загоняйся. Я уверена, что найдутся те, кому будет интересно коротать своё время за прослушиванием книги.       — Спасибо, Пёрл. И так, мы отдохнули, вы тоже отдохнули. А потому, я предупреждаю, что мы продолжаем наш рассказ. Но! Но, но, но… Прежде чем мы начнем, я бы хотела послушать ту песенку, над которой ты работала. Я очень надеюсь, что тот мой черновик хоть на что-то годится, ха-ха! Правда, названия у неё пока нет, но всё же…       — Да не напрягайся ты так. Название потом само придет. Главное – не напортачить… Я лишь надеюсь, чтобы наш общий друг не сильно обиделся. Кхм-кхм… Пока буду называть её «Воспоминания в голове», а там посмотрим.

Сидя в темноте, я не могу забыть. Сейчас же понимаю, что время не вернуть. Еще одна история о горьком дыме судьбы - Я не смогу вернуть всё назад, опять. Я не смогу вернуть назад, опять. Но ты просила любить тебя, и я любил. Не променял чувства на контракт, Ты ушла, я зашёл слишком далеко... Другой я мертв, Я слышу его голос в своей голове. Мы никогда не были живы И мы больше не сгорим, Я никогда не выживу С мертвыми воспоминаниями в моей голове, Мертвые воспоминания в моей голове, Мертвые воспоминания в моей голове. Я сказал, что люблю тебя, и я любил.

***

      Кто бы мог подумать, что тематика Стойла 27 по сохранению театральной и иной культуры Эквестрии пойдёт на пользу кому-то, вроде меня. Работа охранником была своего рода медитацией, в которой мне редко приходилось применять физическую силу. Были, конечно, такие ситуации, когда приходилось разнимать потасовки молодых жеребцов в пубертатный период, что не поделили кобылку или, когда подобные компании употребляют слишком много вина на праздниках, однако такое происходило не часто. Порядок соблюдали все, а за нарушение хотя бы одного правила отправляли к Смотрительнице. Очень часто бывали моменты, когда не ладили между собой жеребята, но тогда мне хватало просто показаться на горизонте, как конфликт резко исчерпывался, и жеребята уходили по своим комнатам, поджав хвосты. Остальных охранников они называли по именам, но только не меня. Для меня жеребята придумывали какие-то клички, самой частой из которых была «Циклоп». Не сильно обидно, однако мне каждый раз резало слух, когда моего напарника называли по имени, а меня Циклопом. А вот занятие вокалом в театре шло некой терапией. Спустя несколько месяцев после того, как я начал ходить к той единорожке, я выявил то, что мне снится гораздо меньше всякого бреда и кошмаров. Конечно, я не говорю про то, что я спать стал лучше. Нет. Но хотя бы не сниться одно и то же, из раза в раз напоминая о тех, кого я убил или не спас.       Не помню, какой это был год после закрытия дверей Стойла, однако это была какая-то круглая дата, к которой нашему театру пришлось подготовить целый концерт, длинной в четыре часа. Камелла Симфонис была одним из организаторов мероприятия, так как все эти годы обучала довольно большое количество пони искусству театра и не только. Ах, да, забыл упомянуть. Оказывается, на одном вокале всё не закончилось, и эта старая кобыла задрачивала нас актерскому мастерству. Подобная смена деятельности довольно сильно помогала забыть пережитое, обратив внимание на то, что у меня получаются только лирические персонажи. А потому общим собранием было решено ставить «Пегаса Оперы», где мне дали одну из главных ролей. Несмотря на то, что в книге мой персонаж почти не показывался главной героине, в театре же приходилось играть не за кулисами, делая вид, что мой персонаж и персонаж Фаер не видят друг друга. Побороть неприязнь сцены было очень тяжело, однако Фаер Коттон как-то удавалось настроить меня на нужный лад и вскоре помогла избавиться от страха сцены. Она, после своей тёти, замечала, как трудно мне даётся перестраивать себя из военного пони в мирного и творческого жителя Стойла. Честно признать, за это я был очень благодарен, но не знал, как сказать об этом. Конечно, я говорил спасибо каждый раз, как она поддерживала меня, однако в глубине души я чувствовал, что этого недостаточно. Во время совместных репетиций, обыгрывании наших персонажей невольно сближало нас, что не могло не радовать Смотрительницу Стойла – мать Фаер. Эта кобыла ни раз показывала, что хотела бы, чтобы её дочь и я были вместе, а Камелла была инструментом для нашего сближения. Как бы то ни было, а Фаер была довольно интересной единорожкой, с которой было приятно пообщаться «за кулисами», так сказать. Бывали моменты, когда эта кобылка напоминала мне Марбл поведением или отдельными фразами, вырванными из контекста. В те мгновения от всплывающих перед глазом образов хотелось закрыться где-нибудь и снова полоснуть себя в попытке забыть. Но единорожка быстро улавливала эти мысли в моем взгляде, за что не редко давала подзатыльников или проводила воспитательные беседы, совмещая с гипнотерапией. Какое-то время это даже помогало, однако за неделю до концерта в честь юбилея дало обратный эффект, испортив моё взаимоотношение не только с тётей единорожки, но и с её матерью.       В ночь перед концертом мне не спалось особенно сильно. Не только из-за волнения, но ещё и из-за не покидающего чувства присутствия. Лежа в кровати, я пытался задремать, однако это не получалось, а от моих ёрзающих движений одеяло сползло на пол. Поднявшись с кровати, я направился в ванную, дабы найти в аптечке какое-нибудь снотворное. Тяжёлые веки всё больше и больше наливались свинцом, однако мозг не желал так просто перестать работать, учащая работу сердца.       — Не хватало ещё не выспаться и заснуть во время выступления… — сонно проговорил я себе под нос, освещая дорогу Пип-Баком. За время, прожитое в Стойле, я невольно принял весь уклад жизни, оставив войну в прошлом. Как бы часто я не вспоминал то, что было до, мне не стоило упускать то, что происходит после. По крайней мере, в этом меня убедила Фаер.       Зайдя в ванную и включив в ней свет, я сразу же начал искать в аптечке, составленной медпони лично под каждого жителя Стойла, что-нибудь подходящее, стараясь особо не шуметь, хоть и жил пока что один. В какой-то момент мне послышалось, будто кто-то меня зовёт, называя по имени.       — Гранит… — тихий голос кобылки, моей дочери – Уайт Кроу, что заставил шёрстку и перья подняться дыбом.       Обернувшись и позвав её в ответ, я никого не увидел, лишь себя в отражении заменённого зеркала, но ощущение присутствия и голос не прекратился. Прижав уши, стараясь не вслушиваться в этот шёпот, я нашёл баночку с драже, на этикетке которой красовалось название «Амиазин». Прочитав их принцип действия сквозь строчки, я незамедлительно разжевал пару круглых таблеток, надеясь, что они помогут. Однако пока что этот голос не затихал, а становился громче, грубее, обретая тональность взрослого пони – жеребца. Эта трансформация происходила довольно медленно, от чего голос дочери и какого-то жеребца сливались в один жуткий стон.       — Грэн… — вдруг голос стал на столько реалистичным и пугающим, будто жеребец, что звал меня, стоял прямо за мной. От неожиданности, я дёрнул ногой так, как я бил врагов в копытопашных схватках. Послышался треск и звон разбития этого несчастного зеркала. Осколки опасным дождём посыпались на кафельную плитку, ломаясь на меньшие кусочки.       Я резко обернулся, поджав уши, наблюдая последствия своих рефлексов. Когда звон осколков стих, с ними и исчез голос жеребца, оставляя меня в полнейшей тишине, полностью наедине с собой. Опустив взгляд на пол, на остатки зеркала, в разбросанных осколках я сумел рассмотреть своё отражение, что было искажено трещинами и отсутствующими частичками. Когда я понял, что стою так уже довольно долго, расправив крылья, я начал смахивать перьями правого крыла всё стекло с пола, словно веником, где совок – моё второе крыло. Мои тяжёлые веки вновь начали спускаться всё ниже и ниже, закрывая глаза. Я на автоматизме выбросил осколки в мусорную корзину, едва не засыпая на ходу. Звон кусочек зеркала звучал где-то на фоне, словно ледяные колокольчики на рогах волшебного оленя, что вот-вот растают под теплом огненных солнечных лучей.       — Гранит, ты скоро? — вдруг раздался голос Камеллы, что звучал прямо над моим ухом. От её резкого голоса, я подскочил на месте, широко открывая глаз. — Гранит! Спать прямо перед выступлением – не лучшая идея. Ты что, всю ночь не спал? — спросила единорожка, поправляя на мне мой костюм – чёрный атласный плащ с капюшоном, под которым был такой же чёрный фрак с белоснежной рубашкой и красным галстуком-бабочкой. — Буду думать, что ты репетировал, а не занимался чем-то… Не тем, кхм.       Осмотревшись, я медленно, но верно, начал понимать, что уже концерт, я каким-то образом заснул, проснулся, оделся и пришёл за кулисы, однако я ничего из этого не помнил. Потерев сонную морду и широко зевнув, я пару раз пошлёпал себя по щекам, пытаясь взбодриться, прокручивая свои реплики в голове. Только сейчас я прислушался к гудению пони за кулисами, что ждали начала выступления. Наконец свет в зале начал медленно затухать, оповещая всех пони, что концерт начинается. Из оркестровой ямы начала звучать красивая музыка, которая за время репетиций успела мне слегка надоесть. Ради этого концерта, чтобы я учувствовал в нём, наша главная охранница освободила меня от моих обязанностей, к которым я должен буду вернутся сразу после продолжительного театрального выступления. Я слегка попрыгал на месте, приводя себя в бодрый тонус, после чего надел белую маску, что не отображала никаких эмоций, от чего мне приходилось играть голосом максимально театрально, чтобы передавать все чувства языком тела, а не только морды. Конечно, стоило не перебарщивать с этим, однако мой персонаж был близким по духу, от чего было не сложно делать так, как делал бы он. Когда пришла очередь моего выхода, я сначала немного скромно начал делать своё дело, но вспомнив ночные ощущения, сразу влился в роль.       Всё шло на столько отработанно, что в какой-то момент я полностью вошёл в своего персонажа, а когда настал конец истории, я через чур экспрессивно сказал свою реплику, что напугало Фаер Коттон, хоть она и должна была испугаться, это выглядело не так, как на репетициях. К счастью, эти три часа закончились довольно быстро, после чего мы всем актерским составом вышли на сцену. Пони ликовали и посвистывали, скромно аплодировали, словно кантерлотские аристократы, а жеребята тыкали на меня копытцами, пихали друг друга локтями в бок, говоря что-то вроде: «Да это же тот самый Циклоп!». Эти мелкие проказники выкрикивали это ещё на моменте снятия моей маски магией единорожки, что могло бы меня сбить, если бы я не погрузился в актерскую игру Фаер.       Когда занавес опустился, я смог нормально выдохнуть, усевшись крупом на пол. Самовнушение о том, что мне не страшно или что я не хочу спать, постепенно затухало, возвращая ощущение ночного беспокойства со свинцовыми веками. Тело дрожало от выброса адреналина, хоть голова тяжелела с каждой минутой, было ощущение, будто меня сейчас разорвет на части.       — Неплохо для военного пса, что начал петь нормально всего несколько лет назад, а играть на сцене ещё позже. — с доброй усмешкой сказала кристальная единорожка, приобняв меня со спины за плечи. Рукава её прекрасного платья, расширяющиеся к копыту, свисали в виде шарфа на моей груди. Обернувшись, я увидел улыбающуюся Фаер Коттон, что довольно быстро воспользовалась ситуацией и глубоко поцеловала меня в губы.       — Так, значит, я – пёс? — спросил я, улыбаясь ей в ответ. Внутри меня что-то замерло и начало трястись с новой силой, несмотря на усталость. Расправив своё крыло, я легонько провёл кончиком пера по её щеке. — Стоит ли мне считать это похвалой?       — Ещё бы~ А что, не похоже? — спросила единорожка, прикусив кончик моего крыла. — Однако, поощрение также ожидает тебя, но не здесь. — кобылка оглянулась, рассматривая проходящих мимо участников выступления. Не сказал бы, что меня это обидело, но слегка задело.       Поднявшись на ноги, я снял с себя костюм и вручил его костюмеру, пожилая кобыла повесила его на общую вешалку, как-то странно поглядывая на меня. Раздражение нарастало в груди, но я со всех остаточных сил пытался не показывать этого. Камелла нашла меня и вместе с Фаер Коттон позвала на сцену. Это тот самый момент, когда все актеры выходят на сцену и кланяются зрителям, который я не особо желал, особенно на этот момент. Я лишь отрицательно покачал головой, на что кобылки с удивлением посмотрели на меня.       — Что значит «не-а», Грэн? Все ждут только вас двоих. — сказала пожилая единорожка, приоткрывая занавес. Были слышны ритмичные постукивания приободрения, даже моё прозвище, данное жеребятами прозвучало не один раз. Однако меня разозлило употребление единорожкой прозвища, данное Лордом Хаоса, которое могли использовать только близкие мне пони, да и то очень редко.       — Не смей меня так называть! — вспылил я, топнув копытом по деревянному паркету. Широким шагом приблизившись к двум единорожкам, я заметил, в каком шоке и страхом они вжались друг к другу. Челюсть свело от силы, с которой я сжимал её, из-за чего мне пришлось её размять, пытаясь прогнать неприятное ощущение.       — Гранит, ты чего? — Фаер положила своё копыто на мое плечо и посмотрела на мою челюсть с легкой настороженностью, пыл внутри меня погас. Кобылка крепко схватила меня за загривок, после чего хлопнула копытом по боку. — Я тебе щас как психану! А ну подобрал себя в кучу!       — Хочу побыстрее отстреляться и пойти… куда-нибудь… — ответил я, выходя на сцену, кобылки вышли за мной.       Для меня, все присутствующие в зале пони находились в тени, словно чёрная дыра засасывала их всех и их голосами кричала на меня. Однако вскоре даже этот шум начал погружаться в пустое, среди которого я мог разглядеть двух пегасов-сослуживцев, что выглядели, как полярные звёзды на ночном небе… которое я очень долго не увижу. Вытерпев около пяти минут, нам наконец позволили скрыться за кулисами. Вся внутренняя энергия истощилась, я был готов лечь в любой угол и поспать в нем пару деньков. Чувство накатившей бессонницы вернулось в двойном объёме, несмотря на то, что не так давно я спал, как младенец. Проскользнув мимо всех, я наконец оказался в своём жилом блоке, на самых задворках нашего мини-мира, где наконец смог от души крикнуть в бетонную стену, окутывавшую всех, словно кокон, и опрокинуть читальный столик. Заглянув в аптечку, я принял спасительное драже, что помогло мне заснуть, после чего плюхнулся на кровать, вытянулся, ощущая, как моё тело тонет в бесформенной массе, а в глазах начала кружиться и двоиться комната. Я никогда не плавал, но считал это ощущение схожим с погружением под воду. Голова медленно переставала гудеть и болеть после трехчасового ада, с которым я собрался завязать. Закрыв глаза очень крепко, я ощутил всю боль от напряжения, веки словно горели, а зрачки пересохли.       — Я – охранник, а не…! Актёр погорелого театра… Плевать я хотел на всё это.       — Было интересно до тех пор, пока не надо было показываться всем остальным? Или пока одно не начало наслаиваться на другое?       — Да. Мне далеко не по душе все эти… Даже если у меня «есть талант, который надо развивать», хах… а кому надо?       — Явно не тебе, а ей.       — Вот именно! Воины, как я, годятся только для одного – защиты и убийств. Это уже распространилось по каждому сосуду наших бренных тел. Стоп… — до меня наконец дошло, что я с кем-то говорю. Открыв глаза, я осмотрелся. Никого. — Лягать… Видимо совсем крыша поехала. — я ещё сильнее вжался затылком в подушку, бормоча себе под нос «засыпай».       — Гранит, — послышался голос Фаер, после чего она постучала в приоткрытую дверь, — ты тут? С кем ты говорил? — единорожка вошла в блок, направляясь к моей кровати.       — Да так… пытаюсь перезагрузить свой мозг. В последнее время куча всего навалилась, ты знаешь.       — Да, но это не повод срываться на каждом встречном. — ответила единорожка, после чего прилегла с краю на мою кровать, из-за чего я сместился в сторону, позволяя ей лечь так, чтобы она случайно не упала. — Я понимаю… Всё это совершенно тебе не подходит. Гримм, маски, костюмы… — начала перечислять единорожка, от чего я повернул голову в её сторону и едко подумал: «Неужели кто-то из них заметил?» — Да, не удивляйся. С самого начала мне было очевидно, что, несмотря на весь твой «шарм» и «талант с очарованием» на перевес, это не твоё. — её пародия на мать вызвала у меня улыбку, единорожка также посмеялась над этим.       — Надеюсь, эта старая кобыла и остальные твои родственники поймут это когда-нибудь… — подумал я, после чего повернулся к единорожке, перевернувшись на бок.       — Да я ей сказала, до того, как пустилась искать тебя. Собственно, она просила передать, что, если ты не хочешь, то она тебя не заставляет.       — Хвала Фауст… — выдохнул я. — Но я уверен, что к тебе это не относится. Я угадал?       — Да я и не жаловалась, вообще-то. Меня всё устраивает. Мне нравятся занятия музыкой и игра на сцене.       — Мне казалось, ты хочешь стать психотерапевтом. У тебя довольно неплохо получается залезать в голову со своим гипнозом.       — Срочное предупреждение от ведущей подкаста – Хакельберри: «Уберите от радио маленьких жеребят или наденьте наушники!» То, что пойдёт дальше, не для молодых ушей. Я тебя вижу! А ну, убрал жеребят в другую комнату и сделал звук на минимум! А ещё лучше – надень наушники!       Я мысленно представил то, с каким выражением мордочки Хакельберри и Пёрл Комет записывали эту часть предупреждения и то, что должно было последовать вслед за этим. Улыбка сквозь боль во всем теле всё же смогла проявится, однако, взглянув в окуляр шлема, я смог различить лишь жуткий оскал раненого животного.       — Нипони мне не мешает совмещать эти две вещи, Гранит. — сказала Фаер таким тоном, что эта фраза запомнилась мне на долго, после чего легким движением копыта расстегнула свой комбинезон. Её тёмно-малиновая шкурка, блестящая, как у кристального пони, завладела моим вниманием. — Или ты хочешь попробовать меня переубедить~? — промурлыкала кобылка.       Внутри меня всё похолодело. Я понимал, к чему это ведёт, и мои эректильные крылья не могли соврать. Однако, глядя на нашу с Марбл семейную фотографию, ощущение неправильности захлестывало меня с головой. Фаер Коттон стала для меня одной из тех, с кем я мог свободно говорить на любые темы, кто принимал меня, несмотря на моё прошлое и то, как я выгляжу после всего, через что мне и двойняшкам пришлось пройти. Конечно, она мила и обаятельна, её способность чётко чувствовать моё непостоянное настроение, и методы убеждения от самоповреждения впечатляли, завораживали и, в какой-то степени, влюбляли, но… Моё сердце начинало болеть только от одной мысли о сексе с кем-то, кроме моего самоцветика, моей Марбл. После её смерти, ко мне ластилась не одна кобылка, однако я продолжал пользоваться статусом женатого жеребца, игнорируя всех этих прелестных особ, которые особо и не пытались меня добиться. Заметив мой взгляд, единорожка перевернула фоторамку изображением вниз, плотно прикладывая к тумбочке, после чего залезла на меня сверху, заставляя меня лечь на спину, раскрыв крылья в стороны. Её мягкие и влажные губы плотно впились в мои, а копыта Фаер обвились вокруг моей шеи, после чего начали плавно спускаться по груди. Я ощутил, как её язык протискивается через мои губы в мой рот, затягивая этот глубокий поцелуй. Мои природные инстинкты не могли не отреагировать на это, заставляя меня ответить на поцелуй единорожки.       — Вау… — на выдохе произнесла она, приподнимаясь надо мной, когда Фаер наконец решила завершить поцелуй, — у тебя такая мощная грудь…       — Это не последняя «мощная» часть моего тела. — неосознанно усмехнулся я, чувствуя, чувствуя жар от наших тел. Я поздно заметил, что схохмил вслух, но мордочка кобылки и её смешок дали понять мне это. Её голос звучал на столько сладко, что отбрасывал все мои мысли и моральные смятения. У меня просто не было времени, чтобы что-то обдумать и принять какое-либо решение. На её щеках проступил румянец, после чего она ещё сладострастнее впилась в меня губами, переплетая наши языки.       Я обхватил гибкое тело единорожки передними копытами, после чего крепко взялся за её круп, от чего она издала непонятный, тихий и возбуждающий звук. Сняв с неё комбинезон, я отшвырнул его на пол, после чего поменял кобылку и себя местами, упираясь коленями и передними копытами о кровать. Теперь я нависал над единорожкой, сканируя взглядом каждый миллиметр её тела. Огненная грива кобылки, что была собрана в строгую и пышную шишку, теперь была распущена и извивалась до самого пола, как настоящий огонь, чем-то напоминая гриву принцесс. Яркие, словно лёд, глаза были полузакрыты и медленно рассматривали меня в ответ. Мои губы приблизились к шее кобылки, медленно спускались к утонченной ключице Фаер Коттон, заставляя единорожку вытянуть её, слегка повернув голову на бок, и издать легкий стон. Разогревшись не на шутку, не в силах сложить крылья, я плотно прижался к кобыле губами, вновь переплетая наши языки, параллельно с этим на ощупь искал, куда запустить свой… Единорожка взяла меня за член своей магией мягко, однако этого хватило, чтобы всё моё тело вздрогнуло, ощущая, как по шкурке начал стекать пот. Я хотел было что-то сказать, но мой голос на столько осип, что ничего, кроме бесшумного шевеления губами я не смог из себя выдавить. Ощущение её магии на моём пенисе посылало множество мурашек и разрядов вдоль позвоночника, заставляя меня отвести от кобылы взгляд. В моей груди росло сжимающее сердце чувство, от чего моё дыхание сбилось, и я кашлянул, пытаясь отдышаться.       — Я помогу… — промурлыкала единорожка, после чего я ощутил то, что не мог найти. Щёки Фаер горели, я легко ощущал это своим языком. Когда я просунул в неё чуть глубже, она издала стон, что был чуть громче предыдущих, её магия рассеялась, однако рог продолжал время от времени искриться.       Просовывая в Фаер всё глубже и глубже, я чувствовал облегчение, усиленное ранее подавляемым желанием заняться с кем-пони сексом. Просовывалось туговато, от чего единорожка то и делала, что вскрикивала, крепко хватая мои плечи своими копытами, прижимая меня к своему телу ближе. Постепенно мои движения учащались, Фаер сильнее прижимала меня, кусала за шею и грудь, и всё так же стонала, повышая громкость чуть ли не до криков. От её засосов и покусываний из меня так же невольно вырывались стоны, хоть я и пытался заглушить их, уткнувшись мордочкой в её гриву.       — А нас… не услышат…? — полушёпотом выдавил из себя я, косясь в сторону двери. Мой голос звучал сипло и прерывисто, что казалось мне жалким. Фаер же, используя магию, заблокировала дверь, чтобы нипони случайно не вошёл и ничего не услышал.       Я проникал в единорожку так глубоко и часто, что вскоре мы оба вспотели, словно парились в бане или бежали километровый кросс с утяжелением на копытах. Прочная и надежная кровать Стойл-Тек не скрипела и не шаталась, от чего не создавалось ощущения качки на волнах. Единорожка время от времени выкрикивала всякие возбуждающие словечки, заставляла меня делать это жёстче, чаще и глубже. Фаер продолжала требовать ещё и ещё. Всё это продолжалось около пяти раз, пока её и меня наконец не покинули силы. Оба мокрые, мы лежали в моей кровати, одеяло лежало на полу, как и подушка, сама единорожка лежала на моей передней ноге, часто дыша, а в голове у меня крутились вопросы: зачем, как, почему, для чего. Как я от неё узнал, каждое Стойло организованно индивидуально – иными словами, в разных Стойлах проводились различные социальные (и не только) эксперименты. В нашем же случае, помимо театрально-культурного просвещения и сохранения эквестрийского культурного наследия, было ещё несколько нюансов: никаких ругательств, пошлости, насилия, вредных привычек, и, если опустить остальные правила, жеребец и кобылка, занявшись сексом друг с другом однажды, больше не имеют права делать это с кем-пони другим, а если хоть одно из правил нарушат, то этих пони отводят вниз, на самый нижний технический уровень, где проводят переработку пони в… удобрение. Я не задумывался об этом до этой минуты, ощущая по спине холодок от предстоящей участи. «Трахать дочь Смотрительницы – всё равно что член в блендер засовывать. В смысле, о последствиях.» Заметив моё выражение морды, единорожка обернулась ко мне.       — Что с тобой? Тебе не понравилось?       — Не в этом дело… — устало протянул я, поглядывая в угол комнаты, где на стене висел терминал со списком запретных вещей и обязанностей всех жителей Стойла 27.       — Не беспокойся об этом, Гранит. Ты ни одного правила не нарушил. То, что моя мать – Смотрительница, не накладывает на моем влагалище запрет на использование жеребцом. — хохотнула кобылка, от чего я сам невольно и нервно усмехнулся. — Можешь спать спокойно, моя мать не отправит к тебе писькогрызов или не пригласит в блок переработки отходов.       — Обнадёживает… весьма… — неуверенно ответил я, после чего накрыл кобылку одеялом, а сам повернулся на бок, поправляя крылом фотографию, что лежала на тумбочке перевернутой.       — Можете вернуть жеребят, сделать звук погромче.

