Война и мир

Саша наконец-то выходит на съёмочную площадку с поднятой головой, по-хозяйски оглядывает пространство. Теперь никто не посмотрит на него с высокомерной усмешкой. Око за око, как говориться. Баранов приветственно поднимает руку и указывает на декорации. Петров потягивается, зевает, кивает и направляется в сторону трейлеров. Меньшикова всё нет в поле зрения. Внутри что-то неприятно щекочет от переполняющего нетерпения. Когда же метрах в двухстах появляется его осаженная, лишённая всякой гордости, фигурка, в груди открывается какой-то сильнейший воздушный поток и заставляет сердце трепетать. Щёки горят, а кончики пальцев будто замораживает. Сейчас он подойдёт и увидит сломленные глаза. Торжествующе улыбнётся своей похуистической улыбкой, приставит пальцы, искривив их под пистолет, к виску, для эффектности и, победоносно сказав медленное «па-а-ф-ф», подожмёт губы. Со взглядом вроде «что, съел?» повернётся и уйдёт к декорациям. Но он почему-то жутко нервничает. Что это? Подходит совсем близко, ловит опущенный вниз взгляд. Ему вдруг становится так жалко Олега. Это же ведь он его взял… только из-за него он сейчас стоит на съёмочной площадке. Не он ли сделал всё, чтобы Сашке жилось хорошо? Не стоит ли всё, чем он обязан Меньшикову, в сотни раз дороже пары властных взглядов — последнего, что он делал для себя, остатков самовыражения, сжатого в тисках актёрского «должен» и его, сашкиного, «дай»? Чёрт, он безбожно просчитался. А может, это всего лишь минутная слабость? Может, через пару кадров Саша пожалеет, что не поставил его на место сейчас? Олег исчезает, Саша движется за ним. Утопленная в щиплющих мыслях гордая походка Петрова в раз сменилась на куцые, быстрые шажки. Он заметил, как Меньшиков скрылся в трейлере, и сейчас же направлялся к железной коробке. Прямо перед дверью Саша услышал лёгкий грохот посуды. Он напряг слух, насторожился. Размышления тут же исчезли, он решил действовать по ощущениям. Дверь открылась как-то подозрительно тихо. Той же звенящей тишиной отозвался фургон. Сразу он Меньшикова не заметил. Огляделся, привыкая к тишине, застыл взглядом на маленьком окошке, пропускавшем тусклый рассветный луч. Было прекрасное раннее утро. Летнее тепло окутывало со всех сторон, играло в волосах, неуловимо усаживалось между пальцами. Даже губ слегка касалось. В трейлере пахло дешёвым заварным кофе. Сашке временами казалось, что Олег вообще ничего не ел на съёмках. Только пил эту свою дрянную жижу, у которой из хорошего был только запах. Он никогда не задумывался, почему актёр, по крайней мере, не купил себе кофе машинку. Это ведь была гадость со вкусом половой тряпки, Петров знал. Это было похоже на какую-то внутреннюю схватку, попытки укрощения плоти. Зачем ему это? И вдруг… — Ааааааа… Аааааа! Ааааа! — резкие крики оглушили Петрова, он бросился к противоположенной стенке трейлера и только тут заметил за кипой инвентаря стоявшего с ножом в руках мужчину. Лезвие впивалось в горло, а дальше порез шёл неровно, чуть ниже ключиц. Видимо, он хотел перерезать горло, но кровь хлынула, и руки мгновенно ослабели. Петров рванулся к нему и подхватил опустившееся тело. — Помогите! — заорал он во всё горло, подходя к двери трейлера и толкая её ногой, — Помогите! Тут мгновенно материализовался Цекало и в первые несколько секунд застыл, наблюдая брызжущую и стекающую кровь. — Я умоляю, скорую вызовите… Быстрее!.. — Саша почувствовал, как ноги у него подкосились и сломались в коленях, сознание помутилось. Последнее впечатление — скользящая на пальцах, горячая кровь и лишь одно желание — отдать свою жизнь Олегу, если понадобится… *** Резкий