***

      Дождавшись того момента, когда Фаер заснула, я аккуратно поднялся с кровати. Накинув на себя стойловскую форму как можно тише, я вышел в коридор. Время было слишком раннее, все пони спали в своих блоках, свет в коридоре был затемнён, как в плацкартном вагоне поезда. Это чувство одиночества напоминало мне о моментах, когда я уходил в себя и рефлексировал, абсолютно отрываясь от реальности. Потерев морду передним копытом, я случайно поцарапал себя Пип-Баком, почувствовалось лёгкое жжение и то, как небольшая капля крови скатывается по шерсти. Глубоко зевнув, я решил продолжить блуждать по всему Стойлу, направляясь в сторону атриума, а оттуда к гермодвери, что ещё ни разу не открывалась. Если так подумать, нипони не хотел её открывать, учитывая то, что произошло относительно недавно, и я был в их числе, вспоминая эту яркую вспышку и книгу о магической радиации, которую мы с Марбл читали когда-то. Потянув свои крылья вверх, я задрал голову и потянулся, широко зевая. Открыв глаза, я увидел, что мои самые длинные перья на крыльях едва не касаются потолка коридора. Пройдя через атриум, я вышел к двери и пультам управления, возле которых обычно дежурили техники-охранники, дабы никакой пони не вздумал случайно или специально распечатать Стойло. Чем ближе я подходил, тем отчетливее становился слышен шёпот, который можно было разделить на два, ведь голоса принадлежали явно жеребцу и кобылке. Звук раздавался у подножья лестницы, на вершине которой я находился, он становился более отчетливым, и мне начало казаться, что эти голоса мне знакомы. Миновав пульты, я подошёл к лестнице, что вела вниз к гермодвери, после чего с любопытством опустил голову, в попытке найти источник голосов. На мгновение оба голоса затихли, услышав цокот моих подкованных копыт.       — Ой, эм… кхм… Гранит? Это ты? — раздался голос Чёйса Ворринга, после чего показалась его голова. На лице была натянута улыбка, довольно настораживающая моё внутреннее нутро. — Снова бессонницей мучаетесь? — поинтересовался он, приняв своё обычное спокойное и озабоченное моими проблемами выражение.       — Рефлексирую. — коротко ответил я на его вопрос, после чего начал спускаться. Ещё до того, как я успел спросить, на мои глаза попала вишнёвая грива его сестры, а после и сама пегаска оказалась на лестнице, приветствуя меня крылом. — А вот чем вы двое тут занимаетесь в такое время – вот это другой и более хороший вопрос. — сказал я с такой интонацией, чтобы двойняшки поняли то, что, если они сейчас не ответят, то могут попасть на ковёр к начальнице охраны, а может и к самой Смотрительнице. Оба пегаса понимали, что, какими бы близкими друзьями мы не были, я придерживаюсь своих обязанностей, независимо от того, кто передо мной. По крайней мере, это было видно по их лицам после моих слов.       — Гранит…? Не смотри на нас так, пожалуйста. — начала Мидкард, медленно подходя ко мне. — Никакого инцеста, уверяю. — её слова повергли меня в шок, заставив меня сморщить морду.       — Фу, лягать! Я и не думал про это! Миди?! — возмутился я, глядя на то, как оба пегаса покраснели от этого. Мой низкий и громкий голос прокатился по помещению, от чего двое пегасов прижали уши. — С каких это пор вы считаете меня извращенцем? — раскрыв крылья, я спланировал к подножью лестницы, ощущая что-то неприятное внутри себя.       — Миди, это было действительно «фу». — прокомментировал её брат, после чего влепил той подзатыльник, когда она вновь поравнялась с ним на полу. — Мы тут осматриваем дверь, а точнее – её герметичность. Сегодня наша смена, поэтому можешь считать это обычным совпадением, что ты увидел здесь нас, а не кого-пони другого. — ответил жеребец на мой вопрос, подойдя ко мне. Я же утвердительно кивнул, зная, что никто из двойняшек мне ни разу не соврал. У меня не было повода не доверять им, а потому, подтянув к себе крылом пегаску, я обнял двух своих сослуживцев, прикрыв глаз, после чего протяжно выдохнул.       — Гранит, что с тобой? — пегаска удивлённо посмотрела на меня, после чего обняла меня в ответ, как и её брат.       — Неужели мне нельзя этого делать? — фыркнув с усмешкой, поинтересовался я, отпуская двух пегасов.       — Можно, просто… ты не часто это делаешь.       — А хотелось бы? — спросил я, на что брат с сестрой переглянулись, а после молча уставились на меня.       Мне вспомнилось, как во время службы, когда эти двое только попали под моё командование, они относились ко мне не только как к командиру или старшему по званию, но ещё и как-то по-семейному, несмотря на то, что я их сильно нагружал. Ощущалось, что двойняшки воспринимали меня, как старшего брата, если, конечно, не больше. Нет, конечно я был бы не против примерить на себя роль отчима для них, особенно после того, как Мидкард однажды назвала меня папой, однако… тут уже дело было во мне, я не воспринимал этих двоих, как своих жеребят. Они были для меня просто учениками, что, со временем и испытаниями, стали для меня как родные, но всё ещё не мои жеребята. «А почему, собственно, и нет? У них не было родителей, которые воспитывали бы их в подростковом возрасте. Воспитанием занимался я, от того и привязал их к себе. Так почему бы не спросить их, что они думают об этом», — подумал я, поднимаясь с двойняшками по лестнице в атриум. Я заметил, что всё то время, пока мы шли, я приобнимал их крыльями за спины, а пегасы не были против.       — Слушайте, ребята… — неуверенно начал я, складывая свои крылья обратно на свою спину. Двойняшки заинтересованно посмотрели на меня, остановившись передо мной. — Я тут думал…       — Рефлексировал. Ага. — сказал Чёйс, перебив меня, на что его сестра в отместку стукнула пегаса по затылку.       — Да. — усмехнулся я, глядя на это, но после слегка кашлянул в копыто и продолжил. — Так вот… я раньше не спрашивал вас, но сейчас, когда мы заперты в этих бетонных коробах, мне стало интересно… — растягивал я слова, пытаясь сформулировать свою мысль. Оба пегаса сели за пустой стол, я же присел напротив них. — Понимаю, что мы с вами многое прожили. За нашими крыльями множество боёв и всё такое… Но мне стало интересно. Кем, кроме сослуживца, вы меня считаете для себя? Кто я для вас?       На мой вопрос белые пегасы переглянулись, после чего вновь посмотрели на меня. Жеребец выглядел более шокированным от вопроса, чем его сестра. Мидкард же, глянув на моё лицо и ощущая то, как сильно я жду ответа, прочистила горло, а её крылья начали жестикулировать.       — Гранит, с тобой точно всё в порядке? Понимаю, ты просто хочешь услышать наш ответ, но пойми, что это довольно неожиданный вопрос.       — Да, мы не задумывались об этом. — дополнил жеребец свою сестру, после чего оба принялись думать. — Ты много раз нас спасал, обучал различным премудростям…       — И не только. По большей части, именно ты играл роль родственника для нас двоих…       — Как наставник…       — И старший брат.       Они говорили это, заканчивая фразы друг за другом, от чего в моей душе повисла интрига. «Услышу ли я от них то, что ожидаю или всё этим и ограничится», — думал я в повисшей паузе. — «Конечно хорошо иметь верных друзей, но, а что, если они считают меня кем-то большим, чем просто боевым товарищем?»       — Как отец. — ответили двойняшки, после чего смутились.       — Хотя… хочешь ли ты иметь на своих плечах приемных жеребят…? — протянул Чёйс, на что я широко раскрыл крылья и вновь крепко обнял двоих пегасов, ощущая неконтролируемую улыбку на своем лице.       — Какие уж тут уже жеребята? Кони педальные. — усмехнулся я, на что двойняшки утвердительно промурлыкали.

***

      В этот день было всё, как обычно: проснувшись с Фаер, я умылся, оделся, посетил собрание охранников, где нас распределили по уровням. Двойняшек отправили охранять гермодверь, а меня же отправили на самый нижний технический уровень, где занимались переработкой отходов Стойла. За всё время, меня в первый раз отправили туда, что удивило меня, однако не так сильно, как мордочки пони, что когда-то бывали там и на распределении мысленно молились, чтобы их не направили в самый низ. Меня всегда интересовало, что же там такого необычного, однако сослуживцы просто уходили от ответа на вопрос, переводили тему или просто молчали. Я, конечно, мог представить, что это потому, что они только в тот момент узнавали про то, что старых и умерших пони перерабатывают и используют вторично в качестве удобрений для наших фруктовых садов. Фаер Коттон рассказала мне, что информацией об этом месте обладают не все пони, лишь некоторые охранники и медработники. С другой стороны, любой мог бы догадаться об этом, ведь ни в одном Стойле кладбище не предусмотрено, а трупы девать куда-то надо. И кремация подходит, как никогда. Когда старая земнопони определила меня в этот блок, я мог услышать выдохи облегчения некоторых, но также уловил и настороженные выражения мордочек, обладателями которых были Чёйс с Миди, и ещё несколько пони.       Спускаясь в лифте в самый низ Стойла 27, меня не покидало странное чувство, что нарастало, после разговора с Фаер и её матерью за день до этого распределения.       — С одной стороны, это хорошо, конечно, что кольтфренд моей дочери – это ты, Гранит, однако… — говорила пожилая единорожка, что строго смотрела на меня, — есть одна проблема, которую я и некоторые другие пони не могли не заметить. Сколько лет прошло, а ты ни на грамм не постарел. Нет, конечно я не завидую. Это неплохо, когда организм очень медленно стареет, но медпони сказал, что твой организм за все эти годы вообще не постарел. А также, если смотреть по документам, предоставленным гвардией, в которой ты служил, то тебе уже должно быть за шестьдесят лет, если не больше. — её слова заставили меня самого задуматься. Я и в самом деле не обращал внимание на всё это, сосредоточившись на войне, а после – на собственных размышлениях о пережитом. Посмотрев на Фаер, я ожидал увидеть на её мордочке какой-то намёк на отвращение к тому, на сколько я был старше неё, но ничего подобного не заметил. Единорожка с огненной гривой лишь снисходительно пожала плечами и слегка приобняла меня за плечо. — Я это к чему… Многие пони начнут задаваться вопросами, если будут смотреть на тебя, видя, что сменяется поколение за поколением, а ты вообще не изменяешься. Так вот. Я поговорила с твоей начальницей. Она сказала, что есть в Стойле такое место, где ты не будешь маячить перед пони. На тебе будет очень важная задача, с которой тебя проинструктируют нынешние работники. Ничего сложного для тебя я там не увидела, я уверена, что ты справишься и будешь для них хорошей заменой.       — Но, мам, — начала Фаер, перебивая старую кобылу, — если это то, о чём я думаю, то… Ему придётся жить там. А я нужна здесь. — она погрустнела, прижимаясь боком ко мне. — Это значит, что я его буду видеть очень редко, почти никогда. Тем более, это в очередной раз заставит его вспоминать то, что давно нужно было оставить в прошлом…       — Я не смогу оставить её и двойняшек Ворринг, мэм. — сказал я, нахмурившись, однако выражение мордочки старой Смотрительницы заставляло меня подчиниться. — Тогда мне… придётся попрощаться с ними…? — поинтересовался я, на что седогривая пони утвердительно кивнула. Я ощутил, как Фаер крепко взяла меня за переднюю ногу, не желая отпускать, однако она не могла пойти против решения матери.       — Во благо Стойла. — сказала она, сделав короткую запись в одном из журналов. После этой фразы, любые попытки продолжить разговор, попробовать сопротивляться и бороться, отстаивать своё мнение, всё это было бессмысленным.       — Во благо Стойла. — ответно сказал я, обреченно выдохнув и положив голову на пылающую гриву кобылки. Эта фраза была чем-то вроде гимна рабочих пони, что отвечали за жизнь всего подземного укрытия. Мы были обязаны делать свою работу, какой бы сложной морально и физически она не была. Всё во благо Стойла…       После утреннего распределения, я с Фаер решили зайти в мою комнату и обсудить всё это, попутно подцепив двойняшек с их поста. Объяснив сложившуюся ситуацию и обсудив её с пегасами, мне пришлось терпеть изо всех сил, чтобы не поддаться чувствам, как это сделали Мидкард и Чёйс. Пегасы злились, я мог их понять: они только обрели отца, а сейчас им предстояло принять тот факт, что мы будем видеться очень редко. Фаер сказала, что попытается уломать мать на то, чтобы хотя бы несколько раз в год, в её день рождения и день рождения двойняшек, мне позволяли подняться с нижнего уровня. Я собирал свои вещи, попутно прощаясь с двойняшками, однако их быстро нашли и отправили на посты. Наше объятие было самым долгим и крепким за мою жизнь, ведь они понимали, что Смотрительница может и не дать согласие на эту идею.       — Ну и… что теперь? — спросила единорожка, ставя дверь на блокировку сразу после того, как двух пегасов забрал сослуживец на их пост у гермодвери. Я сложил последнюю необходимую мне вещь – фотографию в картонную коробку на самый верх, после чего сел на кровать. Кобылка села рядом со мной и взяла мою переднюю ногу копытами, прижимая к своей груди. — Мне страшно подумать о том, что будет дальше. Мне предстоит стать Смотрительницей Стойла вместо матери, а рядом со мной не будет твоего крепкого плеча. А ещё… не будет большого, пушистого пегаса в моей кровати, что был довольно хорошим обогревателем в прохладные ночи. Пегаса, который стал мне слишком дорог, чтобы вот так расстаться на неопределённый срок. — промурлыкала Фаер, прижимаясь к моему плечу, после чего подтянулась к моей шее и легонько поцеловала своими влажными и мягкими губами.       — Ты правда хочешь это сейчас? — поинтересовался я, посмотрев той в глаза. Честно сказать, от мысли про то, что и я сам останусь без ласки этой единорожки, заставляли меня испытывать чувство одиночества.       — А ты разве нет? Если скажешь это, я тебе не поверю. Твои пёрышки говорят за тебя. — хихикнула кобылка, дёрнув магией мои вставшие крылья. — И я хочу, чтобы это было с такой страстью, будто в последний раз трогаешь кобылку. — с этими словами она отодвинула левитацией коробку с моими вещами, после чего завалилась на кровать, игриво глядя за моей реакцией.       В глубине души, я принимал возможный исход того, что предложение о моих подъёмах с нижнего уровня в дни рождения Смотрительница может отклонить, что в свою очередь вело к полному расставанию с Фаер Коттон. С двойняшками я пережил довольно много различных моментов, в моей памяти множество воспоминаний с ними, чего я не мог сказать про Фаер. Но, несмотря на это, в моей душе появилось чувство пустоты при мысли о том, что я их больше не увижу. Сняв с нас стойловские комбинезоны, я принялся за дело, запоминая каждое мгновение с единорожкой. Кобылка не хотела отпускать меня, даже когда я кончил, пытаясь всеми силами оттянуть момент моего ухода. Однако, как бы того нам не хотелось, мне пришлось одеться, взять коробку с вещами и направиться к лифту, что должен был спустить меня в блок Е.       — Только не плачь, прошу. — тихо попросил я, глядя, как в её прекрасных глазах собираются слёзы. Фаер решила проводить меня, но в душе я понимал, что это и хорошо, и плохо. Хорошо то, что она решила проводить меня, чтобы я не был один, но плохо то, что это делает ей больнее. Единорожка тихо кивнула, после чего двери лифта закрылись, и я медленно поехал вниз.       Блок Е, казалось, ничем не отличался от остальных уровней Стойла, однако это было до тех пор, пока я не начал прислушиваться, присматриваться и принюхиваться к различным мелким деталям, что наполняли коридоры этого этажа. Освещение в коридорах было гораздо меньше в целях экономии, проходы были узкими и низкими, от чего я ощущал, как грива на моей макушке касается потолка. В попытке раскрыть крылья в стороны, я ощутил препятствие в виде стен, что позволили мне расправить крылья лишь на половину. Несмотря на отсутствие пони, в коридорах стоял шум от работы Спарк-генераторов, что находились именно на этом этаже, в нескольких комнатах. Заглянув в одну такую, я увидел, как от больших железных коробок тянутся толстые провода, что уходили в стены и поднимались вверх. По полу пробежала пара стрекочущих тараканов, что была намного больше обычных. Продолжив свой путь, я увидел комнату, что отличалась от остальных – она была больше и шире. Внутри оказалась железная лестница вниз, что вела к большой установке, в центре которой были водоочистительные и водогенерирующие кристаллы. От этой установки также шли трубки и трубы, наполненные водой, вживленные в слои стен и питающие всё Стойло 27. Воздух был сырым и прохладным, однако он казался мне намного лучше, чем на уровнях выше. Атмосфера была гнетущей от того, что я до сих пор никого не встретил, хотя Смотрительница сказала, что я буду там не один. Мимолетно я подумал о том, что их могли сожрать те здоровые тараканы, из-за чего я ухмыльнулся.       — Что? Любопытно, новенький? — вдруг послышался голос жеребца, что вскоре показался из-за очистительного механизма. Это был земнопони, чья шкурка была чуть светлее моей, вид которого сразу навевал об отстраненности и неприязни. Его длинная и пышная желто-зеленая грива была заплетена в шишку, а чёлка скрывалась под рабочей кепкой, что отбрасывала тень на его хмурые фиолетовые глаза. — Меня зовут Сквизэ, я хранитель водного кристалла и всей установки. И мне помощники не нужны, у меня всё работает, как часы. — он звучал довольно резко, я же не понимал, от чего он так раздражён.       — В чём твоя проблема? — спросил я, после чего перебил земнопони, что собирался что-то сказать. — Ничего не сделал и не сказал, от чего такая реакция на меня?       — Ммм, что? Не нравится? — с ухмылкой протянул жеребец, от чего я начал чувствовать раздражение и злость, которые не хотел скрывать. — Вали, от куда пришёл, сплит-апер.       Аккуратно положив коробку в коридоре, я зашёл на лестницу, раскрыл крылья, благо ширина помещения позволяла, и в один прыжок резко спикировал к земнопони, повалив его на пол и придавив левым передним копытом. Я ощутил, как дубинка охранника стукнула меня по задней ноге, однако я и не думал её применять. Моя челюсть автоматически потянулась к рукояти, вытаскивая дубинку.       — Следи за своим языком, щегол. — членораздельно прорычал я, глядя на шокированного пони сверху вниз, после чего резко наклонился к его морде, рассматривая с помощью дубинки тонкий шрам, что тянулся от правого уха до переносицы. Жеребец нервно сглотнул, упираясь передними копытами о пол, стараясь отползти, однако моя тяжёлая нога продолжала держать его за грудь, прижимая всё сильнее. Казалось, будто он только в этот момент заметил на мне форму старшего охранника. — Я – не прошлые охранники, я гораздо страшнее. — сказав это, я вернул дубинку на место, выпрямив спину. — И если я узнаю, что это ты причина, по которой они так странно себя вели после смены здесь, то, клянусь Священной Фауст, я тебя побью. Понял меня? — придавив земнопони ещё сильнее, я почувствовал скрип рёбер, от чего и убрал копыто, позволяя тому вздохнуть полной грудью и отдышаться от произошедшего.       — Да кто ты, Дискорд побери, такой!? — чуть истеря спросил жеребец, садясь на круп и прижимая рёбра передней ногой.       — Гранит Оурэлл Рэйвен. Сержант семьдесят второго взвода Полевой Эквестрийской Гвардии. — послышался голос ещё одного пони прямо за моей спиной, на лестнице, с которой я слетел. Обернувшись, я увидел светло-серого единорога с длинной смолянисто-черной гривой и светящимися красными протезированными глазами, что заставили меня насторожиться, так как они смотрели прямо на меня. Жеребец держал левой протезированной ногой папку, которую дала мне Смотрительница, видимо, он вытащил её из коробки, что осталась в коридоре, в самом проходе в помещение. — Наслышан о Вас и, как погляжу, слухи правдивые. — его голос звучал двусмысленно, не было понятно до конца, в хорошем смысле он был наслышан обо мне или нет. Потрёпанный жизнью единорог спустился по лестнице, я же в свою очередь поднялся на ноги и повернулся к собеседнику, встав по стойке «смирно».       — Этот пони позволил хамить в мою сторону и сторону моих сослуживцев. — сказал я, на что оправданий со стороны земнопони не последовало. — Если меня послали сюда работать, то я хотел бы, чтобы коллектив был таким, как и везде – не только компетентным, но ещё и воспитанным, уважающим каждого, кто несёт службу в блоке Е. — отчеканил я, на что единорог улыбнулся и протянул мне правое копыто.       — Физлпоп Блэкберри. — представился жеребец, на что я пожал его копыто. — Можешь звать меня Блэк. Очень, очень рад знакомству. — в его улыбке прослеживались серебряные протезы – первая двойка сверху и снизу, а также задние зубы. Жеребец с энтузиазмом тряс моё копыто, его красные глаза, казалось, загорелись ещё ярче.       — Гранит. — в ответ представился я, после чего мы отпустили копыта. Я облегчённо выдохнул, поняв, что слухи обо мне были не такие уж и плохие, наоборот. Жеребец был рад тому, что я оказался здесь, однако меня это слегка насторожило. — Так, я понимаю, ты тут главный?       — Не совсем. Был заместителем, во всяком случае. Теперь нет.       — Как это?       — Ты документ вообще не открывал, как я понял. Я прав?       — Так точно…?       — И кстати, ты задержался на несколько часов. Не объяснишь? Мне просто любопытно.       — Попрощался с семьёй. — коротко ответил я, на что единорог с какой-то печалью посмотрел на меня, после чего кивнул.       — Понимаю. Тебя прислали сюда, действительно, работать в отделе переработки, но также ты являешься ответственным за блок Е и за выполнение переработки пони. — пояснил Блэкберри, от чего я шокировано схватил свою папку и начал активно читать содержимое. — Честно признаться, я не представляю кого-пони лучше для этой должности, чем ты. Смотрительница была права, назначив тебя на эту должность.       — Что в нём такого особенного? Кроме того, что он резкий, как лазерный залп, и ломает кости при одном нажатии. — спросил Сквизэ, с трудом поднимаясь на ноги, продолжая держаться за рёбра.       — Смотри, не развались от ушиба, принцесса Сквизи. — фыркнул единорог, коверкая имя земнопони. — Погляжу, ты, кроме этикета, ещё и историю Эквестрии не изучал.       Блэкберри рассказал почти всё про меня, избавив меня от этой участи, так как я был поглощён чтением документа, в котором действительно говорилось, про то, что я буду должен заменить нынешнего ответственного за блок Е. В этом же документе было фото этого пожилого жеребца, которого я должен был отправить в переработку, сменив его пост. «Что ж, меня такая участь не застанет», — подумал я, представляя себя на месте старого пони. В этом документе также говорилось, что, кроме тех двоих, что находились со мной в одном помещении, есть и ещё – пони из медблока, что ответственны за здоровье сотрудников здесь внизу и за приготовление тела пони к переработке, если тот ещё жив, а также пони, ответственные за перенос тяжелых грузов прямо в дробилку. Кроме всего прочего писалось, что начальник блока может расширять штат работников, будь то ещё медперсонал или же кто-пони из охраны, кто мог бы сопровождать или переносить тела списанных пони. Чем дальше я читал, тем сильнее понимал, что жизнь пони здесь расценивается, как какая-то вещь, которую можно с легкостью пустить на повторное использование после переработки, а не как нечто бесценное, с точки зрения морали. Но я уже стольких живых существ убил за военное время, что мой мозг не понимал этого, считая переработку тел пони чем-то нормальным. Однако я думал так до тех пор, пока не увидел лист с информацией о том, куда идут переработанные пони. От этого грива и шерсть встали дыбом, крыло, что держало папку, начало предательски дрожать, привлекая внимание единорога.       — М? Что такое? — поинтересовался Блэк, заглядывая в лист, который я читал. — Ах, да… Странно, что ты и друге пони не догадываются, откуда в рационе столько белка. Конечно, для всех остальных это объясняется тем, что мы используем, кроме бобовых культур, нечто похожее на белок кур или кролика, что само по себе для большинства нечто дикое, но… на самом деле это не так. Тебе нужно смириться с этим, Гранит. Все, кто посвящен в это, приняли для себя факт того, что-…       — … мы едим пони… — шёпотом пробубнил я себе под нос, ощущая, как мои крылья обессиленно свисают к полу, от чего папка упала на пол и некоторые листы из неё выпали. Дрожь прошлась по моему телу в осознании правды, которую придется хранить мне и всем, кто находится в блоке Е. — И я буду ответственным за всё это…       — Слушай, мне кажется, тебе надо отдохнуть и переварить всё это в спокойном состоянии. Хорошо? Тебе не стоит всё и сразу взваливать на свою долю. — сказал единорог, пытаясь подтолкнуть меня к выходу, поднимаясь по лестнице.       Я лишь обессиленно кивнул, направляясь за жеребцом, что с помощью своей магии поднял папку, собрал её в кучу и положил в коробку с моими вещами. Он также помог мне донести коробку и обустроится в моей новой комнате, что была намного меньше тех, что были в блоках выше. Погрузившись в собственные мысли, я даже не сразу заметил, что давно остался в комнате один. Кое-как придя в себя, я начал на автоматизме разбирать коробку, составлять необходимые вещи на свои законные места: таблетки на полку в туалете, фоторамку на прикроватную тумбу и всякую мелочевку из довоенной и военной жизни в сам ящик. Рутина помогала мне отвлечься почти от любого дерьма, которое вертелось в мозгах. Пустую коробку я прибрал в ванной комнате, в надежде, что она понадобится мне для переезда наверх, когда-нибудь. Как сильно я холил и лелеял мысль о том, что Смотрительница всё же разрешит мне подниматься из этой клоаки наверх хотя бы на дни рождения важных для меня пони. Догадка о том, что Смотрительница специально сослала меня в самый Тартар из-за того, что я трахал её дочь, не давала мне покоя, казалась волшебным ключиком в ответ на вопрос «почему я здесь». Я не сразу понял, что день прошёл мимо меня, сменившись вечером, однако стучащий в мою комнату пони заставил меня обратить внимание на время. То оказался снова Блэкберри, однако он выглядел немного иначе, в эмоциональном плане. Единорог старался быть спокойным, однако его беспокойный взгляд метался по мне, словно ожидая реакцию на ещё не сказанную просьбу.       — Что случилось? — спросил я, выражая свою пассивную заинтересованность в попытке соответствовать с моим статусом в блоке Е. — Перестань смотреть так, будто за тобой толпа зебр гналась.       — Я, конечно, не хотел показаться навязчивым, но я пришёл напомнить о том, что медблок нуждается в Ваших обязанностях сплит-апера. — сказал жеребец, почесав щеку копытом. — Вынужден признаться, за эти годы, переработка пони проходила с задержкой как раз из-за того, что никому не было по силам начать делить пони.       Мы шли по коридору в самое большое помещение на этаже – медицинский блок, что переходил в перерабатывающий мини-завод с измельчающими машинами, очистителями и прочими установками, что давали отходам новую жизнь, ну и ещё с большой печью, залу и сажу из которой использовали для удобрения небольшого искусственного сада с бобовыми, апельсинами и тому подобным. Сплит-апер – он же разделитель – это тот пони, что, после выполнения патологоанатомом своей работы, принимался разделывать пони, так как измеличитель нельзя было перегружать, засовывая в него пони целиком. Следовало расчленить тело, обстричь гриву и хвост, прежде чем пускать его на переработку, однако подробности в документах на этот счёт не было. Сейчас мне предстояло узнать об этом непосредственно от того, кто занимался этим на протяжении этих пятнадцати лет, во всех красках. При мысли об этом мне стало немного дурно, от чего я прижался боком к стенке, сдерживая рвотные позывы. Конечно, на поле боя мне доводилось видеть разорванные трупы пони и зебр, однако самому доводить тела до такого состояния мне не приходилось, я даже подумать об этом не мог. Одна мысль о том, что я буду делать это своими копытами, посылала дрожь вдоль позвоночника.       — Гранит? Ты как? Ты в порядке?       — Нет, лягать твою башку! Я не в порядке! — резко ответил я, от чего единорог в страхе отскочил от меня, настороженно наблюдая со стороны. — Мне придётся расчленять тела пони. Какой тут «в порядке», а?!       — Ну, ты же будешь не один…       — Спасибо, обнадёжил. — с сарказмом фыркнул я, сглатывая желание выблевать свой завтрак. Думая о нём, я задумался: «А не был ли у меня в рационе перемолоченный пони?» От этого мне вновь стало дурно, но я сдержался, продолжив путь.       Зайдя в медблок, я был ослеплён таким количеством света, ведь глаз привык к скромному коридорному освещению. Немного попривыкнув, я наконец смог разглядеть помещение, однако продолжал щуриться. Довольно большое количество пони, по сравнению с остальными рабочими местами в блоке Е, сновало туда-сюда или находилось на своих рабочих местах. Завидев нас двоих в проходе, в частности меня, медработники поздоровались, выражая самые разные эмоции: от удивления до обеспокоенности. Всюду ощущался запах хлорной извести и спирта, смешанный с ароматом медикаментов и других различных магических испарений. Работы у них сейчас почти не было, лишь один пони в форме охранника, в чьи обязанности входило сопровождение старых и полуживых пони в блок Е. Смотрительница довольно интересно придумала: пони, которым осталось совсем немного жить на этом свете, прощались со своими родными, а затем спускались в блок Е, чтобы доживать свои последние дни вдали от других глаз, дабы не травмировать родственников. Для них устраивалась «прощальная вечеринка», после которой пони заселяли в жилые помещения тут, в самом низу. Однако, бывало и так, что пони умирали во сне, неожиданно для всех остальных, хоть и медпони постоянно следят за состоянием жителей через Пип-Баки и ежедневным обходом медпони. Таких внезапно умерших пони сразу приходилось уносить на носилках, а родственники устраивали уже поминки, вместо прощания.       — Это просто медотдел. Здесь уточняется состояние прибывшего на утилизацию пони, а точнее – через сколько дней он откинет копыта. Благо специализированная магия единорогов и аппаратура позволяют узнать это с точностью до часа. — цинично сказал Блэкберри, указывая на дверь вдали помещения, что прикрывалась ширмой на половину. В любой другой момент я бы высказал своё возмущение по поводу отношения к этим пони, но не сейчас. На данный момент все мои силы были направлены на то, чтобы сохранить содержимое желудка внутри меня. — Нам нужно туда.       Отодвинув ширму с помощью магии, единорог отпёр дверь и впустил меня вперёд. В узком коридоре была лестница, что вела ещё ниже, освещение снова стало экономным, однако появился небольшой застоялый запах старости и крови. О, да, запах запекшейся крови я узнаю даже за километр, даже если запах сладкой газировки будет пытаться перебить мои обонятельные рецепторы. Стук копыт резонировал по металлической лестнице, что была такой же, как в отделе с водными кристаллами, в душе зарождалось неприятное чувство от того, что помещение было таким маленьким. Для пегаса нет ничего страшнее, чем оказаться в месте, где он не сможет даже на половину раскрыть крылья. Такое называется пегасьей болезнью у тех, кто имеет крылья, и клаустрофобией для всех остальных существ. Мне напомнило это моменты, когда жеребята из приюта блокировали мои крылья магией и закрывали меня в шкафу. Единорог же что-то рассказывал о сотрудниках блока Е, однако я его не слушал, стараясь привести мозг в порядок и настроиться на выполнение работы. Спустившись по лестнице, мы вышли в помещение с несколькими столами для посмертного вскрытия и расчленения. Запах крови стал на столько резким, что мне начало казаться, будто она начала бежать из моего носа из-за внутричерепного давления от всего этого. Гудение и шум перерабатывающих машин заполнили пространство, отвечая на вопрос того, почему пони из медблока закрывались от лестницы не только дверью, но и ширмой. На одном из таких «разделочных» столов лежал старый, седой, вскрытый и давно окоченевший жеребец, что был сплит-апером раньше. При жизни этот жеребец отличался тем, что у него не было передних ног, почти до средней трети плеча. Вместо длинных и стройных ног у него были обезображенные, покрытые шрамами от швов обрубки. Рядом стоял жеребец единорог средних лет, в серой гриве которого начинали проглядываться седые пряди, в специальной рабочей одежде для вскрытия. Щетина и небольшая козлиная бородка на его морде сочетались с уставшим взглядом его рубиновых глаз. Рыжая масть жеребца выделялась не только на фоне его одежды, но и на фоне всего помещения в принципе, словно пятно масленой краски на грязном холсте – стене Стойла. Позади этого единорога стояли большие металлические шкафы, в которых, я был уверен, должны были храниться тела пони, если вдруг нагрузка на перерабатывающую машину слишком большая.       — Хвала Сёстрам. Я уже думал, что замены сплит-аперу не будет. — сказал жеребец, подходя к Блэкберри и ко мне. Его голос звучал гораздо моложе его внешнего вида, из-за чего я стал думать о том, что ошибся с приблизительным возрастом единорога. Предположение о том, что этот жеребец поседел от своей работы, казалось мне более чем вероятной. — Даркхолл Квинтэссенц. Зови меня Даркхолл, Дарк, Холли, да как угодно. — представился пони, улыбаясь протягивая мне своё копыто, которое было спрятано за резиновым сапогом, что сверкал под светом ламп.       — Гранит Рэйвен. — представился я в ответ, пожимая копыто. Лишь потом я осознал, что сапоги Даркхолла были покрыты кровью, от чего я резко отдернул ногу и едва не начал вытирать кровь с копыта о свой комбинезон охранника.       — А, ой. Извини. Сейчас я это уберу. — сказав это, жеребец с рыжей шерстью взял магией чистую влажную тряпку, воняющую спиртом, и вытер с моего копыта чужую кровь. — Понимаю, какого тебе сейчас, но тебе предстоит этим заниматься вместо Харта. Не беспокойся, я научу тебя.       — Если ты всё знаешь, то почему бы тебе этим не заняться? — поинтересовался я, ставя копыто на пол. Блэк принял выражение морды, которое я мог бы трактовать как «резонный вопрос, мне тоже интересно».       — Я лишь смиренный патологоанатом этого Стойла. — жеребец пожал плечами и принял задумчивое выражение морды, что контрастировала с его печальной полуулыбкой. — Я работаю в этой сфере относительно недавно, до Стойла я был травматологом и лечил пони, по большей части. Так что… подобное не входит в мои моральные принципы и перечит врачебным обязательствам… клятвы там. Особенно, после того, как мне пришлось сделать это с сыном, которого инфаркт шарахнул… Понимаешь? Ну, не могу я больше, взять и разобрать пони. — несмотря на сказанное, единорог держался профессионально спокойно, однако в нотках его голоса я мог разобрать что-то знакомое – боль потери, от чего я невольно представил себя на его месте. «Мог бы я оказаться на месте Даркхолла, если бы перестал служить в гвардии, а стал работать с Марбл в качестве медпони? Конечно мог, у меня могло бы это получиться, если бы я тогда не потерял её и Уайт. А, став патологоанатомом, смог бы я вскрыть их тела…?»       — У нас не так много различий… — тихо сказал я, потупив взор, посмотрев куда-то в сторону, но затем я вновь вернулся к его рубиновым глазам. — Ладно… я сделаю это. — ответил я, ощущая, как сильно мои уши прижались к голове от осознания грядущего.       — Не беспокойся, я тебе всё покажу. — сказал седогривой жеребец, после чего сделал какой-то жест, который Блэкберри принял на свой счет и вышел из помещения. Мне показалось, что, даже если бы Даркхолл не подал этого сигнала жеребцу, он бы сам ушёл, не желая вдаваться в подробности нашей предстоящей работы. — Но перед этим нужно экипировать тебя. Фух, у тебя не стандартная комплекция. Будет сложно что-то подобрать, но я попытаюсь. — единорог неловко усмехнулся, после чего повёл меня в сторону. — Я вижу, что ты – охранник, но это сейчас. Чем ты занимался до войны?       — Служил в гвардии. — коротко ответил я, но после шокировано-вопросительного взгляда мне пришлось пояснить, не раскрывая всей правды, ведь мне пришлось дать Смотрительнице обещание, что нипони не узнает о моих возрастных особенностях. — Ну, меня с жеребячества тянуло в эту сторону. Затем, как оказалось, туда стали подтягивать всех жеребцов и кобыл определённого возраста. Я тогда не знал, что это связано с мировой ситуацией. Никто из нас не понимал, что нас просто тренировали на случай отражения зебринской агрессии.       — Выходит, ты служил на Великой Войне против зебр? — удивлённо, с каким-то внутренним трепетом спросил единорог, обернувшись ко мне. Использовав рог, он стал подбирать для меня резиновые сапоги, халат, фартук и всё необходимое оснащение для защиты. — Как же ты выжил? Почти цел и невредим. Подумать не мог, что мне когда-нибудь удастся встретиться с героем Эквестрии в живую. Я думал, для них существует отдельное Стойло, со всеми привилегиями, в соответствии с их статусом и всем таким… Но я вообще не уверен в том, по какому принципу распределяли пони.       — Хах, героем я себя не считаю. Вообще ни разу не герой. Я, как и остальные гвардейцы, делал то, что должен. Но, кроме меня, есть ещё двое пони, что служили со мной и попали в это Стойло. Про них могли говорить или же ты сам их видел, когда они дежурили в блоке Е.       — Нет. Мы не пускаем сюда пони. Максимум, куда они могут пройти – это медблок. Нам очень важно сохранять конфиденциальность внутреннего устройства Стойла, иначе многие пони начнут сходить с ума. Хватит и нас с тобой. — единорог улыбнулся, однако у меня это вызвало самый настоящий смех, как от какого-то анекдота, хотя я и не понимал, что тут смешного. Возможно, мне было смешно от того, что это было правдой.       — Согласен. — ответил я, резко убрав улыбку. Седогривый жеребец как-то косо посмотрел на меня, дёрнув ухом. Бьюсь об заклад, он подумал, что я – контуженный на всю голову. — Я, повидавший некоторое дерьмо на поле боя, еле как сдерживаюсь от этого. Ты – врач, что также непосредственно видел, как последствия войны, так и многое другое уже будучи здесь. А что будет с не подготовленным пони – страшно представить. — на несколько минут я задумался, рассматривая передние обрубки жеребца, лежавшего на разделочном столе, после чего я сформулировал вопрос. — Как считаешь, это у него от мины? На мой субъективный взгляд, весьма похоже на то. — единорог покосился на меня, но промолчал, устремив взгляд на покойника. — Когда я был в военном госпитале, я частенько видел подобных пони. Порой, вместо нормальных пони, на койке лежало только половина того, что было раньше таковым.       — Почти, но ты был близко. — ответил жеребец, после чего пояснил. — Он не был на поле боя, как и я. Во время войны мы были знакомы по долгу службы, частенько возвращались с работы вместе. И вот однажды мы проходили мимо небесной повозки с мороженным, из которого играла музыка. Мне показалось странным, что такой транспорт стоит один, ни одного пегаса не было рядом. И что самое забавное, я, будучи моложе него, понимал это, но не Харт, хах… Нет, этот идиот подошёл к повозке, желая приобрести несколько рожков мороженого. Он успел постучать пару раз и открыть окошко продавца, прежде чем я потянул его магией за хвост. А через мгновение музыка оборвалась, и эта грёбанная повозка взорвалась. Бум! — в моей голове пронеслась картина из прошлого, когда я попал в похожую ситуацию. Думая об этом, я частично благодарил Богиню за то, что я лишился только глаза. — Ударная волна далеко откинула нас, благо я продолжил удерживать его магией, а то бы поджарился. Я отделался небольшими ожогами и легким испугом, а вот ему пришлось обрубить передние ноги. Ты бы видел, от них почти ничего не осталось… Но, тем не менее, он выжил, а умер лишь здесь, во сне, от инфаркта. Удивительно, при его-то инстинкте самосохранения…       Закончив историю, единорог начал долго и старательно прикидывать на меня ту или иную вещь, однако, спустя какое-то время, я был полностью экипирован, а после этого он показал мне инструменты, с которыми мне предстоит работать. Несколько пил, ещё больше ножей и скальпелей, а также ножницы – всё это было для определенного участка тела. Даркхолл доступно объяснил весь алгоритм, который также был напечатан на плакате, как и многие другие, после чего проводил меня к телу старого окоченевшего жеребца. Выглядел он так, будто заранее готовился к тому, что со дня на день должен был умереть. У всех трупов, что я когда-либо видел, не было такого умиротворенного выражения лица – почти на всех был страх и неосознание того, что они умирают, от чего мне стало слегка спокойней от предстоящей работы. Единорог, стоявший недалеко от меня, говорил, какой инструмент взять и что им отрезать, а на его морде было застывшее предложение: «Когда-то и я сюда лягу. И ты, мой пернатый друг, будешь делать это со мной.» Вновь пробубнив под нос отходную молитву, я поджал губы и принялся выполнять свою работу, пытаясь не абстрагироваться, как я это решил бы делать раньше, а наоборот – сконцентрировался на каждом движении, на каждом органе, суставе, отделе трупа, даже не глядя на Даркхолла. В какой-то момент мне стало страшно посмотреть на него, опасаясь увидеть в его глазах осуждение или опасение от моего хладнокровия. Через ещё некоторое количество времени, я бы накинул пару часов, на столе осталась только кровь, а части тела я сложил в коробку, дабы потом её отнести в перерабатывающую машину. «Не страшно. Ничего ужасного не произошло. Ты же не убил его, верно», — уговаривал себя я, смывая из шланга кровь со стола, стараясь держать выражение морды невозмутимым. Я всё ещё не осмелился посмотреть в глаза жеребца, стараясь оттянуть этот момент как можно дальше. Подняв коробку, я понёс её в отдел переработки, в котором было около трёх или пяти пони, следивших за процессом исправной работой каждого механизма, коих было не мало. Я чувствовал на себе пристальное наблюдение пони, что ощущались ножами, которыми меня резали зебринские солдаты в ближнем бою. Осторожно вывалив кусочки пони в специальную машину, я быстрым шагом решил покинуть помещение, понимая, что не смогу никуда убежать от этого, и мне придётся делать подобное не один раз, Дискорд его знает сколько времени. Как оказалось, это был не единственный пони, которого надо было подготовить к переработке. «Это что, новый сплит-апер?» — послышался вопрос одного из пони, что был где-то в стороне. Мне хотелось как можно быстрее закончить с этим на сегодня, но также мне всё меньше хотелось задумываться над этим, пытаясь оправдать свои действия и загладить совесть. Подобное я проходил, когда убил в первый раз, но сейчас я решил оставить это там же, далеко в прошлом. Если бы все пони и не пони так сильно и долго задумывались над своими действиями, то, возможно, не было Великой Войны, что привела нас к Стойлам, Мегазаклинаниям и всему этому военному дерьму, которое я начинал ненавидеть.

***

      Сделав всё на сегодня, я снял с себя окровавленную защитную одежду и начал её отмывать под струями шланга в комнате вскрытия и расчленения, ведь пол там специально оборудован под то, чтобы можно было сливать всякие отходы, что по трубам направлялись в водоочиститель. Под конец меня начало трясти, и, что самое забавное, я не мог это контролировать. На моё удивление, Даркхолл никак не отреагировал ни на то, как я расчленял пони, ни на мою проступившую дрожь. Оно и к лучшему. Мне вообще не хотелось ничего говорить. Моё воображение рисовало мою комнату и семейное фото, что призывали меня сконцентрироваться на спокойствии и принятии моей дальнейшей работы в Стойле 27. Миновав всё и всех, незаметно для себя я оказался в своей комнате и машинально завалился на кровать, даже не сняв стойловский комбез охранника. Меня не волновало ни то, что я пропущу ужин и совместную посиделку с жителями и работниками блока Е, ни то, что я весь потный после проделанной работы. Кровать действовала на меня, как магнит, силе которого я не хотел сопротивляться. Блэкберри как-то посоветовал мне записывать небольшие влоги после каждого рабочего дня на терминал, но я подумал: «Нахер оно надо?» Якобы, подобное было направлено на то, чтобы негатив не скапливался внутри и не сводил с ума, ну и на развитие вокабуляра. Закрыв веки, я надеялся, что пережитые потрясения и усталость мигом вырубят меня, однако это было не так. В голове всплывали отдельные моменты расчленения того или иного пони, от чего я резко открывал глаза, начинал ворочаться, ходить по комнате.       — Ясен хер – после подобного заснуть также реально, как путешествие во времени.       Мои уши дёрнулись на голос, однако источника я по-прежнему не обнаружил. Всё тот же тихий голос, звучавший с помехами, от которого перья вставали дыбом. «Это всё от усталости», — подумал я, направившись в ванную комнату, где я поставил на полку свои успокоительные, снотворные драже. Приняв несколько, я глубоко вздохнул, после чего умылся прохладной водой из-под крана.