запах нашатыря бьётся в голову. Всё тело пульсирует. Прошибает дрожью, и веки поднимаются. Он на больничной скамейке, прямо под надписью «реанимация». Рядом — Саша, по-дружески нежно держащий его за руку, и врач, отстраняющий комок желтоватой ваты от носа. Петров подскакиваем на месте: «Олег Евгеньевич где? Он живой?!» — Боремся за него сейчас. — отвечает врач. — Но прогноз положительный. Сонную артерию почти не задели. В этот момент из операционной выбежал молодой санитар лет двадцати двух. Тот еле смог отдышаться и начать говорить. — О… о-пера-ция прошла ус… успешно, но… — глубокий вдох и такой же выдох, — но произошло погружение в кому. — И сколько она может продлится? — дёргая за руку вскачившего с места Петрова, спросил Цекало. — Может, уже завтра очнётся, а может несколько месяцев пройти. Это уже нельзя сказать точно. — А к нему можно? — крепко цепляясь за руку продюсера, спросил актёр. — Через полчаса будет можно. Даже хорошо, если с ним останется кто-то знакомый. — врач ушёл. Повисла тишина. — Саш. Я нашёл кое-что на столе у Олега Евгеньевича… Знаю, тебе будет тяжело это читать, но ты должен. Это как бы его предсмертная записка. Тебе это… многое объяснит. И лучше тебе одному обо всём этом подумать, так что я пойду. Читать или нет — дело твоё. Но ты мне, пожалуйста, позвони, когда к нему пустят, расскажи, как он. — Х... хорошо, Александр Евгеньевич… Я всё сделаю. — Пока, Саш. — Цекало встал и скрылся за дверью. Саша развернул тонкий клочок бумаги, до этого сложенный вчетверо, и опустил глаза в красивый, ровный почерк. «Саш, я… Я бы очень хотел, чтобы ты это прочитал. Меня, скорее всего, больше нет, так что сейчас я могу не боятся объяснить всё. Про меня уже несколько лет ходят невыносимые, ужасные слухи. И они правдивы, Саш. Ты представить не можешь, как сложно быть не таким, как все, в этой проклятой стране. Всем нужен мужчина на экране, соблазнитель женщин. А я не могу… не могу им этого дать! И тут в театре появился ты. И это чувство… это самосознание вдруг перестало меня терзать. Я вдруг успокоился и впервые ощутил полноценность. Я оберегал тебя, как мог. Делал для тебя всё, что было в моих силах, смотрел в твою сторону, чтобы ты чувствовал мою защиту… А ты, видимо, чувствовал что-то другое. Мне так надоело смирять себя. Неделями не есть, выматывать себя после съёмок, чтобы не было сил вообще ни на какие эмоции. Моё тело мне переставало принадлежать, и я не мог вернуть его обратно, контролировать свои желания. Вот, так ты, на несколько лет помиривший меня с собой, сделал мою жизнь ещё невыносимее, ещё бессмысленнее. И теперь, когда ты окончательно разрушил строившуюся столько лет надежду, когда я больше не владею собой ни на один шаг — я перестал понимать, зачем я живу. Я хочу, чтобы хотя бы моя смерть случилась по моему желанию. Прощай, мой любимый Саша…» Последние буквы смылись от слёз Петрова. Он запихал бумажку в карман и ворвался в палату к Олегу, почти выломав дверь. Он лежал, невыносимо прекрасный, на белой больничной простыне, в лунном свете. На горле красовался громадный шов, спускавшийся к тонкой ключице. «Так вот откуда вся твоя нежная манерность, твоя красивая одежда и такие неподходящие ко всему твоему изяществу грубые духи. Ужасные духи, избавься от них, когда оживёшь! Купи себе что-нибудь женское, такое же лёгкое, как весь твой скелет, как твои скулы… А я буду глядеть вот этими самыми глазами, от которых все отворачиваются. Все, кроме тебя. Ты умеешь в них смотреть! Да я уже на всё готов, только очнись ты поскорее! Хочешь, лягу тебе на грудь и обниму? Я больше никогда не сбегу от тебя. Никогда, слышишь?!»