***

      Прошло несколько лет, когда я осознал, что привык ко всему этому: тесные серые стены Стойла, постоянная сырость, расчленение и переработка умерших пони, отсутствие общения с Фаер Коттон и двойняшками. Не сказал бы, что я сдружился со всеми жителями блока Е, но мне хватало того, что я имел – общение с любым из них. Какие бы разные они не были, все они относились ко мне, как к Смотрителю, меня так и называли: «Смотритель блока Е.» Первый за всю историю Стойла Смотритель-жеребец… Я в шутку говорил о том, как бы Фаер Коттон не начала меня ревновать к этой должности, представляя себя на месте её матери вместо единорожки. Но в душе я понимал, что такая большая ответственность за всё Стойло, его жителей, всё это мне нахер не надо. Мне хватало и блока Е, что под моим руководством стал слегка уютнее: освещение сделали таким же, как и везде, в комнатах и коридорах разрешалось делать какие-то украшения и плакаты, поднимающие настроение, также с уровней повыше мы попросили декоративные цветы, устранили проблему с сыростью и радтараканами. Мой пегасий мозг трудно принимал для себя факт того, что находится глубоко под землёй в тесных бетонных коробах. Это было до тех пор, пока я не представил, что каждый уровень – это отдельный город, коридоры – улицы, атриум – дворцовая площадь и так далее. Наблюдая за тем, как лица жителей постепенно становились живее, доставляло мне удовольствие, ведь я мог позволить им то, чего не позволили бы сделать на верхних уровнях и в основном жилом комплексе. Смотрительница или её дочь ни разу не спускались сюда и не проверяли за тем, как преображается блок Е. Но всё изменилось в тот день, когда на мой терминал, что стоял на рабочем столе среди документов, пришло сообщение от двойняшек Ворринг и Фаер.       Время было ранее, я лежал в кровати на границе между сном и пробуждением. На моё удивление, мне ничего не снилось, впервые за довольно долгий промежуток времени, мой мозг был спокоен. «Амиазин» закончился пару недель назад, однако, когда я спросил у медпони, нет ли у них чего-то подобного, единорожка как-то быстро нашла то же самое, и дала мне сразу несколько баночек. Мне показалась эта реакция странной, однако я не предал значения, так как оторвал её от работы с пациентами. Возможно, стабильный прием этих драже наконец дал результат в виде продолжительного и крепкого сна. Однако, каким бы хорошим сон не стал, он оставался по прежнему гиперчувствительным, что любой шум извне может прервать его. Именно в это раннее утра я проснулся из-за необычного, странного сигнала со стороны терминала, который раньше от него не слышал. Моё ухо дёрнулось в сторону звука, а веко медленно начало раскрываться, пробуждая весь организм вслед за собой. Мне стало интересно, что это могло бы быть, однако тело по-прежнему продолжало протестовать, пытаясь как можно дольше остаться в теплой кровати. Наконец, преодолев себя, я встал и подошёл к терминалу, реанимируя экран. Поковырявшись во входящих сообщениях, я обнаружил одно, что привлекло меня именем отправителя – Смотрительница Фаер Коттон.       «Дорогой Гранит,       Надеемся, что у тебя там всё хорошо. Ты не отвечаешь на наши сообщения. Надеюсь, что это сообщение дойдёт до тебя. С последней нашей встречи прошло много времени, но спешим тебя обрадовать – Смотрительница дала согласие на то, чтобы ты приходил на дни рождения наверх. Это было не просто, однако наши аргументы не позволили ей и задуматься дольше пяти минут. У нас всё спокойно, Мидкард и Чёйс справляются с работой, заменяя тебя во время патрулей, однако театр без тебя ощущается немного пустоватым. Приглашаем тебя на мое повышение и мой день рождения сегодня к 19:00. Предупреждаю заранее: никакого подарка не надо, твоё появление – и есть подарок. Я даже не сомневаюсь в том, что ты сможешь подарить мне нечто особенное.       С любовью       Фаер Коттон, Мидкард и Чёйс Ворринг.»       — У них вышло! Ай да молодцы…! — восхитился я, ощущая, как улыбка растягивается на моих шрамированных губах, а сердце радостно участило свой бег. — Осталось только понять, как использовать эти сообщения в обратную сторону, но… думаю, это подождёт. Пока утро, нужно успеть переделать все дела и более-менее приготовиться. Погоди… — мой сонный мозг едва успел переработать полученную информацию и составить план на день, как я ещё раз перечитал имя отправителя. — Фаер Коттон – Смотрительница…? Даже не знаю, радоваться за неё или… — в мыслях украдкой прозвучала фраза: «Или ожидать её мать на моем столе со дня на день?»       В попытке отстраниться от этих навязчивых мыслей о том, что мне придется когда-нибудь перерабатывать мать Фаер, я решил сконцентрироваться на списке, что мне следовало сделать за день. Выполнив ежедневную гвардейскую зарядку до закисления мышц и сходив в душ, я направился к Даркхоллу. Помимо выполнения обязанностей сплит-апера, мне нужно было реорганизовать работу сотрудников, что обходят всё Стойло и собирают информацию с медблоков на каждом этаже. Некоторые сотрудники жаловались на нехватку времени, поэтому мне пришлось запросить ещё парочку пони с верхних уровней на эту должность. Пока я не собирался посвящать их в тонкости выполняемой работы, ведь пони довольно юные, а их психика явно не воспримет факт о переработке пони рационально. Также мне следовало проверить, как техники решили свои проблемы с вентиляцией в отделе с перерабатывающими машинами. Да, в отличие от других Стойл, подобные проверки приходилось делать пони, а не системе обеспечения или какому-нибудь ИИ. Во всяком случае, даже если бы у нас была система автономных проверок, я всё равно отправлял бы пони или самолично проверял состояние той или иной системы жизнеобеспечения, ведь мой уровень доверия к ним такой же большой, как и моё чувство юмора.       Когда я оказался в зале для подготовки пони к переработке, я встретился с задумчивым выражением Даркхолла и обеспокоенными взглядами остальных. Как оказалось, Смотрительница Стойла, мать Фаер Коттон, должна была умереть через день, после дня рождения её дочери, но она умерла уже на это утро. Посовещавшись с единорогами, я решил, что не сообщу Фаер о том, что её мать умерла, чтобы не портить ей день рождения. После моей экипировки и подготовки, я стал ожидать, когда Даркхолл произведёт вскрытие, после которого я мог приступать к своей работе сплит-апера. Я старался делать это, как можно цинично, не задумываясь над тем, что разбираю по кусочкам потенциальную тёщу, отрезал конечность за конечностью, после чего складывал в свою специальную корзину. Для меня, эта старая единорожка была частью тех остальных пони, которым пришёл час переселятся под крыло Богини Фауст, очередная работа, очередная кровь на моих копытах.       Выполнив весь список дел, я не заметил, как пролетел день. Уставший, с тяжёлыми копытами, я повесил свой костюм сушиться после очередного мытья от крови. Посмотрев на экран Пип-Бака, я был шокирован, узнав, что до праздничной вечеринки полчаса. В быстром порядке приняв душ и переодевшись, я предупредил Даркхолла и Блэкберри о том, что в этот вечер меня не будет, а вернусь я в лучшем случае следующим утром, обещав принести им несколько бутылок со спиртным, который смогу найти. Всё же медицинский спирт совсем не подходит для употребления в организм в больших количествах. Поднявшись на лифте в блок А, я был удивлен такому количеству народа, совсем одичав в своем блоке Е с его немногочисленным населением. Только я вышел из лифта, как ощутил, что на моей спине повисло двое пони, которых я рефлекторно от неожиданности начал сбрасывать. Двойняшки Ворринг перелетели через меня, хохоча во всё горло, после чего крепко обняли меня. Был готов отдать крыло на отсечение, идея с засадой принадлежала Чёйсу. Я ни раз замечал подобные вещи за этим синегривым пегасом, однако подобное было самым мягким из его арсенала. Крепко обняв двойняшек, я ощутил, на сколько широко улыбаюсь, что было заметно в испуганных мордочках жеребят, проходящих мимо.       — Так давно не виделись, Грэн. — сказала Миди, отпустив меня. — Ну, рассказывай. Как там, что там?       — Надо было заранее рассказать тебе, как пользоваться терминалом. — фыркнул Чёйс, встав с правого бока от меня. — Мы ведь в курсе, как долго тебе пришлось познавать способности и принцип работы Пип-Бака. Моя вина.       — Тебя серьёзно именно это интересует сейчас? — спросила Мидкард, встав слева от меня. Вместе мы двинулись в главный зал, однако даже со стороны лифта, через толпу пони, я мог разглядеть ленты, украшающие проход.       Медленно шагая со своими пегасами, я рассказал о блоке Е, опуская подробности моей работы и устройства отдела переработки отходов. Мне было приятно вновь услышать голоса двойняшек, на какой-то момент мне показалось, что все месяцы на нижнем уровне мне просто приснились в кошмаре. Улыбчивые мордашки пони, проходящих мимо, красивая музыка из колонок под потолком, прохладный, слегка душный воздух, аромат фруктов возвратили меня во время довоенных вечеринок Пинки Пай и её друзей. Помниться, это была самая пышная вечеринка, на которой я когда-либо бывал. И устроена она была на пятилетие моей дочери. Уайт Кроу была вся в мать – тихая и довольно скромная, однако, когда она увидела все краски вечеринки и услышала хлопки пати-пушки, она изменилась. Я навсегда запомнил её большие, сверкающие азартом глаза, её маленькие крылышки, что поднимали кобылку в воздух при каждом всплеске радости и счастья. Хоть я в её возрасте не знал подобного веселья, один вид Уайт закрывал мой собственный гештальт на ощущение подобных эмоций. Она очень любила тётю Пинки и её друзей, особенно Флаттершай, поэтому часто крутилась вокруг них, побуждая и меня самого общаться с ними. Мне же, как гвардейцу, на подобных вечеринках было приятнее общаться со Спайком, что рассказывал довольно интересные вещи, которое эквестрийское СМИ не афишировало. Он был не в центре внимания среди пони, предпочитая наблюдать, от этого мне становилось довольно уютно – общаться с кем-то, похожим на меня по предпочтениям. Помимо этого, нас ещё и объединяло то, что наша работа трудна и опасна, но мы обязаны делать её. Он – ассистент и правое копыто Твайлайт Спаркл, а я – гвардеец, часть клинка двух принцесс или кирпичик в пограничной стене. Я мог только представлять, через какие опасные приключения проходил этот маленький дракончик с этой группой кобылок.       — Ого! Гранит! Ты ли это? Не ожидала увидеть тебя! — послышался знакомый голос кобылки, что пела в театре и точно также служила охранницей. — Запропастился куда-то. Ни слуха, ни духа. Двойняшки, конечно, поведали, что тебя перевели, но… За что?       — В смысле «за что»? — поинтересовался я у единорожки, что стояла в проходе в большой зал, украшенный на день рождения Фаер Коттон – новой Смотрительницы.       — Ну… — протянула кобыла, после чего дождалась, пока пройдёт небольшая толпа пони, после чего попросила меня опустить голову на столько, чтобы та смогла что-то сказать мне на ушко. — Я слышала, что вниз не отправляют просто так. Либо за личный косяк, либо ещё за что-то. Там же темно, мерзко и тесно.       — С моим приходом, там много что поменялось в лучшую сторону. — ответил я единорожке, а Мидкард с Чёйсом прижались ко мне поближе, дабы тоже послушать ещё рассказов про блок Е. — Меня туда Смотрительница направила, чтобы… — «Чтобы расчленять пони, отправлять их в переработку, чтобы вы все ели их мясо. Лично мне нравится то, что мы делаем, Грэн», — чтобы следить за порядком. Я там местный Смотритель. — фыркнул я с легкой полуулыбкой, на что трое слушателей удивленно подняли брови, ожидая пояснений. — Теперь там не так мрачно, сыро и ужасно. И хоть большая часть проживающих и работающих там пони похожа на меня… Мне повезло найти общий язык с большинством из них.       — Ну ладно, я пошла работать. А то опять пропиздонов получу, мне этого не надо. — сказала единорожка, разворачиваясь в противоположную сторону, после чего скрылась за поворотом.       — Гранит, скажи… — розовогривая пегаска привлекла моё внимание, на её мордочке, как и на мордочке брата, виднелось замешательство и какое-то недоверие, — точно всё в порядке? Нам кажется, что ты что-то недоговариваешь.       — С чего это вы так решили?       — Ты, когда не договариваешь, начинаешь поджимать губы и натянуто улыбаться. — ответил Чёйс, на что его сестра утвердительно кивнула головой. Мне показалось, что они догадываются о небольшом секрете Стойла, от чего по спине прошёл холодок. Я не мог сказать им правду, но и врать им не мог.       — Пап, ты же можешь сказать нам на ушко. Мы никому не скажем, честно.       Я не заметил, как сзади подошла та, ради кого мы все здесь собрались. Лишь когда стоящие напротив меня двойняшки перевели взгляд куда-то в сторону, я оглянулся и увидел Фаер, что расцвела за это время, словно роза. Единорожка похорошела не только внешне, но и внутренне – то было видно по её голубым глазам, в которых читалась некая загадка, радость и желание, а холод и лёд значительно растаяли.       — Я так рада, что «Смотритель блока Е» смог оторваться от своих обязанностей и снизойти до какой-то там кобылы с блока Б. — с сарказмом и усмешкой на мордочке сказала единорожка, после чего подошла ко мне и обняла так крепко, на сколько могла. Потянув меня за загривок с помощью магии, она опустила мою голову на столько, чтобы сказать кое-что на ухо. — Только попробуй им рассказать про вторичное производство…       — Эм… и давно ты там стояла…? — спросил я, ощущая неловкость за прозвище, которое мне дали эти два жеребца с блока Е – Даркхолл и Блэкберри. Её строгий голос шепчущий предупреждение заставил меня проглотить язык. Крепко обняв Фаер в ответ, я глянул на двух пегасов и попытался намекнуть им, что в данный момент не могу рассказать. Мидкард и Чёйс понимающе кивнули и начали расходиться, но не в сторону атриума, а в противоположную. — Вы куда это? — отпустив единорожку, я посмотрел на двух белоснежных пегасов в форме охранников. Те же, обернувшись, показались мне какими-то напряжёнными и сосредоточенными.       — Как бы мы не хотели остаться на праздник, папа, но мы должны охранять гермодверь, согласно расписанию патрулей. Тут мы бессильны, извините. — сказала Мидкард, обращаясь то ко мне, то к Смотрительнице.       — Тогда, увидимся после вашей смены, ребята! — сказав это, я помахал им крылом, после чего пошёл вслед за огненногривой кобылкой, что вела меня в самую гущу пони.       Несмотря на приподнятое настроение, в глубине души мне что-то не давало покоя. Глаза двойняшек, то, как выглядела морда Чёйса, как звучал голос Миди, всё это странно давило на меня. «Да ну. С чего я такой подозрительный? Они ни разу не дали мне повода сомневаться в них и подозревать в чем-то.» Фаер Коттон, зайдя за небольшую трибуну на небольшой возвышенности, начала говорить приветственную речь и благодарить всех за то, что пришли. Кондитеры Стойла постарались над тортом на славу, возвращая в довоенные времена. Я присутствовал на всем этом мероприятии, но в то же время словно оставался где-то на нижних уровнях, погруженный в собственные размышления, ведущие ко всему и к ничему одновременно. Глядя на всех этих пони, но не видя их, слыша приятную и праздничную мелодию, но не слушая её, нехотя ел сладкий бисквитный торт, делал это так медленно, что он быстрее засох, если бы меня не отвлекли несколько подросших жеребят, что дали мне кличку Циклоп. Осознав, что из всех присутствующих на этой вечеринке я один ни разу не сдвинулся с места и не сказал слова, я поднялся из-за стола и решил выйти в коридор, побродить по ним, стараясь понять, что же меня так беспокоит. Среди всех снов, где я убиваю кого-нибудь, мне вспомнился один, в котором я наблюдал, как двойняшки Ворринг покидают меня, разочаровавшись во мне – машине для убийств, в том, кто научил и их этому искусству, кто пересёк черту, убив кого-пони важного для них, и этим кем-то был я сам. Не знаю, почему все эти мысли начали разрывать мою голову, заставляя чувствовать жжение в глазах и жар по всему телу. «Может, я простудился? Может, из-за этого я и чувствую себя так хреново», — думал я, проходя мимо комнаты Смотрительницы, в которой теперь жила только Фаер Коттон.       — Не помешаю? — раздался голос единорожки, чья огненная грива была распущена и развивалась, как настоящие язычки пламени костра. — Ты так резко встал и ушёл, я забеспокоилась. С тобой всё в порядке?       — Поздравляю с днём рождения и с получением должности Смотрительницы… — пробубнил я себе под нос, но потом мотнул головой, сгоняя наваждения. — А? Нет, не помешаешь… я просто, задумался… Как обычно. — с усмешкой фыркнул я, выдавив из себя улыбку, на какую только был способен, и уселся на круп. — Может я просто устал с работы?       — В чём же проблема? То, что тебе пришлось промолчать, когда двойняшки тебя спрашивали? Или то, что я подслушивала? — кобылка подошла ко мне и чмокнула в щёку, после чего уткнулась носом в мою шею. — Тебе не хорошо? У тебя будто жар.       — Я никогда не врал им и старался говорить всё, что знаю. — ответил я, виновато опустив голову. — От меня они никогда не ждали секретности и отговорок. Я вообще не тот пони, что стал бы так делать, и они это знают. Они знают меня, как никто другой. Я всегда говорил с ними о тревожащих меня вещах или событиях из жизни… а теперь мне приходится отмалчиваться и сглатывать всю ту херню, которую мне приходится делать. Меня это злит. — процедил я сквозь зубы, плотно прижимая к голове уши. Меня бесило то, что я должен отмалчиваться тем, кто мне по истине дорог в этом проклятом месте. Я чувствовал, как нить доверия между мной и двойняшками обрывается из-за того, что к этой нити поднесли горящий фитилёк.       — Если это так важно для тебя… Я просто должна знать, что информация о блоке Е не распространится по всему Стойлу, я должна знать, что они не проговорятся и будут вести себя, как обычно.       — Ты не доверяешь им? — спросил я, посмотрев на кобылку сверху вниз, заглядывая в её глаза, пытаясь донести всю серьёзность. — Я доверял и доверяю им не только свою жизнь, но и всё, что знаю. Они мои жеребята, хоть и номинально. Если ты не доверяешь им, то и мне тебе нет смысла доверять.       — Ну, ты до сих пор никому не рассказал про особенности блока Е во всех подробностях, поэтому я доверяю тебе, и… раз уж тебе это не дает покоя, то можешь рассказать им, при удобном случае и месте. Просто, возьми на себя за них ответственность, что они не проговорятся никому, и можешь рассказывать им всё, что захочешь.       — Я взял за них ответственность, как только эти двое вошли на тренировочный двор эквестрийской гвардии. — сказав это, я улыбнулся, видя, как единорожка улыбнулась в ответ на мои слова. Прильнув ко мне, она вновь поцеловала меня, только уже в губы, с ещё большей страстью, чем раньше. — Скажи, ты ведь об этом подарке с моей стороны говорила, да?       — Я что, на столько очевидная? — усмехнулась Фаер, открывая дверь в свою комнату, доступ к которой был только на её Пип-Баке. — Конечно. Если ты не заметил, то я получила подарки и поздравления от многих пони Стойла, но только не от тебя. — она игриво махнула хвостиком, приглашая меня зайти в комнату. Как только я зашёл, она сразу же закрыла дверь.       Фаер Коттон всегда знала, как отвлечь меня от темных размышлений и самобичевания с селфхармом. Её методы были разными – от простой беседы до гипноза с таблетками. Но только секс с ней обладал мощным и кратковременным действием, а также не обладал побочными эффектами в виде спутанности сознания и сильной усталости. Хотя, на её месте, я бы обошёлся таблетками и не стал бы заходить на столько далеко. Наше соитие было в самом разгаре, когда мы услышали тревожный и оглушительный сигнал об опасности, после которого на потолке вылезла красная лампа, а свет от обычной лампы стал тускнее. Вся комната озарилась красным светом, внушая в меня с единорожкой беспокойство. Быстро одевшись, я выскочил в коридор, что также был окутан кроваво-красным цветом, а Фаер стала проверять по камерам, что могло вызвать тревогу. Пони, шокированные, застыли, не успев среагировать и начать паниковать. Мимо пробежал отряд из пони-охранников, чётко и сгруппировано, что дёрнули меня за собой. Другие отряды охранников заботились о том, чтобы остальные жители Стойла не начали паниковать так, что это начало бы угрожать чьим-то жизням.       — Что случилось? В чём дело? Это нападение? — начал расспрашивать я единорожку, с которой виделся вечером перед праздником. Застегнув последнюю защёлку на бронежилете, я пустился в свой быстрый галоп, обгоняя медленных новобранцев.       — Разгерметизация гермодвери номер один. Пока не знаем наверняка, нападение это или взлом кем-пони из жителей. — ответила единорожка, еле как догоняя меня. Она старалась говорить не сильно громко, чтобы не сеять панику среди жителей, однако я кое-как сумел расслышать её слова.       Где-то на фоне, Смотрительница включила громкую связь, после отключения сигнализации о тревоге, и начала созывать жителей, наверняка, чтобы их успокоить и расчистить нам дорогу до гермодвери. Наш же отряд быстрого реагирования уже пересёк атриум и начал спускаться по лестнице, создавая довольно громкий шум. На фоне с красным освещением, внутри меня загоралось что-то знакомое, что я, как считал, похоронил, как только двери Стойла закрылись, спасая всех от взрыва Мегазаклинания – готовность пуститься в бой, не щадя себя и того, кто вздумал нарушить тот покой, что успел установиться за то небольшое время после войны. Протиснувшись сквозь остальных пони-охранников, я вышел вперёд, готовый пуститься в бой, но тут же обомлел и опустился на круп, ощущая, как ватные ноги подогнулись под моим весом. Мой мозг не мог поверить тому, что я увидел, однако происходящее было наяву, а не в очередном бредовом сне или галлюцинации: двойняшки Ворринг, с двумя баулами стояли в проходе открытой двери Стойла, обернувшись на звук приближающейся кавалерии.       — Эй, вы двое! А ну вернулись, живо! Отойдите от двери! — раздался голос Смотрительницы через громкоговорители. Её словам вторили некоторые из охранников, что стояли позади меня.       — Какого Дискорда вы творите?!       — Давайте назад, идиоты!       — Кто вам позволил распечатывать Стойло?!       — Это опасно! Вы погубите и себя, и нас!       Множество голосов стали смешиваться в один фоновый шум, в котором я мог расслышать лишь собственные мысли и немой вопрос «почему». «Почему они решили открыть дверь? Почему ничего не сказали мне, если их что-то начало беспокоить? Почему они решили бросить меня?»       — Нажми на «выход»! — выкрикнули двойняшки, глядя на меня, после чего скрылись во мгле шахты.       Я только и мог смотреть двум отдаляющимся светлым точкам вслед, пока пони, ответственный за техническое состояние двери не очнулся с кровоподтёком на голове и не поднялся с пола к пульту, закрывая дверь, как можно быстрее, так как у большинства из нас, кто стоял ближе всего к проходу, начал трещать счетчик на Пип-Баке. Огромная дверь вновь с шумом закрылась, запечатывая двух моих самых близких пони на той стороне. Я ощутил чувство пустоты под копытами, словно вязкая тьма затягивала меня на самое дно, в глазах потемнело. Уши словно набили ватой, однако в этой тишине я продолжал слышать писк, противный и непрерывный, словно кардиомонитор, оповещающий о смерти пациента, а на фоне этого звука слышался вопрос: «Как вы могли…?» «Грэн, никому нельзя доверять. Тебя оставляли, оставляют и будут оставлять все, к кому ты проявляешь хоть какую-то симпатию.»