Обещание

      Настоящее. Первое. Свидание. Так громко звучит. Похоже на слоган в трейлере фильма. Не хватает только громыхающих ударных партий на каждом слове, под самый конец, когда оркестр доставляет эпичность в уши сверхбольшими дозами, а на экране уже творится чёрти что. Странные же мысли порой рождает волнение перед тем самым: настоящим, первым, свиданием.       Разумеется, Хабб и Мия познакомились не вчера. После съедающей почти весь день работы, они частенько позволяли себе вольность и гуляли по скромной набережной прибрежного городка Мечита из красного и серого камня с невысоким железным ограждением густого медного цвета. Кроме любования водными просторами, расстилающимися перед каменным берегом, они не отказывали себе в удовольствии пройтись среди зелёных насаждений городского парка «Sullivan-Sides». Уже вечером, когда его территория с кремово-розовыми и красными колокольчиками вейгелы, и взрывами зелени дуба, бука и клёна, освещалась высокими фонарными столбами c тремя плафонами, внешне похожими на ровные капельки огоньков на свечах. А порой, когда хватало времени, они забегали в расположенное рядом кафе «100% Caffeine» и брали там моккачино, без сливок, это лишнее и с ними много возни, но с пенкой и обязательно с дымком, в котором плещутся ароматы шоколада или карамели. Гуляли, сидели и болтали. О том, как прошёл день, обсуждали глобальные новости, новые фильмы, ролики с YouTube и много ещё какой всячины. Интересы, взгляды, мнения и каждый вечер — сборник маленьких открытий, откровений и полемик.       К примеру, Хабба всегда напрягали бегемоты и пеликаны. Первые вполне себе милые существа, до тех пор, пока не начнут зевать. Пасть раскрывается неестественно широко, настоящая пасть-пропасть, и там где верхняя челюсть, выглядывает «лицехват» из вселенной Чужих, только основательно подсевший на стероиды и с кинжалами из кальция. А у пеликанов тоже всего одна проблема — это их чёртов сачок вместо нижнего клюва. Как эта штуковина расширяется, проглатывая свою жертву… И как бедная птица или рыбка болтается под этой тонкой кожей, как в мешке…       — Перестань, — упрекала его Мия, но в шутку, тихо посмеиваясь над его взглядом, когда Хабб вспоминал соответствующие кадры из документальных фильмов о дикой природе. — Если бегемотиков не трогать, то они вполне себе милые большие поросята, — она ещё хотела сказать, что нос их похож на попу, но посчитала это лишним в защите чести и достоинства этих благородных тушек. — А на пеликанов надо смотреть, когда они летают или плавают. Вот когда. А смотреть в рот во время обеда — неприлично, — она подняла указательный палец, ведь с ним нравоучения усваиваются вдвойне лучше, как овсянка с яблоками.       Фобия же Мии куда более распространена и понятна. Узнав её, многие лишь сочувственно посмотрят на очередную ячейку многомиллионного фобо-клуба и молча кивнут ей в знак солидарности. Это пауки. Классика. Вид, окрас, место обитания, реальная опасность для человека — всё пустой звук. Все они одинаково любят распластаться на поверхности своими тонкими угловатыми лапками. Настоящие пятнышки ужаса и живое воплощение розовой мечты некоторых боссов. Только представьте: всего лишь зашёл в помещение, а окружающие уже будто стянуты верёвками и в страхе косятся на тебя монетными глазами.       Но это только кажется, что пауки ничего не делают. Мия точно знает, они наблюдают и ждут, чтобы запрыгнуть на тебя, тяпнуть или забраться внутрь и сплести там гнездо. А их движения, то, как они спокойно и даже вальяжно, напоказ, перебирают восемью иголками, а потом вдруг рывком сорвутся с места. И ладно если в сторону, а могут «прыг!» и пробежаться по твоей руке, по плечу вверх и…       — Ну, пауки и пауки, — пожимает плечами Хабб. — Все же любят бабочек, представь их без крыльев и будет тоже самое.       — Спасибо, Хабб. Большое тебе спасибо, — а вот этот упрёк уже был абсолютно серьёзным.       Им очень повезло, оба жили в одном квартирном доме, даже на одном этаже. Так что, после вечерней прогулки они запросто могли завалиться к кому-нибудь домой и посмотреть фильм (У Мии есть ещё шахматы и монополия по «Игре престолов», правда Хабб пока не силён ни там, ни там). Обычно киноленту выбирал хозяин квартиры.       Вот, например, Хабб показал ей «Рейд» — индонезийский экшн Гарета Эванса. Вначале девушка не ожидала многого: заурядный боевичок с перестрелками. Таких тысячи, только актёры и названия меняются. И что тут интересного? Зато когда Ико Уайс, исполняющий роль молодого оперативника Рамы, с помощью пенчак-силата, принялся выбивать из негодяев всё дерьмо, перед её карими глазами, похожими на блюдце с чёрной серединкой, будто предстал нетронутый материк. Видно, что этот индонезиец с вполне безобидным личиком, уже давно этим занимается. В смысле, единоборствами. Движения быстрые, но при этом точные, реалистичные. И сколько же сил потрачено на эти боевые сцены, сколько костей переломали, пока всё это репетировали? И вообще, так что, можно было, не трясти камерой и чтобы всё было понятно? Это настоящий хардкорный балет, да и под музыку Майка Шиноды!       — Господи, это круче чем в «Матрице»! — взрывалась она, точно хлопушка с конфетти при каждой батальной сцене. — Класс! Бам, Бам, Бам! Получай по морде! Рама, у них мачете! Тыщ-тыщ, ха-ха, не на того нарвались! Вот так! Да! Да! Не открывайся! Ну бли-и-ин! Давайте, уделайте его, он же метр с кепкой! Вас двое, а он один! Живучий гад! Давай-давай-давай! — она ни секунды не могла усидеть на месте, всё время ёрзала и махала кулаками в воздухе.       Под конец фильма, она задала лишь один, но очень предсказуемый вопрос«А есть вторая часть?»       Мия же показала ему «Кловерфилд», завязка которого стара почти как кинематограф. Гигантское чудовище нападает на беззащитный город. Хотя Годзилла здесь не причём. Вся же изюминка фильма состоит в том, что он снят как бы на любительскую камеру. Удивительно, насколько переворачивается стандартная формула, если добавить в неё всего одну новаторскую деталь. И, чёрт возьми, всё на экране выглядит по-настоящему: оторванная голова Статуи Свободы, печально взирающая на людей, которые ещё не знают, какие ужасы их ждут; те редкие моменты, когда «Монстро» с жилистым телом, обтянутым грозовой кожей и с неестественно выгнутыми и вытянутыми из плеч конечностями, попадало в кадры, шатающееся между небоскрёбов. Всё это слишком блин реалистично, когда камера дёргается в руках простого жителя, пытающегося скрыться от огромной, ревущей на весь Нью-Йорк смерти, и не напрудить в штаны. Ну и линия главных героев…       — Чёрт! — сокрушался Хабб, поджимая щёки ладонями, из-за чего его обычно плоские губы надувались. Роб и Бет прячутся под мостом, дрожа от страха, и всё это под вой сирены.Последних секунд им хватает, чтобы, наконец, признаться друг другу в любви. Они даже не успевают понять, что это надо было сделать намного раньше.Только мастера своего дела могут заставить переживать за героев в фильме про гигантского монстра, нападающего на город.       А если на очереди фильм ужасов, то остаётся только поблагодарить высшие силы, что ниспослали на землю режиссёров, особенно тех, что выезжают исключительно на скримерах. Каждый такой «БУ! -фильм», это отличный шанс юркнуть ему под руку и поплотнее уткнуться щекой в его футболку, в его твёрдое тело, чтобы рука сама легла на её плечо, ведь так гораздо удобнее. Да, Мия хитрюга. Но и самому Хаббу это нравится. Как она возится рядом, якобы не осознанно, якобы не специально, ровно до тех самых пор пока его рука не обхватит её.Вот тогда всё как надо, всё на своих местах. И можно кончиком носа, украдкой, ощутить воздушный бархат копны тёмных волос «лохматого чучела» — как она себя называет по утрам.       А ночью, перед тем как заснуть, он часто представляет, как её волосы рассыпаются по белой подушке, точно взорвался шарик с чернилами. Как она их собирает через плечо, переворачиваясь на бок, пока фаза глубокого сна не пройдена. А уже за его чертой, когда всё восприятие поглощено снами, он видит, как пряди тянутся за ней пока она ворочается. Каждый вечер он желает этому лохматому чучелу спокойной ночи. И каждый вечер он получает такой же ментальный ответ.

***

      На улице не холодно, да и с отоплением в помещении полный порядок, всё-таки старик Гилли знает своё дело, однако руки у Хабба точно засохли и затвердели от холода, осталось только покрыться прослойкой инея и будет полный набор признаков обморожения. И пока он растирал ладони с характерным пустотелым шуршанием, Мия заняла столик недалеко от светящейся затухающим пламенем ёлки. На полпути к столику Хабб вдруг кое-что вспомнил, развернулся, скользнув пяткой, и направился в обратную сторону, причём проворачивая всё это в полной тишине. Ещё бы, кто это из актёров в театре, например, перед представлением, привлекает к себе внимание словами «Сейчас такое покажем, обалдеете»? Да никто. Хотя Мие это немое представление показалось забавным. Хоть она и видела только его спину, всё равно прикрыла рот и неглубокие впадинки на щеках, рукой, не давая нотке смеха выпорхнуть наружу. Неловко как-то над ним смеяться, он же волнуется. Так что приходится проглотить своё «хи-хи» как глотают пилюлю. Щелчок тумблером, прикрученным к толстой настенной балке, совсем рядом с кассовой стойкой, и комната осветилась гирляндами. Одни обмотались плющом вокруг деревянных колонн, рядом с гостевыми столиками, и вместе с ними ползли почти что до самой крыши. Другие отличались конкретной формой и были собраны из дюралайта: пятиконечные звёзды, золотистые и красные, в тон огней ёлки за окном; и белые снежинки с множеством мелких игольчатых веточек; и застывшие потоки холодных синих ветров. Особняком от всего этого постпраздничного оформления стояли миниатюрные планеты. Снова хозяин этого заведения применил своё сумасбродное творческое видение. Алан заказал несколько длинных одноцветных гирлянд, обмотал ими металлические каркасы в форме шаров и развесил высоко на потолке. Настолько, что пока заветный тумблер не щёлкнет, их вряд ли увидишь. Огненно-оранжевое Солнце размером с колесо пикапа висело аккурат над стойкой и светило, пожалуй, ярче остальных, завлекая на себя внимание раньше всех. Далее, совсем крохотный коричневый, но почти лишённый насыщенности, Меркурий.После Венера цветом молока со сливочным маслом. Голубая Земля с островками зелени (вот настолько Алан заморочился) и далее по списку до бело-багрового Плутона. Да, он уже не планета и вроде как делать ему тут нечего, но внучка Алана страшная поклонница загадочного стража времени — Сейлор Плутон (которая ох как пригодилась бы Максин).А значит, является Плутон планетой или не является, эта блямба должна тут висеть, пускай и в самом дальнем углу. (Однажды девочка отважилась показать«Сейлор Мун» своему любимому дедуле, но любимый дедуля как-то не понял).       — Вау, -прошелестело с губ Мии. Разноцветные точки отражались в её глазах, как на выгнутом стекле.       — Ага, — Хаббу это послышалось так, будто он икнул.       Сделав себе за эту ужатую отрыжку внутренний выговор, он махнул рукой на колбу с маленьким камешком внутри.       — Вот, кстати, и он. Иди, посмотри.       И Мия перевела взгляд, хотя будто до сих пор смотрела на извилистые цепочки электрического пламени, лучики которого ласкали её лицо, повторяя, точно выведенные острым карандашом, изгибы, а её тёмные, обсидиановые волосы, наоборот поглощали свет, падавший на них. Она изучала кусочек космического камня с трепетным интересом и любопытством. Не пропали они, и когда Мия вставала с места, когда приближалась, и когда тонкие ладони облокотились на кассовый стол.       — Только не трогай, — тут же предупредил Хабб. — А то Алан развоняется. На стекле пятна остаются.       — Бли-и-и-ин, — протянула она, но не потому, что колбу нельзя было трогать. — И впрямь осколок астероида, — глаза, можно сказать, буравили его.       — Ага, — на короткий миг Хаббу стало так приятно, будто он сам этот осколок нашёл, а то и выдернул из пролетающего астероида. Впрочем, внутренний эгоист быстро растворился. — Одно время за такими охотилась Секретная служба.       — Да ну? Та самая?       — Та самая. Предлагали небольшое вознаграждение в обмен на осколки. Уж не знаю, зачем они им нужны.       — Может с НЛО как-то связано? — Мия предположила первое, что пришло в голову.       — Или просто захотели сад камней в Белом доме, — усмехнулся Хабб, почувствовав себя свободнее. — Они и сюда приходили, прямо посреди рабочего дня. Тёмные костюмы, спецзначки, все дела. Пришли и с важным видом говорят «За определённое вознаграждение, мы бы хотели забрать у Вас этот осколок». А Алан руки в боки и выдал «Не вопрос. Предлагаю сделку. Я вам осколок, а вы мне мою невинность. Мелисса Робинсон. Особые приметы: она сука. Больше ничего не помню. Удачи» — Хабб изобразил старческий голос, как это обычно делают. Такой гнусавый и глуховатый хотя у Алана он совершенно не такой.       — Да хватит придумывать, — Мия легко толкнула Хабба. Он наклонился как толстое дерево под порывом ветра и вернулся в обратное положение.       — Всё так и было.Кто-то из посетителей это на телефон снимал, так что в интернете наверняка запись должна быть. Алан на самом деле классный, до тех пор, пока ты не посягнёшь на его имущество. Тогда он просто в зверя превращается. И вот значит, эти ребята молчат, но не уходят, и Алан подходит к тому, что с ним говорил, расправляет плечи как ковбой и такой «Ну давай, сынок. Только дай мне повод. Дай мне повод, и я всю твою семью без штанов оставлю». А вокруг люди собрались, техасская дуэль, один в один. И он продолжает, — старческий голос Хабба понизился. -«Решили что-то у меня забрать? Лучше сразу с небоскрёба прыгайте. Потому что если хоть один ваш палец коснётся этого осколка, я в страшных снах вам буду сниться». И, блин, ему ещё не хватало по груди постучать.       — Ладно тебе, — посмеялась Мия, всё ещё не веря в эту историю. Однако, зарок прошерстить YouTube она всё-таки дала себе. — Чем всё закончилось хоть?       — Сама видишь, — он кивнул на колбу. — А знаешь, как проверяли осколки? Ну, мало ли, вдруг кто-то надуть правительство решил.       — Как?       Хабб достал телефон, включил фонарик, и белое световое пятно опустилось на камень. Тот медленно покрылся тусклой корочкой из света.       «Неудивительно, что мистер Миллитон не хотел его отдавать. Это же кусочек волшебного космоса!» — думала она, пока глазами ловила и запоминала каждую секунду внеземного свечения. Камушек потух только тогда, когда Хабб выключил фонарик.       «Круто, ты её удивил, — и эта мысль даже прибавила в нём уверенности. Впрочем, следующая быстренько сработала как противовес. — И что дальше?»       — Может, — начал он, а после протянул хриплое «э-э-э». –Присядем?       Мия выпрямилась.Довольная, она вновь демонстрировала самый милый лицевой дефект на Земле.       Они вернулись за стол, и расселись друг напротив друга.       — Ладно. На чём мы остановились? — спросил Хабб.       Здесь следует провести небольшой экскурс. Пока они добирались сюда, Мия рассказывала об одном из самых важных событий в своей жизни. Задумала она как-то создать фотопроект, в котором люди просто улыбаются на камеру.Совершенно обычные, которых мы встречаем на улице каждый день: продавцы, бухгалтера, строители, мойщики окон, водители такси. Разнообразию нет конца. Смогла сфотографировать даже преступника, осуждённого за воровство и индейца, ещё не до конца признанного племенного объединения«ламби». И всю эту сборку она решила обозвать — League of smiles. А сделана она была для конкурса журнала «K Amelie», победитель которого получал право опубликоваться на его страницах. Было несколько этапов, отбор, искусанные ногти и она всё-таки прошла. Непосредственно победе мы уделили мало внимания, потому что цель её рассказа была не в этом.       — На том, что мои фотографии опубликовали в журнале. Всё замечательно, их всё устроило, никаких нареканий. Миленькие добренькие фоточки. За «ламби» мне было страшновато, признаюсь. Они же вроде как «ненастоящие индейцы», но редакторы меня заверили, что всё будет хорошо. Они даже название менять не стали.       — Ещё бы, — усмехнулся Хабб. — «League of smiles», клёво же звучит.       — Да, наверное, — о том, что у DC всё звучит клёво, Мия решила тактично промолчать. — Но теперь слушай самое крышесносное. Сижу я дома, читаю «Убийственную шутку», не знаю, в сотый раз. А мне же надо когда я читаю, чтобы ещё что-то играло на фоне, ты же знаешь. И вот я сижу, читаю, — она чуточку выпрямилась, чуточку расправила и опустила тонкие плечи под бирюзовой кофтой и её шея вытянулась. Всё чуточку, потому что и до этого она сидела «правильно», по этикету. Локти убраны. Осанка выверенная, ровная, будто самый важный элемент картины, на который угробили уйму времени, делая расчёты, замеры, наброски и корректировки. Эта «правильная привычка» осталась у неё ещё с детства. — Одним пальцем щёлкаю радио на ноутбуке. Попадаю на 100.2 — «Омега-радио». Решила оставить, Стивен всё-таки абы чего не ставит. Я как сейчас помню, тогда играли Two door cinema club. Песня закончилась, и в эфир вышел сам Стивен. И вроде как он кому-то дозвониться хотел. Идут гудки, и тут зазвонил мой телефон.       Хабб улыбнулся.       — То есть уже представляешь, какую пугашку я словила. Беру трубку. «Алло». И слышу своё «Алло» из ноутбука, вроде эха. Но до меня-то никак не дойдет, что Стивен мне в прямом эфире звонит. Я повторяю «Алло». И опять эхо. И я смотрю на телефон, но не выключаю. Хотела проверить, может громкую связь включила и говорю, о боже, я эти слова, наверное, на всю жизнь запомню, — уже сама хихикая она вбирает побольше воздуха. С первого раза не получается, со второго тоже, только с третьего. — «Твою ж мать, какого хрена!».       Раньше Хабб сдерживался, но сейчас хохот соскользнул с губ самостоятельно, но это ничего, ведь сама рассказчица засмеялась ещё раньше.       — И вот представь… я говорю, блин… я говорю всё это в прямом эфире. И только после доходит, что мне из «Омега-радио» звонит Стивен Мира. А когда он сказал «Алло» у меня язык в горле застрял. И вот я смотрю то на телефон, то на ноутбук, представить не могу какими глазами. А в голове «Ох, блин. Ох, блин. Ох, блин». В итоге заговорила миссис Шеффер. Она редактор журнала и с ней как-то стало полегче. Как выяснилось, Стивен пригласил миссис Шеффер на эфир, а уже она упомянула и конкурс. Сказала пару слов про меня, какая я талантливая, и наблюдательная, и какой я хороший фотограф, — её интонация была такой, что не хватало только кавычек руками. — И вот это всё. А под конец решила оказать мне услугу и предложила пригласить уже меня на радио. Ну, ты же знаешь, Мира у нас птица вольного полёта, он взял да и позвонил мне в прямом эфире.       — И напоролся на «хрен», — закончил за неё Хабб.       — И напоролся на «хрен»! –Мие эта концовка очень понравилась.       Вот так всегда: стоит тебе уехать, как начинается какое-то движение, начинаются истории, которыми тебе приходится довольствоваться по возвращению только из чужих уст. И уже жалеешь, что согласился остаться за рубежом почти на месяц. Впрочем, у Хабба найдётся не мало, а на деле даже больше, историй, которые можно рассказать. А заграничный отъезд как раз был отдыхом от этих самых историй. И он обязательно расскажет их Мие, но не сегодня. Таким вещам на свидании не место…       — Так, хорошо, — он немного придвинулся к столу. Хабб вообще перестал чувствовать зажатость, будто на нём не свитер, а рубашка на размер меньше, да ещё и застёгнутая на все пуговицы, включая ту, что хомутом стягивает горло. — А что вообще из себя их студия представляет?       — Ну, смотри. Там у них две комнаты. В одной сидит директор, которого я так и не увидела, потом рекламный отдел, бухгалтер. Невидимки, если коротко. В другой комнате, она побольше, сидят ведущие, в основном Стивен конечно. Это Т-образный стол, кожаные кресла, такие, на чашечку похожие, навесные микрофоны и просто очумительно мягкие наушники. А ещё пара ноутбуков у ведущего, но это мелочи, главное наушники.       — И что, ты была «гостем дня» или вроде того?       — Если бы, — она закатила глаза, отчерчивая приятную часть своего великого похода на радио от неприятной. — Кроме меня пригласили группу «The Era of One Day», они-то и были «гостем дня», — недовольно, а под конец даже с брезгливостью, ответила она.       — А почему тебя заранее не предупредили?       — Как я поняла, Стивен узнал об этом поздно. У них тут, оказывается, выходит новый альбом, и концерт недалеко пройдёт и аудитория большая… — у Хабба создалось впечатление, что Мия слово в слово повторяет оправдания, которыми её снабдили в тот день. Но под конец, она не сдержалась и добавила щепотку от себя. - …Они же суперзвёзды, чтоб их, — тихонечко добавила она приписку мелким шрифтом. — Это ж какая реклама для маленького радио, представляешь? В общем, перед эфиром Стивен ко мне подошёл, извинился, предлагал перенести на другой день, а мне надо было согласиться. Но, хэй, это же я. «Что вы, что вы, всё чудесно, всё прекрасно!»       — И ты осталась, — догадался Хабб.       Мия кивнула.       — Ты их вообще слышал? — судя по её сведённым бровям, ответь он «да», она бы оценила его плохой вкус. Но, к счастью, он их никогда не слышал.       — Считай, повезло. Дурачьё с комплексом мессии и «голоса молодёжи». Мечтатели попасть в «Клуб 27». Одни Джимы Моррисоны и Курты Кобейны. Понимаешь, о чём я? Я даже не разобралась, в каком стиле они играют. Психоделический рок? Альтернативный металл? Панк-рок? Может закос-под-Nirvana-и-The-Doors рок? Даже Википедия не помогла. И если вот «это» мой голос, то нет, — она выставила перед собой раскрытые ладони. — Просто, нет. Шекспир бы про таких сказал: «Мои хорошие, вы противнее дуновения лона плодоносящей хрюшки поутру».       — Что, настолько плохо? Тебе вообще слова не дали?       — Ну, почти, — поскрипывая, протянула она, явно борясь с желанием сказать твёрдое «да». — Трепался в основном их певун. Забыла, как его зовут. Томас, кажется. Чёрт, и как же он любит разглагольствовать о своём «гении». Говорит и говорит какие у него текста глубокие, глубже Марианской впадины, наверное, как он видит общество насквозь, какой он свободный, независимый от медиа. Я просто сидела и думала, почему до сих пор не расплавилась от его нимба над головой. Единственный, кому я благодарна из группы, это Сэмюэлю. Это их клавишник, у него фишка выступать в водолазном комбинезоне и в круглом шлеме.       — Такой с иллюминаторами? — Хабб нарисовал перед своим лицом мнимую окружность. А сам задавался вопросом: «как вообще в этом можно хоть что-то делать на концерте?».       — Да-да, именно такой. На радио он, конечно, без шлема пришёл, просто напялил на голову чёрную ткань и глаза прорезал. Он всё интервью молчал, вообще ни звука не произнёс. Я смотрю на него, а он как в медитации, ему вообще на всё пофиг. Он сидит и даже не моргает будто. Я решила взять с него пример и благополучно слила почти весь эфир. И правильно сделала.       — А что там такого обсуждали?       — Можешь поискать, конечно. Но не советую гадить себе в голову. Что?! — спросила она, когда Хабб улыбнулся. Да, он давно понял, что группа ей не понравилась. — Я, между прочим, душу твою спасаю.       — Ладно-ладно, — с этими словами душу Хабба можно считать спасённой. — Но тебе хоть слово дали?       — Дали, — ответила Мия, но по её интонации стало понятно, что это мало скрасило тот день. — Каким-то волшебным образом.       — И что спрашивали?       — Банальности, в основном. Как мне в голову пришла идея, как я подбирала людей, на что я фотографировала, кстати, умудрилась ляпнуть про «Зенит» который я собрала. Ну и про «Горизонт» проболталась. Собрать фотоаппарат «Горизонт» времён красного врага Америки стало её новой мечтой, которой она заболела, собирая как конструктор, фотоаппарат «Зенит» -другое дитя советского социалистического труда. Они даже немного похожи своим минималистичным дизайном и сочетанием стального серого и черного цветов. И оба напоминают ей, по неизвестной причине, The Beatles, только ранних, когда ещё они выступали в строгих костюмчиках, исполняя, к примеру, Yesterday, или She Loves You. Да, они хорошо бы смотрелись вместе. Кроме того, собрать панорамную камеру это неплохое испытание. А началось всё с мисс Хоуп и её YouTube-канала, где она за несколько десятков роликов показывала, как собирала Brownie 1902-го года, как искала детали по всей стране, до самого маленького болтика. И собрала! И эта история даже работала! Вот и Мия захотела повторить тоже самое, хоть и собирать «Зенит» оказалось куда сложнее, так как это совершенно неевропейская техника.       — Хотя один, всё-таки, хороший вопрос мне задали.       — Какой?       — Была ли фотография, которая в коллекцию не попала.       Мия улыбнулась, ведь они оба знали ответ. Действительно, была такая фотография, которая не попала в коллекцию. И для неё, как для автора, это самая большая потеря. Ведь с этой фотографии и берёт своё начало сам проект. С Хабба. В тот день они сидели в «100% Caffeine». Как обычно заняли столик, из тёмного лакированного дерева, рядом с окнами. Через большие пластиковые прямоугольники открывался город, тихо расположившийся на пологом склоне до самого побережья, где граничил с широким рукавом реки Сильва. Она огибала Мечиту, делая из города настоящий полуостров, соединённый с большой и далёкой землёй мостом и плотным лесом. И вот уже вечер, солнце раскраснелось, намереваясь закатиться за горизонт. Вдалеке, на другом берегу, видно высокие, тоньше кофейной ложки небоскрёбы мегаполиса. Скоро небо начнёт темнеть и большой супергород распустит миллионы огней. Они все сольются в единый ореол, похожий на корону и, поди, разбери какого она цвета. А Мечита ответит своими огоньками. Тихо и скромно помашет рукой со своего маленького уголка земли. Хабб смотрит в окно, думая о чём-то своём, о чём-то приятном, судя по довольной улыбке. Глаза, погружённые в грёзы, смотрят вдаль, точно мысленные иллюзии отнюдь не мысленные, а где-то там, и к ним даже есть дорога. Руки сами тянутся к камере. Мия обращает на себя внимание, и мечтатель одним нажатием кнопки навсегда застывает на снимке цифровой камеры. Его улыбка напоминает сонную, когда человек вроде бы проснулся, но сам ещё не уверен, видит ли перед глазами сон или реальность. Не уверен, и самое главное ему всё равно.       Именно с Хабба зародилась идея «League of smiles». Идея самого первого, самого искреннего снимка. Когда люди не свыклись с мыслью, что их собираются фотографировать, когда они ещё не пытаются позировать, не пытаются что-то или кого-то показать. Лишь себя.Кто-то улыбнётся во весь рот, или вообще начнёт хохотать, изогнувшись как старушка, а кто-то только чуть дрогнет губами, или высунет язык, или зажмурится, или покажет в камеру средний палец (почему нет?) или назло будет зыркать в камеру как люди времён Лавкрафта. А кто-то заплачет. Вот просто возьмёт и заплачет. Почему? В чём причина? А чёрт его знает. А нет причины. Это как музыка. Откуда она зарождается, как подбираются те самые наборы ноток, что заденут человека? Угадайте ответ. И тот же самый вопрос справедлив и про наше «я», про наш первый снимок. «Я» — это музыка. И Хабб, как рождённая в великом таинстве мелодия, вдохновил Мию, сам того не понимая, что пожалуй, самое забавное.       — А есть? — спросил Хабб.       — Есть одна. Догадайся какая.       Ещё бы не догадаться, когда эту самую фотографию они обсуждали не раз и не два. Однажды дело дошло практически до ссоры. Подумать только, два влюблённых человека могли поссориться даже не из-за фотографии, а из-за набора цветных пикселей. Но Тарантино тоже уговаривал Уму Турман сняться в «Криминальном чтиве». Долго, упорно (делая массаж ног, согласно одной из легенд) этот упёртый баран не сдавался и добился своего.По примеру настоящего кофейного гурмана Мия полагала, что нужно быть настойчивой, нужно бороться за своё видение. Она видела Хабба в своей фотоколлекции и когда задумала отправить её в журнал, видела его изображение на глянцевой странице среди прочих. Всё, точка, он обязан быть там.       Вначале это был обычный разговор, просто два человека, совершенно спокойно, обсуждали отличающиеся друг от друга взгляды на один и тот же вопрос. Разговор шёл, шёл-шёл, и пришёл в квартиру. Там он утяжелился яркими монологами полными творческого вдохновения одного и непрошибаемым «нет» другого. В тот день Хабб походил на Тарантино больше чем Мия, своим упорством. Такая глухая непробиваемость может раздражать людей, особенно если они хотят, по-настоящему, искренне хотят «как лучше». И Мию это раздражало. Сперва это был только смех, будто между ними разгорался не спор, а обычное непонимание. Хотя она чувствовала себя недалёкой, пока хихикала тогда, когда это было совершенно лишним, но ничего с собой не могла поделать. Скоро все смешинки в крови растворились, тон её слов обретал резкие или лучше сказать рваные черты, точно «нет» — это уже оскорбление. Всё дальше и дальше и отношения завяли бы так и не успев прорасти. Но, к счастью, случилось «Но». Но она поняла, что из фотографа, который отстаивает свои интересы со сжатыми до раскаленного бела кулаками, она обращается в эгоистку. Вдруг она не узнала саму себя. Раньше тоже приходилось спорить, но она не заходила далеко, голова всегда знала своё предназначение, всегда знала, как распутать закрученные и перекрученные петли переговоров. Но здесь, всего лишь картинка, но вреда от неё как от катаракты, за которой не видишь ни крутого поворота, ни обрыва. Удачная фотография могла всё выкинуть в пропасть, и не было бы больше прогулок, не было бы больше посиделок в кафе и дома. Не было бы больше фотографий. Поэтому она решила остановиться, ведь оно того не стоило.       — О, нет-нет, — замахал рукой парень. — Не напоминай.       — Ну почему? — протянула Мия.       И этот вопрос интересовал её до сих пор. Он даже превратился в загадку, которая, вроде торчащего заусенца, не даёт тебе покоя. И вот таких заусенцев она переловила уже достаточно, начиная с заветного чемоданчика из «Криминального чтива» и заканчивая судьбой главных героев того же «Кловерфилд».       — Т-ты вообще видела этот снимок? — спросил Хабб, на что Мия усмехнулась. Конечно, она его видела. Сотню раз видела, выискивая в нём ту самую деталь, из-за которой она постоянно слышала «нет». Этот снимок она выучила от и до. — Ты видела там моё лицо? Я будто лимона наелся, — он замолчал, и Мия уже собиралась возразить, однако у Хабба вдруг нашлось что добавить. — Хотя нет. Я там похож на героя из какой-нибудь «молодёжной» комедии. Ну, типа под столом творится какая-то дичь, а я пытаюсь не палиться. Как в третьем «Американском…       — Знаешь, мог бы остановиться на лимоне. Это уже полнейшая чушь, — улыбнулась она, но тут же выражение её лица стало серьёзным, когда она деловито сдвинула брови. — И вообще, тебе не кажется, что ты придираешься? Потому что ты отлично получился. Слушай, сколько я перевидала таких «лимонных». Одни улыбаются, будто съели лимон, другие моргают, будто лимонный сок им в глаза попал, третьи смазываются из-за, даже не знаю, лимонной диареи. Но всех вас, адептов лимона, объединяет одно — комплексы. Да-да, — закивала она, разглядев в глазах Хабба вопрос. — Комплексы. Из-за которых любая ваша фотография автоматом неудачная. Серьёзно, почти все, кого я фотографировала для журнала, были от себя не в восторге. Не так улыбнулись, не так посмотрели, не так родились и ещё тысячи всяких «не так». Вот ты, постоянно жалуешься, что у тебя большие глаза…       — Не то слово, — вставил Хабб. Эта пылкая речь о «наболевшем» забавляла его, хоть он старался не подавать виду. — Два прожектора, а не глаза.       — Тють! — пискнула она, выставив перед собой руку и сомкнув большой и указательный пальцы, короткие ноготочки которых, в свете гирлянд, потеряли свой бледно-красный оттенок и стали тусклыми. — Сейчас тётушка Мия говорит, — чего-то похожего Хабб и ожидал. — Итак, большие круглые глаза. И что? Ах да, вспомнила. «Я выгляжу как Тоби Магуайр, плачущий по дяде Бену», — она процитировала Хабба своим обычным голосом. Даже не пыталась его передразнивать. -А теперь вспомним Питера Гриффина. Ага, всем безразлично. Когда он плакал по дяде Бену, люди плакали вместе с ним. Никто с умным видом не сидел и такой: «Хм, у него большие глаза. Просто огромные! А они из орбит не вылетят?». Все обсуждали фильм: подбор актёров, сценарий, эффекты, ту мерзкую сцену в школе с замедлением времени и всякое такое. И даже сейчас Тоби Магуайра помнят не как «большеглазого нытика», сейчас Тоби Магуайра помнят как Человека-паука, того самого, можно сказать оригинального. Улавливаешь? А присосаться к внешности, могут разве что кино-обзорщики, которым больше прикопаться не к чему, но это, знаешь, как ляпы у Тарантино искать или в Форсажах.Так что запомни, с твоими глазами всё отлично, факт, — она ткнула пальцем в стол. — И тебе стоило бы почаще приглядываться к себе. Не до такой степени, чтобы в автофилы записаться, а просто приглядеться, изучить черты своего лица, его движение. Ты в зеркало, например, улыбаешься?       — А зачем? — ответил Хабб. Зачем стоять столбом перед зеркалом и скалиться своему отражению?       — А затем, — она поёрзала на месте. Выражения становились свободнее, беседа всё больше завлекала, как разливающийся мёд.Эдакий визуальный гипноз. И можно не заметить как, именно как, звучат слова. Грубо, резковато, точно она не повышает его самооценку, а открыла целую дискуссию. Хотя если разобраться: одна сторона в чём-то не согласна, другая пытается её переубедить. Спор как он есть. — У тебя, когда ты улыбаешься, появляются по две небольшие ломаные линии. Вот тут, — на себе она прочертила изгибающиеся полосы за уголками губ. — И это не морщины. Рановато, не находишь? Нет, это особенность конкретно твоего лица. И она делает тебя уникальным, verstehst du? Ни у кого больше на Земле нет таких же линий как у тебя. Похожие возможно, даже очень похожие, но с точно такими же только ты один.Но ты этого не замечаешь. И так со всеми. Вот почему люди не любят себя на фотографии. Они внимательны только когда ищут «недостатки», да, в этом нам равных нет. А я, пчёлка-ренегат, ищу только хорошее, и мне тоже в этом нет равных. И тот снимок, он идеален. Наверное, пару раз в жизни можно сфотографировать что-то случайно, вот по жёсткому случайно, и всё будет как надо, ни дать ни взять. Я смотрю на фотографию и до сих пор не понимаю, как вообще умудрилась поймать момент. Я будто картину намалевала на старом добром льняном холсте, смотрю, и разреветься готова, без шуток. Это просто… просто…       Запал кончился, кураж спал, и она поймала себя в шаге от того, чтобы сказать что-нибудь постыдное. То, что можно назвать безжизненным словом «комплимент». Хотя вряд ли дело ограничилось бы одним, не остановись Мия вовремя. И вспоминая каждый из них уже дома, захочется зарыться в подушку, примотать её к голове одеялом, тем, что потолще, и засунуть в этот кокон телефон, чтобы включить что-нибудь громкое и приставучее. System of a Down, например, или Disturbed, отлично подойдут. Сделать всё, чтобы забить эти «комплименты», заткнуть и чтобы больше не выползали. Она чуть не повела себя чрезмерно открыто, вульгарно, ведь тогда ей пришли в голову слова вроде «тёплый, искренний, потрясающий».       «Боже, ну что за порнография!» — мысль скрипит в её голове.       Ситуация напоминает циркача, который ловко крутит педальки на одноколёсном велосипеде, передвигаясь по тонкой ниточке, но за секунду внутри затухает азарт шоу, и он понимает, что под ногами десятки метров свободного падения. И он застывает на месте. И Мия умолкает и ни одно слово не вырывается из её уст. Лицо охватил жар, и она не сомневается в том, что её щёки покраснели, быть может, кончик носа тоже. Вообще, в подобных случаях лицо всегда сдаёт её с потрохами. Но, «стеснительно-красный» свет ёлочных гирлянд покрывает большую часть её личика, в то время, как меньшую часть она отвернула от взгляда Хабба.       Наступила тишина, дуэльная тишина. Пожалуй, самая ужасная вещь, особенно в начале отношений. Безмолвная пауза, где каждый боится заговорить, перебив другого, а любые звуки ощущаются гораздо громче, как в наушниках. Иной раз, кажется, что дыхание отталкивается от стен, подобно железному мячику в пинболе.       «Настоящий рай капитана Кунса» — усмехнулась про себя Мия, пока патовая ситуация заполняла собой время.       — Хочешь чего-нибудь? Могу принести меню, — эти слова пронеслись так быстро, что Хабб всерьёз переживал, что придётся их повторять.       — А можно? — она спрашивает осторожно.       — Конечно, — выдыхает Хабб. Повторять не пришлось. — Мы же в кафе.       — О, да, — Мия последовала его примеру, выпалив эти слова на громком шёпоте.       — Момент, — сухие губы растягиваются, разглаживая поперечные морщинки на них. И снова, на короткий миг, за уголками проявляются полоски похожие на чёрточки, проведенные ручкой с тонким стержнем.       В конце каждого рабочего дня меню с большими листами в пластиковых файлах, скреплённые под тёмной кожаной обложкой, собирались со столов и обычно складывались на верхней полке кассовой стойки. А вот на какой именно, это зависело от самого кассира, а так как в штате их числилось трое, то когда один принимал смену другого, за ответ на вопрос «Где грёбаные менюшки?!» можно было отдать миллион. Сейчас эти прямоугольные книжечки лежали совсем недалеко от Хлои и Макс. Настолько недалеко, что заметить вершителей справедливости не составляет труда. На глаза попадутся в первую очередь две пары кед, у одной из которых раскиданы по полу белые шнурки, потом, если вытянуть голову чуть вперёд, заметишь их макушки, а там и зрительный контакт с испуганными глазами. Но нечаянных свидетелей этого свидания спасает вопрос. Хабб его уже давно хотел задать, ещё до того как они сели в пикап и приехали сюда.       — Кстати, Рэч мне рассказывал, что в эфире тебя спрашивали о двух женщинах. — Он повернул голову к Мие, рыская рукой по верхним полкам, даже не задумываясь о том, что его прямой лоб сверлят две пары глаз. — Они вроде бы актрисы. Имена у них чудные.       Он ищет и очень долго. Что, если ему это надоест и он нырнёт головой вперёд? Это всяко лучше, чем искать вслепую. Или не станет создавать себе трудностей и просто зайдёт сюда? Хлоя и Макс прижались к столу, поджимая ноги плотнее к себе. Рёбра его многочисленных секций уже надавливали на лопатки.       — Карина Капур и Айшвария Рай, — помогла ему вспомнить Мия.       — Да, точно, — Хабб наконец-то вытащил меню из полки. — Это к чему было? — спросил он, возвращаясь на место.       — Ну, смотри, у Стивена и штатного звукорежиссёра возник спор. Вроде как они оба фанаты индийского кино или кто-то один, а второй чисто потроллить решил, история умалчивает. В чём суть: на сайте и в эфире своим гостям они задают вопрос «Кто же круче, Карина Капур или Айшвария Рай?», — и Хабб поморщился, не сводя глаз с Мии, можно было подумать, что он не вполне разобрал последнее имя. Но нет, он хорошо его расслышал.       — Ага, — коротко добавила она, узнав собственное выражение лица, когда один из сотрудников рекламного отдела «Омега-радио» посвящал её в эту историю, истоки которой взялись просто из ниоткуда.       — Да не в этом дело, — сказал Хабб, передавая ей меню. — Кто это такие?       — Ты вот это сейчас серьёзно? — она немного вытянула шею вперёд, а глаза почти освободились от покрова век. Хаббу стало неуютно, будто он произнёс вслух что-то ужасно плохое, как Рэнди Марш из «Южного Парка» ляпнул в эфире «Колеса фортуны» слово на букву «н». — Слово «Болливуд» ни о чём не говорит?       — Там вроде фильмы снимаются. Индийские.       Это всё о чём ему говорило слово «Болливуд». И этого явно было мало, на что Хабб мог лишь глуповато улыбнуться, хоть как-то отреагировав на возникшее молчание.       — Там ещё танцуют, — вдруг вспомнил он и этим довольствовался пару секунд. — И… ну… всякое такое.       — Ну да, там фильмы снимаются… — она кукольно кивнула головой, точно где-то в шее промялась пружинка. Под такую потерянную картину не хватало разве что глухого, похожего на выдох, смешка, но Мия обошлась без него.       По сути, он был прав, во всём. И если назвать Диту фон Тиз — просто моделью; её бывшего мужа Мерлина Мэнсона — просто исполнителем; Slipknot — просто музыкальной группой, а Бэнкси — просто художником, опять же, по сути, здесь будет чистая правда. Но как же много эта «суть» закапывает под себя, со свистом срезает целые слои. Даже обидно становится, а то и плакать хочется. Хотя с другой стороны, Мия ничегошеньки не смыслит в машинах, вот просто сердцевина бублика. Только формы и цвета «коробки» разные, а так, колёса-то у всех одинаково круглые. В отличие от Хабба, который как доктор Франкенштейн может оживить даже пикап, больше похожий на полуразложившегося зомби и по звуку двигателя определить что, где и почему не работает. Можно ли винить её за незнание? Или его?       — Ладно, — она воспрянула и улыбнулась, точно собралась зачитывать сказку. — Немного приоткрою тебе двери в дивный мир индийского кино. Значит, смотри, Болливуд — это одна из крупнейших киноиндустрий в Индии (других она пустила под нож). Снимаются все фильмы, в основном на хинди — распространенном индийском языке, ну и само собой, на английском, куда же без него. Конечно, масштабы там не голливудские, но рупий достаточно, чтобы выпускать две-три сотни картин, а это, скажу я тебе — дофига. Сам понимаешь, раз это первосортная киноиндустрия, у неё должны быть свои звёзды. Карина Капур и Айшвария Рай — это две нереально красивые и известные актрисы болливудского кино и обе, кстати, входят в древо известных и почитаемых династий. Но там все звёзды являются членами каких-то влиятельных династий, — это была, наверное, единственная претензия Мии к Болливуду. Но чуть позже она немного изменила свои слова. — Хорошо, не все, но таких много. Ну и суди сам: две популярных актрисы; множество фильмов и наград за плечами; вместе никогда не снимались; а ещё вроде бы Айшвария Рай забрала у Карины роль, как-то раз. Ну, точнее её выбрал режиссёр, поэтому «как бы забрала».       — А-а, дошло. Срач.       — Угу, — она плавно кивнула. — Я заметила: ругаются в основном не индийцы. Им-то как раз пофиг. И вот в эфире нам задали этот вопрос. «Кто круче?». Ты с Болливудом не знаком, как бы на него ответил?       — «Пропуск хода», — озвучил Хабб подходящий для себя вариант. Это лучше, чем опять почувствовать себя центром зрительного непонимания.       — Во-о-от. А представь, какую бучу развели кое-кто, да так, что Стиву пришлось даже на музыкальную паузу уйти. Мне интересно: догадаешься, на чём они основывались? — Мия сделала паузу.       Пальцы Хабба забарабанили по столу. Ответ ему пришёл сразу, дилемма была в другом: стоит ли его произносить вслух. Скажешь, а он окажется неправильным, но и правило «молчи — сойдёшь за умного» сейчас тоже не работает. Пауза тянется, барабаны лажают.       — Имена? –предположил он, когда Мия уже не ждала ответа.       — В точку! –хлопнула она в ладоши. — Имена. «Айшвария Рай — красиво звучит, выберу её», — пропищала она. — «Не, звучит как пароль от Facebook. А вот Карина Капур — это сексуально. Конечно, она лучше», — а эти слова она прогнусавила, мотая головой как тот болванчик Элвиса Пресли, что стоял в пикапе у Хабба. — Меня это так бесило, что хотелось взять стакан и разбить кому-нибудь голову. Это всё настолько пофиг, что даже можно оскорблением назвать. Пароль от Facebook, блин, — слова по-змеиному зашипели.       — И как ты удержалась?       — Смотрела на Стива. Ему всё это тоже не по душе было. После эфира он точно с руководством бодался. А тогда мы просто сидели и смотрели друг на друга. Он ещё плечами пожал мол: «Придётся потерпеть».       — Короче говоря, весь твой поход на радио — провал, — подытожил Хабб, так как Мие больше нечего было сказать.       — Полный провал, — поправила она его. — Под конец это вообще стало напоминать сходку Сумеречных фанаток.       В которых она сама пару раз принимала участие.       — И в чьей ты команде, — спросил Хабб.       Но Мия не правильно его поняла и ответила быстро, как на автомате.       — Канон.       Пауза.       — Я про актёров спрашивал. Про индийских.       — Ах, вон оно что, — глаза забегали. После она чуть прикрыла их рукой как козырьком кепки, и добавила почти шёпотом. — Стыд-то какой.       Да, в своё время, госпожа Майер подловила и затянула в сети красивой любовной истории с вампирами маленькую Мию.Только когда появился первый фильм, а за ним и второй, критические отзывы раскрыли ей глаза, и она вновь сыграла ренегата, плохо это или хорошо.       Она убрала «стыдливый козырёк», перезагрузила себя, похлопав веками, точно никакой оговорки не было.       — В команде Шахрух Кхана.       — А это ещё кто? –голос проминался под тяжестью ещё одного нового имени. Но это была всего лишь шутка.       — «Король Болливуда», чтоб его. Самый известный, естественно, самый богатый, самый чумовой индийский актёр в мире! С внешностью Ричарда Гира, если бы тот был индусом. Наглядное исключение кастового Болливуда. Я уже говорила, большая часть болливудских звёзд это или дети уже известных актёров, режиссёров, сценаристов да продюсеров, либо модели. Конечно, что те, что другие, люди талантливые, но всё же каста как она есть, пропускная способность новых имен там хромает. А Шахрух пробивался сам, родители у него вообще с кино никакой связи не имели, только талант, только хардкор. Настоящий. Индийский. Мать его. Бриллиант. Помнится, с него я на индийские фильмы подсела, — её зрачки поднялись чуть вверх и в сторону, там, где копошатся плёнки воспоминаний, намотанные на большие, как уши Микки Мауса, бобины. — Мне, наверное, было лет восемь, когда я с ним фильм посмотрела (он назывался «Всё в жизни бывает», но Мия решила пощадить Хабба, поэтому название не сказала). Ох, и наревелась я тогда. Мама даже испугалась, что я где-то поранилась. А поранила я тогда только сердце, — эти слова прозвучали максимально пафосно. Странно, что она руки к нему не приложила.       — Что, настолько хорош?       — Я влюбилась! Он был моим женихом, а все остальные мальчики «бе». Я же письмо ему отправила. Понятия не имею, дошло оно до него или нет. Представляла, что когда вырасту, поеду в Индию, найду его там, на съёмочной площадке, он меня сразу же узнает, как-то, наверное, по «трепетанию крылышек моей любви» или типа того. Он подбежит ко мне, заключит в объятья и закружит… — она говорила как обезумевшая от любви фанатка, впрочем, не всерьёз, ибо пафос можно черпать уже не ложкой, а ведром. И всё равно посудина потонет у самого причала. На сцене с объятьями её что называется, отпустило, и Мия задвинула на лицо меню. — Что-то я увлеклась, — слова гулко ударялись о картон.       — Что-то да, — Хабб всё-таки не смог удержаться, но стоит отдать ему должное, смеялся он тихо.       Она не успела рассказать, что в детстве её посетила не по годам мрачная мысль -Смерть Шахруха. Или ей это приснилось, честно говоря, всех обстоятельств она уже не помнит. А вот сам факт запомнила отлично, как секретный код, вживлённый в подкорку черепа. Как же перепугалась она тогда, наверное, дети, боящиеся темноты, не пугаются её так. Что уж там, наверное, своей смерти она бы испугалась меньше. Это была паническая атака, её пробило насквозь, навылет, но к счастью, всего один клик в интернете и облегчённый выдох вырывается у неё из груди, хотя холодный песочек внутри остался. В тот день ей пришлось сменить четыре платка.       …но когда-нибудь это произойдёт. Все мы потерям Шахрух Кхана, Джоан Роулинг, Стивена Кинга, Джорджа Лукаса, Стивена Спилберга, Мишеля Анселя, Роберта Дауни-младшего, Тоби Магуайра… Оглянитесь сейчас, и осознайте, кого мы уже потеряли. Сейчас множество наших кумиров на подъёме, они популярны, востребованы, блистают, радуя взор. Но однажды их лица состарятся (или уже состарились), как и лица наших родителей, а потом и вовсе исчезнут. Один за другим, мы будем терять тех, за чей успех переживали, тех, кто был с нами долгое время, рассказывал нам истории, тех, с кем мы вместе поднимали кулаки в знак победы, тех, кто плакал вместе с нами, или сам пробивал нас на слезу. И больше всех, наверное, будет хуже тем, кто сможет досмотреть этот длинный драматический фильм до конца, до самого последнего имени в титрах на тёмном фоне.       Что-то мы тоже разогнались. Уйдут одни великие имена, придут другие, а преданность к «старому» напоминает влюблённость. Давайте вернёмся в кафе.       Мия немного опустила меню, обнажив только полуприкрытые глаза.       — Не смейся, — звучит как угроза. Ведь если он продолжит смеяться, она откусит ему нос.       — Ладно-ладно, — закивал он. — Лучше выбери себе чего-нибудь.       В «100% Caffeine» Мия быстро делает заказ, ведь он никогда не меняется, однако у Роба Богомола Хабб убедился: из неё получился бы ужасный игрок в покер. Она сжимала губы так сильно, что они становились бледнее её кожи, даже в свете гирлянд это было заметно. После она наоборот, надувала губы, и они затемнялись, будто наливались красным вином. Иногда Мия тихонько причмокивала, это походило на такую небольшую мыслительную дегустацию. А порой глаза просто бегали из стороны в сторону, пока в кулуарах сознания, «за» и «против» устраивали дебаты, потом дрались, а после сходились во мнении, что надо бы перевернуть страницу. Она переворачивает одну, вторую, и светлое пятнышко блика полоснуло её по глазам, раскрывая их истинный цвет. Бледно-карие.       С них началось первое знакомство. Тогда он чуть не упал и не уронил её вместе с собой. Это было после той самой ночи, когда две какие-то тощие девчонки обокрали их, а одна ещё и «отшокерила». То ли она задела какой-то нерв, толи ещё чего, но в тот день и руки и ноги словно онемели, даже по ощущениям Хабб будто сбежал от терапии иглоукалывания, правда когда уже было поздно. И вот Мия стучит в дверь короткой очередью, отходит на шаг назад, дверь открывается, и она готова представиться, речь уже заучена, как на неё вываливается Хабб, точно швабра из переполненного чулана. Благо, та сориентировалась и, обхватив тряпичного нового соседа за грудь, удержала себя и его. Он поднял голову, хотел сказать «спасибо» и в таких случаях извиниться не помешает, а на деле выходит «си-и-э-э».       — А я Мия, — шутит она, и оба смеются.       Прямой взгляд в её глаза и «цвет грецкого ореха» засел у него в голове. Почему грецкий орех? Чёрт его знает. Плитка молочного шоколада, кругляши карамели, которые выдают в «100%Caffeine», древесная смола, освещённая солнцем, светлый мёд, что продаётся на ярмарке в «день Мечиты». Ассоциаций сотни, но от грецкого ореха ему уже не избавиться. Порой они светлее или темнее, но не становятся ни плиткой шоколада, ни ярмарочным мёдом. Всегда остаются грецким орехом.       Блик пробегает очень быстро, по-кошачьи быстро. И теперь зрачки — это крупные чёрные точки. Они водили по страницам как по воде, неспешно. Это было что-то вроде гипноза, но осознанного. Мир вокруг Хабба не исчез, не растворился в темноте, он понимал, как странно выглядит со стороны, как созерцание парализует его. Как смотреть на работу каллиграфа или художника. Да, точно, художника. Мия трижды посещала Музей современного искусства«Большого Готэма», и каждый раз чаще всего останавливалась у Сальвадора Дали и его «Мягких часах». Она просто стояла напротив этого маленького окошка и видела руку мастера, рисующего гору на заднем плане, твёрдый монолит зеркала, а между ними уже разлитое зеркало воды. Видела, как его кисть выводит ровные угловатые линии маленького сухого деревца, а на его веточке корпит над округлыми краями мягких часов, готовых вот-вот развалиться напополам как глазунья.Она стояла и смотрела на это волшебство размером с форточку и понимала людей, стоявших и вместе с ней и после того как она уже уходила. Тот же гипноз, что и с Хаббом сейчас. Он не замечает, как меню поднимается выше, понемногу закрывая её лицо, осознаёт он это только тогда, когда кожаная обложка полностью скрывает её глаза.       — Ой, прости, — захлопал он глазами, отведя взгляд в сторону.       — Подвисаем? — её тихие смешки раздавались через нос.       — Да так, — отмахнулся рукой Хабб. — Выбрала чего?       Она хлопнула тонкой книгой показательно громко. Любила делать этот звуковой эффект с любой книгой, причём чем она толще тем лучше.       — Я буду моккачино.       — Что, классика? — спросил Хабб, полагая до этого, что она решит попробовать нечто другое. В кафе напитков много, точнее кофемашина здесь лучше.       — Классика, — кивнула она.       — Сделаю, — он встал из-за стола и направился на кухню.       — Что, сам? — спросила Мия, провожая его наигранно-удивлённым взглядом.       — Ну, — ответил Хабб, — сам нажму на кнопку кофеварки.       «А-а-а», — беззвучно протянула она и закивала головой.       И только когда металлически-серая дверь скрыла его спину, Мия позволила себе отдаться стандартной волне паники.       — Дура, — шикала она, стукая себя меню по лбу несколько раз, только тихонько.       «Что ты, идиотка, несёшь?! Лажа на радио, индийские фильмы, влажные мечты своего пубертатного периода, Сумерки! Да, к чёрту, пчёлка-ренегат! Господи, кто-нибудь огрейте меня поленом! Может, пойдёшь дальше и ещё расскажешь про выделения каждый месяц! Твою мать налево, Абель, не погань вообще всё! Только «я, я, я». Он, наверное, уже думает, что у меня в квартире полно собственных плакатов, а снимаю я их только перед его приходом. Чёрт, что-то мне жарковато. Это нервное. Может, пощёчину залепить? И оставить пятно на щеке, это просто браво! Дура, дурадурадура! — она схватилась за голову примяв копну волос. — Чёртовы волосы, я что, по ночам в розетку пальцы сую?! Так, спокойно, не стоит расшатывать лодку, это же просто свидание. Свидание, блин, просто! «Всё должно быть легко, не сильно запаривайся, иначе будет как на выпускном».Вроде так говорила Меган. О да, я помню выпускной, как разревелась до багровых соплей. Вот на кой-чёрт, зачем, зачем ты это вспомнила? Может, и ему расскажешь, болтунья, — она повернулась на треск кофемашины. — Я не хочу всё «заэктоплазмить» и здесь. Хабб, он… хороший. Так что если умудришься всё испортить, я не знаю, что с тобой сделаю, Мия Абель. Слышь, лучше не зли меня».       Это не всё, ибо Мия на своём подсознательном черновике уже подготовила несколько грубых макетов тяжелейших пыток. В мыслях, пожалуй, у нас у всех беда с тормозами. Но внутренний монолог, перешедший в обыкновенную распрю, затих вместе с механическим неспокойным треском кофемашины.Тот секундный этап паранойи, когда в шуме думаешь о чём-то важном, о чём можно только думать, и вдруг всё замолкает от того, что твои мысли слишком громкие, не иначе. Благо, такая ерунда быстро выветривается из головы. Только сейчас её место заняла другая. После того, как жужжащий аппарат замолк, Мие послышалось шуршание, такое скользящее, с туповатым свистом. Можно, конечно, свалить всё на Хабба, это он скользнул резиновыми подошвами по плитке, однако звук казался слишком чётким… и близким.       «Да перестань, — отмахнулась Мия. — Никого кроме нас тут быть не может. Всё же заперто было. Так что это он… или я. Ну-ка, — она пару раз прочертила серой резиновой подошвой своих ботинок, внешне похожих на кроссовки. Свист получился похожим, а может вообще один в один. — Чудно. А дальше своей тени будем бояться и на отражение набрасываться?»       Дверь в кухню отворилась. Хабб сначала показался спиной, но переступив порог, уже мог спокойно развернуться, не боясь пролить всё на пол и разбить стакан.       — Один моккачино, — склонившись в шутливом поклоне, произнес он.       Высокий стеклянный цилиндр стукнулся о деревянный стол на тон или два выше, чем это делает толстая захлопывающаяся книга. Нежно-коричневый напиток с белой и ровной прослойкой пенки, достававшей почти до самой верхушки.        — М-м-м, с пеночкой, — аппетит в её голосе звучал как помешательство.       Мия протягивает губы к краю и верхняя погружается в этот сладкий коктейль. Плотное затяжное хлюпанье заполнило собой весь гостевой зал. То самое, которого обычно стесняются, когда вокруг много народу, и кто-то может косо на тебя посмотреть. Зато сейчас эту ноту удовольствия можно исполнить без зазрения. Она поднимает голову, и маковый свет обнимает её шею, хлюпанье прекращается, нос жадно втягивает кофейные благовония.       — Ка-а-айф, — полушёпотом протягивает она, не замечая напротив себя как «яблоко Адама» скользнуло в горле вниз и вернулось обратно. — Всё. Я обдолбалась, — Мия опрокинулась на мягкую спинку.       Полузакрытыми рассеянными глазами, будто и правда обдолбалась, она смотрела на Хабба задавая вопрос, о котором пожалеет: — Расскажи чего-нибудь?       «Гениально! Влажная салфетка и то тактичнее чем ты сейчас! Давай, может, сразу придумаем, как Вселенную захватить?! Чего время терять!» — корила она себя уже после того как неуловимый воробей вылетел.       — О себе? — нижние веки Хабба чуть поднялись. Этот жест растерянности заметишь даже в ягодном полумраке. — Например, что?       — Например, ты же работаешь в школе и к тому же здесь, одновременно? Или как? — она решила начать с чего-то простого. Хабб всегда как на углях когда речь заходит о нём.       — Нет. Так-то я работаю в школе, а здесь бывают редко. Только если Рэчу нужно помочь, — ответил он и добавил ещё, стараясь сделать свой рассказ объёмнее. — Он тут что-то вроде охранника, ну и машины бывает, чинит, если у кого сломается. Хочет даже мастерскую тут поближе обустроить.       — И снова Рэч, — улыбнулась Мия, покачав головой.       Имя этой двухметровой ворчащей горы часто звучит от Хабба. Вот как сейчас. Одно время Мию это озадачивало и порой раздражало. Складывалось ощущение, что у него и личности своей нет. Везде «Рэч то», «Рэч это», «мы с Рэчем» и тому подобное. Но если болтать с Хаббом о чём-то ещё, о другом, о глобальном потеплении, например, или о Викторе Люстиге, то тут его «Я» расцветало на глазах. Он со всей отдачей станет доказывать, что нет грознее оружия на свете, чем деньги, а «граф Люстиге» чуть ли не герой в самых сияющих доспехах в мире губительной бумаги (конечно, если не учитывать, что он разводил не только торговцев и бизнесменов и даже Аль Капоне, но и простых, не самых смышленых людей). Получается, Рэч просто ему очень дорог. Но вот откуда взялась эта связь, она не понимала, ведь они не родственники, Хабб сам об этом сказал. Да и лицами они не похожи.       — Как вы познакомились? Давно хотела это спросить.       Лицо Хабба в приторно-малиновом свете практически не поменялось. Лишь полосы бровей опустились ниже, но это ускользнуло от взгляда Мии. Глаза по-прежнему широкие, рот — всё та же линия, чуть провисшая в середине, могло создаться впечатление, что он просто не расслышал вопроса. Но взгляд каплей падает вниз, скрываясь за верхними веками, а за глазами опускается и голова, не совсем, лишь немного, и она замечает, как дёрнулся уголок его губ, не по-хорошему резко, как тик, возможно даже не осознанно.       А ведь он знал: этот вопрос всё равно прозвучит. И ему придётся вернуться. В 21-е сентября. 2008-го года. Погрузить себя в эту пещеру из мятого металла и крошек битого стекла. Тогда осколок попал в живот, стекляшка, точно раскаленная, вонзилась ему в плоть, но к счастью летела она не в упор, и застряла в нём лишь постольку-поскольку. Просто они встретились внутри кувыркающейся машины. Просто так получилось. Теперь же туда, в затянувшуюся рану словно ткнули пальцем, неосторожно, как порой тыкают дети. Глухо-звенящее ощущение. Он поежился, поглаживая через свитер своё слабое место на животе, на которое одно время было страшно смотреть, только поднять футболку и посмотреть на «червяка» под кожей, не то, что трогать.       «Давай, расскажи про тот день. Расскажи про Аркадию Бэй. Как ты возненавидел этот городок. Помнишь какого-то барана за рулём фуры и как всё засвистело, заскрежетало и закружилось как в ёбанном аттракционе. Такие скорости, что казалось, голова давно оторвалась, или выбило из тела дух, и ты крутишься, а твой набор костей с мясом в кожаной упаковке парит где-то в ебенях отдельно. А песню помнишь? Ещё бы, Mr. Brightside, как раз начался припев, и всё взбесилось к хуям.Как раз на припеве, ебать совпадение.А помнишь больницу? Как ты кричал, наверное, во всех коридорах слышали твой девчачий визг, чудо, что тогда горло не разорвалось. Помнишь, как солёные капельки лезли тебе в рот. Непонятно было: это слёзы или пот, но едкие на вкус это точно, такая дрянь, чуть не сблеванул один раз. А руки, помнишь, как они вдруг показались лишними, точно их и не было раньше? Эти были совсем худые, думал, что свои потерял, и мне чужие пришили. Доноров-то было немерено. Пальцы корявые как ветки, я их просто не принимал, хотел даже откусить, серьёзно. Странно вспоминать этот дурдом, да? Ведь это был не ты. И даже сейчас это вспоминается как-то со стороны, с чьих-то слов. Это не ты проклинал Аркадию Бэй, искренне желал смерти всему, на что падает это название. А после жалел какую-то местную девчонку, у которой в той же аварии погиб отец. Нет, это всё было с глупым мальчишкой, которого метало из крайности в крайность. Простой, опустошённый, лишенный веса мячик для пинг-понга. Долбаный мячик для ёбанного пинг-понга».       На этом поток памяти не остановился, он спускался вниз как по горе, а внизу уже поджидал ад. Его собственный ад памяти — это скример, он выпрыгивает как змея. Как ни странно, но это весьма точное сравнение, ведь последнее, что он помнит, находясь в железном измятом массовом гробу — это рука. В кровавых мазках и линиях, с осколками стекла и железа по всей длине, она впиявилась ему в ногу, действительно как змея запускает зубы. И тут как обрубили питание, все чувства, от зрения до боли растянулись на атомы и космическая темнота наконец-то забрала его.       «Хули так долго?»       — Всё нормально? Я что-то не то спросила? — Мия говорила тихо, отделяя каждое слово паузами. Осторожно, она подступалась к его взгляду, затянутому в, своего рода, транс.       — Нет, — прогудело низко. Мысли и воспоминания ещё не отпустили его, нет, они сидели на дне самого забитого и засраного уголка очень долго. И вот теперь их выпустили, и они хотят насладиться этой свободой вдоволь, каждой секундой, желательно и её растянуть.Но даже сейчас Хаббу понятно, что простого «нет» уже будет недостаточно. Он тоже плохой игрок в покер. — Вообще-то давно тебе надо было рассказать, — он заёрзал на диване. — Но давай… давай в другой раз.       Она кивнула. Не стала ничего говорить, порой и короткого «да» слишком много. Подушечки её пальцев упёрлись в стакан, и продвинули его вперёд. Стеклянное дно прочертило по дереву, а сама Мия лишь опустила голову, глазами провожая главное оружие в своей спасательной мини-операции.       — Нет, спасибо, я не хочу, — усмехнулся Хабб, пока стакан был ещё только на полпути.       — Сомкни уста и бери, — упрямствовала она. — Мама ещё в детстве мне говорила, что если рядом кому-то плохо, надо поделиться с ним вкусняшкой.       — Мудрая у тебя мама, — стакан принялся согревать его ладонь.       Он уже поднёс его ко рту, когда Мия задала откровенно глупый вопрос, но нечто подобное сейчас, наверное, и нужно.       — Ты же не русский шпион?       — Я не русский шпион, — он улыбнулся во все зубы, на секунду прикрыв глаза. Воздух изо рта сбивает слабенький столбик дыма. А это хороший знак и, на глазок, получилось бы хорошее фото.       — Хорошо, — закивала она, пока он делал глоток, второй и третий. А после выдавила из себя на русском (на троечку, если честно). — Лопатка.       — Это что? — Хабб отставил стакан.       — Всё, — она подняла раскрытую ладонь руки в согнутом локте. — Я точно убедилась: ты не русский шпион.       — Но что это значит? — он сам пытался повторить за ней, но кроме «Ло» и «Ло-о-о» у него не получилось ничего.       — Лопатка, — повторила она и созвучие «-тк-» просвистело у неё в зубах как тарелка на ударной установке. — Честно, понятия не имею что это за фигня. Может, блюдо какое, или так речка какая-нибудь зовётся. Но звучит резковато. Если окажется, что я назвала тебя нехорошим словом, извини, — посмеялась она. — А если серьёзно, то действительно извини, я не думала…       — Не обращай внимания, — Хабб замотал головой и вернул ей стакан, что уже больше половины заполнен воздухом. — А знаешь, мне есть, что тебе рассказать.       — Та-а-ак. Ну-ка.       Рассказать об этом он обещал уже давно и, надо же, этот инцидент (задница) тоже произошёл 21-го сентября. Видимо с Хаббом у этой даты какие-то личные счёты. Сейчас, поведать о небольшой стычке, произошедшей в этом самом кафе, казалось неплохой идеей, в противном случае они снова засядут за игру «кто кого перемолчит».       — Ты помнишь нашу первую встречу? Когда ко мне пришла.       — Как тут забудешь. Я думала у тебя какой-то отходняк был.       Тут Мия и вспомнила всё в подробностях. Вспомнила и две симметричные красноватые точки, похожие на родинки или болячки, на тыльной стороне правой ладони, хоть он и пытался её закрывать другой рукой или прятал за футболку. Интуиция подсказала, что это «привет» от электрошокера и позже Google это подтвердил. А значит, что бы там Хабб не собирался рассказать, будет интересно.       — Тут всё сложнее, — он шумно набрал воздуха и вместе с ним набрался неуверенности. Может, не стоит говорить? Замять, свести тему, отшутиться, даже если за это потом будет стыдно? Но всё это меркло перед фактом: уже слишком поздно и если уж решился, то надо идти до конца. Тем более он обещал, хоть уже успел об этом пожалеть. — Ладно, слушай. Это произошло здесь, ночью. Где-то часа через полтора после астероида… — и он начал свой рассказ.

***

      «Я точно где-то видела его»       Эта мысль посещала Хлою на протяжении всей этой болтовни про неудачный поход на радио и индийское кино. Несколько раз она брала на себя смелость и под зрительный огонь с дымком Максин, выглядывала через проход рядом с дверью на кухню. На первый раз это был банальный интерес, желание посмотреть, у кого они хотя бы спёрли мотоцикл (хотя и не было полной уверенности, что железный бес принадлежит именно худой дылде). Но это первый раз, а вот у второго и третьего имелась серьёзная причина. Ведь она где-то его видела. Дежавю, мать его. Лицо вроде бы незнакомое, но всё равно что-то в нём есть. В круглых глазах, в этом кажется всегда слегка удивлённом взгляде. И ведь ни на одного актёра или музыканта он не походил.       Макс же чуть не пискнула от страха, когда рука Хабба шарила по полкам в десятках сантиметров от её тонких плеч. Теперь она имела представление, каково быть девушкой в ужастике, что вот-вот попадётся на «фатальном» вздохе. Почувствовала этот край обрыва, когда ты слишком громко можешь зашипеть, вдыхая носом и выдыхая через рот, или легонько поёрзать своей пятой точкой от того, что всё тело затекло. Ну и, конечно же, хрустнуть косточкой внутри своей тушки — это настоящая Пальмовая ветвь.       «Весь полицейский департамент надо мной ржать будет» — это было чем-то вроде акта самовнушения, чтобы не хрустеть.       Второй же раз она забеспокоилась, когда Хабб ушёл на кухню, ведь там стоял на зарядке аккумулятор их автомобиля. Как бы, в теории, секция столов посередине прямоугольного зала должна скрыть аппарат от любопытных глаз. Но обычно рядом стоящие слова «как бы» и «в теории» это свидетели того, что приближается закон Мёрфи. Кроме того (ведь этого мало…) выходя из кухни, не заметить обеих никак не выйдет, поэтому пришлось менять дислокацию и на четвереньках — максимально, до боли упираясь ладонями и коленками в пол, чтобы контролировать каждое своё движение -доползти до закруглённого изгиба стола. Тут-то как раз Макс чуть не выдала их, когда прочертила носком своих кед по полу. Благо эта девушка не стала ничего выяснять. Разумеется, откуда им было знать, что Хабб вышел из кухни спиной вперёд, на перемотку времени наложена печать «Вето». А потому, приходилось только прислушиваться, как открывается дверь, как рядом раздаются аккуратные шаги тяжёлых ботинок и как они удаляются от них прочь. После этого Макс позволила себе выдохнуть, мысленно.       Но, возвращаясь к Хлое, для неё спокойный выдох это роскошь. Видела она парня или нет, какая разница! Пикап, на котором она разъезжала ещё в Аркадии Бэй, когда Макс была чёрт знает где, когда рядом была Рэйчел, снова рядом. В метрах от неё. Прошлое всё ещё ютится в этой двухместной кабине. В водах воспоминаний на поверхность всплыл пузырик, всего один, но волны от этого возбуждения всё никак не успокоятся. «Она» может быть всё ещё там. В последние месяцы им везло, может и здесь удача не кинет их с прогиба? Есть шанс, одна крохотная пылинка шанса, вдруг вселенский хаос развернул, перекрутил, перешарил события так, что «она» всё ещё там. Ну, вдруг. Волны не оставят Хлою в покое, так и будут колыхаться, и если она не проверит, если ещё раз не заглянет в свою старую свалку на колёсах, то она мысленно будет возвращаться сюда. Мысленно будет спрашивать себя «а что если «она» всё-таки была там?».       «Нет хуже вопроса, чем «А что если…?» — как-то раз поделилась с ней рассуждениями Максин. А она знала, о чём говорит, в этом можно не сомневаться.       Но, когда эта болтология вдруг коснулась той самой ночи, ночи падения осколков астероида, то уши сразу же навострились и реальность встала на передний план. Непонятно откуда знакомое лицо, старый-новый пикап, размышления об удаче и вселенском хаосе и прочая лабуда, отступила или как бы сказала Максин «вышла из фокуса».       «Да ладно? Сейчас всё расскажет? –Хлоя и не думала, что он решится. — Признаться, что тебя умыли девчонки, одна костлявее другой? Серьёзно?»       И впервые за всё время, пока они здесь незаконно гостили, ей стало интересно, о чём те двое разговаривают. Потому что до этого вектор интересов у присутствующих здесь пар практически не совпадал. Но Макс, ох Макс, она всегда чувствовала самое удачное время.       «Вот он — отличный момент! Сейчас! Сию секунду! Блин, общая тревога, пора валить!» — маячила эта мысль у неё в голове.       Она тыкала Хлою в плечо, требовательно, даже остро, попадая в одно и тоже место. Ведь если не сейчас, то когда? Сейчас Максин Колфилд как тихий будильник, кажется, что не перестанет, пока не с ней не согласишься. И да, она права.       Добраться до двери на кухню не было проблемой, изгиб широкой стойки надёжно их прикрывал. Нужно только открыть дверь и чтобы это движение не заметили. На их счастье петли не скрипели, но казалось, чем дольше открывается дверь, тем больше они испытывают удачу на терпение или скорее на прочность. Ещё чуточку и она может разорваться. Хлоя тянула кусок невесомого железа на себя, очень медленно, иной раз Макс казалось, что вообще не тянула. Ощущение было такое, будто они и в самом деле растягивают ткань, ещё немного и материал в руках затрещит и разойдётся по шву. Нет, больше нельзя. Так что пришлось проявить смекалку. Открытой щели вполне достаточно, чтобы пролезть боком. Проползти через дверной проём боком и бесшумно — сложно, приходится, как невротику прислушиваться к своим движениям, выбирать такую позу, при которой железные заклёпки на джинсах не скребутся о плитку. За каким хером их вообще придумали?! Разумеется, не стоит забывать о том, что всё это нужно проделать как можно быстрее, вечно не замечать приоткрытую дверь невозможно. Кстати, Максин заметила, что Хлое понадобилось больше пространства, чтобы проползти, так что на счёт жирка, упомянутого четыре месяца назад, как говорится: «Чья бы корова мычала». На кухне они проверили аккумулятор. Заряда всё ещё мало, но двигатель запустится, а там генератор сделает своё дело. Да это и не важно, при любом раскладе сидеть здесь и ещё немного подождать — не вариант. Они в спешке собрали свои вещи, что оставили у запасного выхода, там же переобулись, спрятав чистую обувь обратно в сумку, и Макс застегнула все карманы, предусмотрительно не до конца.       План таков. Они звонят на стационарный телефон, Хабб снимает трубку, и кто-нибудь до неузнаваемости опускает голос и произносит «Долина богомолов», на этом трубка кладётся и прости-прощай. Да, часть всего этого действа, где нужно прикидываться «Пилой» немного не подходит ситуации, но пищать в трубку, точно упоролся гелием, звучит ещё тупее. План не идеальный, но хотя бы правдоподобный.       Хлоя докатила мотоцикл чуть подальше от кафе и чуть ближе к продолговатым комочкам кустарников. Рядом поставила радиоприёмник, на него электрошокер и лично от себя целую упаковку жвачек, обычный мятный Orbit, в прошлый раз именно его она умыкнула из кармана «скалы» Рэча. Всё, пора.       — Иди, я догоню, — как бы между делом говорит Хлоя.       — Так, с-стоп-стоп, — Макс начала заикаться. Пока они сидели в своём импровизированном окопе, она лишь раз предположила, что Хлою нет-нет, да и кольнёт в полупопие. — Что бы ты там не задумала, я тебе сразу говорю — это плохая идея! Слышишь?       — Всё будет хорошо. Я быстро, — Прайс говорила отстранённо, словно всё уже решено.       Она почти проскользнула мимо Максин, но та успела и ухватила её за рукав плаща. Сжала его покрепче, складки на ткани напоминали трещины на разбитом окне.       — Ты в своём уме?! Не хватает приключений на задницу?!       — Мне нужно кое-что проверить, — отговаривается Хлоя, делая шаг вперёд. Соединение их рук натягивается, но не размыкается. И она поворачивает своё лицо. Даже в тени видно выражение ещё затемнённых глаз. Мольба, которую она не брезгует выпустить. — Макс, прошу…       Никаких «да ладно тебе» брошенных неаккуратно, с фривольной лёгкостью, через плечо. Всё предельно серьёзно. Её так и тянет назад, что-то тянет её назад, Максин чувствует это, обхватывая пальцами её напряжённую ладонь.       — Что-то в пикапе, — Колфилд догадывается сразу.       «Да» — Хлоя медленно опускает голову.       Это опасно, это глупо и вообще, совсем, бескрайне неуместно сейчас. Прошмыгнуть у них перед глазами, и забраться в пикап. Больше походит на испытание удачи, весь последний час они только этим и занимаются. Но уйти она не сможет, ноги сами ведут её туда, голова только и думает о том, как бы забраться в это хреново ржавое корыто. Даже сердце тараторит, стоит только подумать, что этот риск, почти что камикадзе-риск, будет оправдан, что если она заглянет туда, то найдёт что ищет.       Хлоя не любит спрашивать«Зачем?».       А Макс готова ради неё на многое.       — Мы ебанутые, — и самой не верится, но она ставит аккумулятор на заснеженную землю. — Только плащ сними и шапку. Они слишком тёмные.       Раз Хлоя хочет рискнуть, Макс придется рискнуть вместе с ней.       Однако вся эта уверенность, благородная жертвенность во имя друг друга весьма быстро теряет свои вселенские размеры, когда под ногами хрустит тонкий слой снежной пелены. Он казался чересчур громким, будто лезвие ножа с пугающим чувством такта проходит по барабанным перепонкам. Но это было на улице, а за стеной история, которую мы с вами (надеемся) знаем, подошла к концу.

***

      Он не утаил почти ничего. Разумно, если уж решился в чём-то признаться, признавайся до конца. Даже в том, за что стыдно больше всего. В его случае, за электрошокер, за то, как именно его отняли у него из рук. Говорить это, всё равно как признаваться в преступлении, паршиво. Наверное, именно когда приходит пора рассказывать все обстоятельства, негодяям становится стыдно, и хочется верить что рассказываешь не про себя, а про кого-то другого. И он тоже чувствовал, что рассказывает про другого идиота, который умудрился прошляпить шокер, потому что его отвлёк свист как в грёбаных фильмах ужасов.       «Ну ни пиздец ли?!» — каждый раз приходит ему на ум, пока он вспоминает конкретно этот позорный эпизод.       Но это был не кто-то другой. Это был всего лишь ты. Вот тут-то и становится паршиво.       Мия его совсем не перебивала, слушала всё от и до. Вначале это вроде бы даже казалось хорошим знаком: она ничего не спрашивает, не уточняет. Не приходится повторно задерживаться на деталях, от которых вся паутинка нервных окончаний звенит от колыхания. Больше всего почему-то в спине (порой он даже вздрагивал, сам не понимая, как это происходит, но делал вид, будто просто ёрзает на месте). Она не задавала вопросы, она даже не кивала, как это делают люди, когда долго кого-то слушают, "Да-да, продолжай, я внимательно слушаю". Единственное, что разделяло Мию от недвижимых вещей — это то, что она временами делала глотки подостывшего моккачино. Хотя бы что-то придавало немного уверенности.       Сейчас стакан почти опустел. Только на дне лежала кофейная прослойка толщиной с мизинец.       — Выбрались мы где-то через полчаса, — на этом он закончил. Но потом всё-таки добавил ещё пару слов. Будто время в его рассказе имело сакральное значение. — Или больше.       Тёмные точки её глаз опустились вниз и влево.       — Так получается, эта машина тех девчонок? — спросила она, не отрывая взгляд от пола, от середины соединения четырёх напольных плиток.       — Угу, — не прозвучало, а промычало. Странный какой-то получился звук, монотонный, едва различимый.       — Извини, — помотала она головой и обратила на него свой взор. Ни пренебрежения, ни осуждения он не заметил, только интерес, но осторожный, ненавязчивый. Вообще создалось ощущение, что ещё не вся информация обработалась в голове. — Фиг с ней, с машиной. Вот эта тема с привидениями, ты до сих пор их боишься?       Этот вопрос застал врасплох. Явно не расспросов он ожидал после своей истории. Он вообще не знал чего ожидать. Она решит, что встречаться с таким слабаком не стоит? Или просто махнёт рукой «не парься»? Нет и нет, оба эти варианта даже звучат глупо.       Размышления мешали отвечать, но даже когда он откинул их, на языке вертелось только одно слово. Но не может же он взять и сказать его, напрямую, и так уже выставил себя не в лучшем свете.С другой стороны, опять же, начал признаваться, иди до конца. Извечный вопрос «быть или не быть» вдруг решается неожиданно просто.       «Да», — ответ на его лице.       Мия кивает. Да, она прочитала, она всё поняла. И ей тоже есть чего бояться.       — А я боюсь рулить, — это признание даётся ей на удивление легко.       И что же удивило Хабба, сама фобия или с какой непринуждённостью она в ней призналась? Всё это сразу, пожалуй. А тем временем Хлоя и Макс подбирались к пикапу.       — Ага, — кивнула она, закусив губу. Всё-таки не так это и просто. — Откровенность за откровенность. Никогда за руль не сяду. Думаешь, это ты облажался. Ха! Подержи мой моккачино, — она демонстративно стукнула стаканом по столу. — История такая. Мы тогда ещё жили в Сиэтле. В семнадцать лет я сдала экзамены на водительские права. В этот же день на все свои сбережения, ну и родители немного подкинули, я покупаю жёлтенькую Audi 60L. Машинка с рук, немного обшарпанная, двери скрипят, что-то там ещё было, но эй, первая машина, ей можно. Всё чудно, всё супер! Я каталась на ней весь оставшийся день, и вечер, и до полуночи хотела. Ничего не ела, не пила, опылялась только счастьем. Догадайся, что дальше.       Вместо слова «авария» он только спрашивает:       — Серьёзно?       А тем временем знакомые ему, пускай и мимолётно, девушки, встали на уровне колёс, на всякий случай, чтобы не было видно. А та, что с синими волосами, не стыдясь, покинула своё укрытие и пытается открыть пассажирскую дверь. А ведь Хабб машину не запирал. По идее, сегодня кафе работает только для двоих и никаких прочих возвращений и ностальгирующих воспоминаний на сегодняшний вечер не предусмотрено.       — Серьёзно, — повторила Мия. –Видимо от голода меня немного повело, хотя казалось что это с машиной нелады. Будто я на встречную полосу выезжаю. Естественно, кручу руль в другую сторону, сворачиваю с дороги. А рядом кладбище. Бум! — она шлёпнула кулаком по ладони, пока Хлоя Прайс обыскивала пол в салоне пикапа. Совсем другая машина надо сказать, надписи стёрты, стикеры и наклейки убраны, сидения обтянуты коричневой кожей, приборная панель тоже как новенькая, даже, блин, кожух на руле сменили. И судя по круглому пятнышку, даже в новой тачке, старине Элвису нашлось место, только сейчас он куда-то запропастился. Всё это она мимолётно разглядела, обыскивая под сиденьями, ковриками и обивкой. — Я влетаю в толстенное дерево, у самого поворота в кладбищенскую зону, даже зелёный заборчик помяла. Бампер всмятку, стекло выбито, у меня психологическая травма, сотрясение мозга, ушиб плеча, рассечение лба вот тут вроде, — двумя пальцами она показывает чуть выше правой брови. Сантиметра на три или четыре. Но потом поправляет себя. — Или это было выше? Блин. То есть ты понимаешь, насколько всё было плохо. Я даже не помню название кладбища куда влетела, даже название улицы не помню.Кажется… сто… погоди-погоди… сто пятнадцатая, да! Точно! Или нет? — этот вопрос она задавала скорее самой себе. — Ай, не суть. Что я точно помню, это здание из красного кирпича оказалось корпусом больницы. Представляешь, да, как может так повезти и не повезти одновременно? Дальше сам понимаешь: извинения перед родителями; иск от администрации любимого города; стыд; слёзы; самобичевание каждые вторник и четверг; ненависть к своим тупым мозгам каждые понедельник и среду; а депрессия — вишенка на тухлом торте, 24/7. Ну и фобия, куда же без неё. В автобусе я сажусь подальше от лобового стекла, в обычных машинах чаще всего сажусь сзади и всегда смотрю в сторону. Всег-да.       — Но подожди, ты же… — «ездишь со мной в пикапе, впереди, и ничего» он сказать не успел.       — Ага, — ответила она, вспоминая конец света того дня. А в это время Хлоя нашла то, что хотела найти. Всё-таки нашла. Но помимо этого она наткнулась на небольшой блокнот, валяющийся между сидениями. Никто не пострадает, если из него вырвут одну страничку. –Думала, у меня сердце остановится. Мы когда вышли, помнишь, я руки в карманах держала?       — Помню.       — У меня ладони можно было выжимать. Я не шучу.       — И так каждый раз? — на середине вопроса интонация его голоса надломилась, как только он представил, что каждая поездка, а их было не мало, это пытка.       — Может, только вначале, — неохотно призналась она, строить из себя страдальца ей не хотелось. — Но ты хорошо водишь. Ты в курсе? — посмеялась она. Шуточка, чтобы расслабить разговор. — Да и в машинах разбираешься. Уж с тобой-то точно ничего такого не случится.       Странные дела творятся, он и не подозревал, что пока спокойно водит себе машину, практически на автопилоте, ведь Мечиту он знает очень хорошо, знает каждый дорожный знак, рядом с ним и благодаря нему борются с инстинктами самосохранения, вывернутыми на максимум. И многое ли происходит вот так, в неведении?       И когда Хабб вышел на вопрос, какими невидимыми ниточками скроен мир, Мия подводила свою «исповедь» к концу.       — А теперь представь, ты крутой водитель, а я тебе заявляю: «Привет, я идиотка: угробила свою машину в первый же день. Почему? Ну, потому что я идиотка».       — Ок. Многие могут бояться машин, — он не стал говорить, что они взрываются, что ими можно убить и не единожды, что они порой действительно выходят из строя, и ладно, если она просто встанет на месте. Всё это Мия и так понимала. — Но ты только вдумайся: боязнь привидений. Как же это звучит, — на выдохе он произнёс это, подняв глаза кверху.       — Смешно? Глупо? Безнадёжно? — она подхватила его мысль. — Прямо как про себя говорю.А знаешь в чём физика, — она пододвинулась ближе, опустив локти и ладони на стол. — Боятся все. Кто-то боится кукол, особенно те впечатлительные, что «Чаки» в детстве зачем-то посмотрели. А Малли… — это её племянница, — …боится гитариста из Slipknot.       — Которого? — спросил Хабб. Его брови в непонимании согнулись домиком.       — Имени не знаю. Но он шкафоподобный как твой Рэч, с длинными волосами…       — Мик Томсон. Я понял.       — Да это и не важно. Суть в том, что мы все боимся. У каждого есть свой триггер для тряски. И оцени расклад, то, чего мы боимся, нам кажется полной фигнёй, захоти мы с кем-нибудь этим поделиться, — Хабб задумался. — Да, вся эта история с девчонками из неоткуда, жаль, что так вышло. Да, это ошибка, давай откровенно — это полная лажа. Но лажает каждый. Безгрешных нет. И не будет никогда. «Жизнь — это и есть ошибки», кстати, — процитировала она, кивнув на фото с Сильвестром Сталлоне впереди себя. И Хабб, поворачиваясь, мог бы заметить два силуэта возле его пикапа. Но силуэты уже давно бежали к своему трейлеру, оставив после себя только записку, прижатую к лобовому стеклу стеклоочистителем.       Так вот каково это, когда такие опасные и щепетильные разговоры проходят хорошо. Когда ждёшь самого худшего, а всё заканчивается кардинально не так. Становится свободно. Словно ты выкарабкался из тяжелейшей простуды и вышел из своей комнаты где не чувствовал как дышал, вышел и полотно воздуха заслонило тело, да так, что ощущается форма этой невесомой материи. Он смотрит на неё.Молочно-клубничный свет гладит её по правой щеке, по приподнятому уголку губ, сливается с её устами. А с левой стороны на её лицо ложились переливы цветов от завитушек гирлянд и миниатюрного собрания греко-римских богов во главе с вечным Солнцем.       «Чем же я её заслужил?» — спрашивает он себя.       Чем? Он простой, он геометрический луч — без поворотов и разветвлений, плоский, скучный, заурядный луч. К тому же он ещё и трусливый, хоть признаться в этом ему хватило смелости. Чего уж там скрывать, он как Марк Уолтберг из «Тэда» только тот боится грома, а Хабб боится любого скрипа и шороха в своей квартире.Он — просто небольшой кусочек, звено, одно из многих, повседневной толпы передвигающейся по линиям улиц. Ничем не выделяется, разве что большими глазами, но не за глаза же он ей понравился. Почему же среди привлекательных, талантливых, и просто куда более интересных и располагающих к себе, именно он?       Хабб не считает себя самым умным, но не задавать этот вопрос у него ума хватает. Просто представьте, как это будет звучать. Как-то порнушно. Определённо, задавать такие вопросы, к тому же в самом начале — неудачная идея. Вопрос «за что?» больше подходит для наказания, когда ты с обречённым видом поднимаешь глаза, а из дрожащих губ, как слёзы, вытекают эти слова. У счастья причины спрашивать не прилично. Может просто пора? Или в этом есть проявление некоего космического-вселенского-мультивселенского баланса? Есть ли у чего-то хорошего вообще смысл? Пожалуй, вот так сразу никто не ответит. И обрекать Мию на этот тупиковый вопрос будет, как минимум нечестно. Он лишь говорит:       — Спасибо, — за всё.       Она поднимает почти пустой стакан.       — За горький опыт, — и осушает его до дна, а затем долго смотрит туда, где ещё полёживали соты пузырьков. –Ты мне туда ничего не подсыпал? Что-то уж я больно разошлась.       — Нет, — посмеялся Хабб. — А где у тебя водительское удостоверение, кстати? Я бы взглянул.       — Дома, — она поморщилась, будто последние остатки напитка сильно горчили. — В семь лет я завела «чулок забвения». Это такой шерстяной клетчатый чулок, я купила пару недалеко от нашего дома, ещё там, в Сиэтле. В один из них я складывала всё, к чему больше не хотела притрагиваться. Кусочек «Лего» которым я как-то подавилась в детстве, когда ещё совсем маленькая была. Так, ещё там есть одна заколка. Каждый раз как я ей волосы закалывала, она мне всё перепутывала до такой степени, что в 9-1-1 звони. Ну, короче всякая такая фигня.       — Чулок забвения?! — переспросил Хабб, протягивая каждое слово.       — Это чисто девчачья практика. Тебе не понять, — Мия картинно махнула рукой.       — У меня пять сестёр. У них ничего не было.       — А ты всё как будто знаешь, — она нарочно пропищала это как можно отвратительнее.       Поток ветра с дальних западных берегов дошёл и до этих мест. Листочек на лобовом стекле, прижатый стеклоочистителем, колыхался и извивался как язык бушующего пламени. Силы природы подхватили и закружили его. Бумажка выписывала мёртвые петли, одну за другой, поднимаясь к тёмному небу. Улетит, и никто не узнает о её содержании, никогда. Но, поток резко переменился, и послание вдруг спикировало вниз и пустотелым шлепком припечаталось к широкому окну. Послание от Хлои бесцеремонно вклинилось в свидание Хабба.       Оба вздрогнули, ведь ничего подобного в безлюдном месте не ожидаешь. Более того, они не слышали, но стихийные волны не сбавляли силы, от чего листочек не мог сползти вниз.       — Какого?! — Мия почти что проговорилась, но всё-таки удержала себя.       Всё это напоминало первую напряжённую сцену в каком-нибудь хорроре. Ту, что обычно «прощупывает почву» прежде чем полноценно атаковать зрителя. После такого можно понять Хабба, его фобию привидений и прочей паранормальной живности. Однако он сам быстро пришёл в себя, пододвинулся чуть ближе и смог прочитать содержание сообщения, столь эффектно прорвавшегося к ним.       — «Долина богомолов. И больше так не подставляйся, придурок» — и только после этого он подумал о том, что последнее слово можно было не произносить. И не писать, кстати.       Хабб взглянул на Мию, хотел узнать, что она об этом думает.       — Если что, я сменку с собой не взяла, — отшутилась она, отгоняя тревогу.       — Будь здесь, я схожу, посмотрю, — он поспешно встал и направился к выходу.       — Размечтался, — ответила она и последовала за ним.       Дверь закрылась за ними, однако потом Мия вернулась, чтобы замотать на шею шарф, передразнивая Хабба тихо, точно сплетничая: «Будь здесь, будь здесь. Сам будь здесь».       Как только он вышел, первое, что заметили его глаза – это следы. Две пары небольших ног, женских, как правильно он предположил. Вели они к его машине, однако интереснее было не куда, ибо там всё равно нечего красть, а откуда. С торца кафе, со стороны дороги, хозяйки этих следов протоптали целую тропинку. Хабб шёл вперёд, Мия тихонько, почти на цыпочках догнала его. Вперёд, шаг за шагом, снег под ногами почти не хрустел. Они не успели завернуть за угол, вещи уже показались двум парам глаз. Всё будто сбежало из его рассказа несколько минут назад.Он остановился, и Мия, уже не ожидая какой-то опасности, вышла вперёд.       Хабб лицезрел чудо. Он верил в него, пока оно не произошло, и он не мог его осознать, когда оно, наконец, случилось. Вечер парадоксов. Ведь так не бывает. Те, что украли его мотоцикл, ушли, переместились в другой мир. И они не могли вернуться. Да, он надеялся, что это случится, а скорее мечтал об этом. Он поверил той девушке по другую сторону запертой двери, верил, что она раскаивается, что ей стыдно, верил, что они неплохие люди. И он верил, что они вернутся и вернут всё, что украли, одолжили, позаимствовали — не важно.Назови эту веру глупостью и будешь прав.       «Они всё вернут» — Ведь это даже звучит как-то по-сказочному, до безумия наивно, в стиле «Страны чудес».       А Хабб поверил. Даже к собственному стыду — поверил. Среди нас много скотов и мудаков, это правда, но глупо судить о мире музыки по Никки Минаж, глупо судить о чернокожих только по преступникам, глупо судить об американцах или русских по их президентам. Слова — человека, которого он не видел и не знал, человека, который его, грубо говоря, обокрал - оказались настоящие. Не брошенные вскользь, не простое сотрясание воздуха, не полые как мёртвое дерево, а материальные. Слова, у которых был свой вес. И тогда он почувствовал его, каждую букву, каждый слог. Каждая пауза далась нелегко. Тяжело давать Обещание, именно Обещание. Как же необычно осознавать, что ты оказался прав. Что ты не ошибался тогда, когда другие бы ошибались, руководствуясь логикой и здравым смыслом.Глупость, «не может быть» воплотились в жизнь. Чудо… Нечто подобное уже происходило с ним, в тот противоречивый 21-й сентябрь, на пути в кафе, они с Рэчем остановились и на пустынной дороге с выключенными фарами наблюдали, как с небес падают камни в объятии синего пламени.       — Это… — Мия протянула не слово, а скорее звук.       — Мой мотоцикл, — продолжил он, в собственной тени казалось, что губы его вообще не шевелятся. — А это тот радиоприёмник. А это электрошокер, которым меня шандарахнули. И ключи. Их забрали у Рэча.       — А жвачка? — спросила она, ведь ни о чём подобном Хабб не упоминал.       — Жвачка? — переспросил он, а затем вспомнил и вдруг заулыбался, даже тихо засмеялся. — Ах да, Рэч потом говорил, что пока его карманы обыскивали, умыкнули и жвачку, — выглядело всё это так, будто он вспоминает встречу со старыми друзьями.       — Охренеть… Это просто… Охренеть. Я даже не знаю, как это по-другому назвать, — схватилась за голову Мия.       Хабб шёл вперед на деревянных ногах. Рулевое колесо смотрело немного в сторону, а на ручке, за большое колечко, висели ключи. Краска на корпусе новая, будто только нанесённая. Ладонь опустилась, и металлический холодок прокатился от неё по всему телу. Подушечки пальцев скользнули по новым сидениям для водителя и пассажира. Жестковатые на ощупь. Новый глушитель, который не висит на честном слове как прежний. Поверхность зеркальная, даже отражает верхушку ёлки, вытягивая её в короткую полоску. Он перекинул ногу через мотоцикл. Сел. Сидение промялось под ним с характерным только для искусственной кожи звуком. То ли скрип, то ли хруст. Такой тихий, естественный, чем-то напоминает мерный звон застёжки, когда она бежит по зубцам молнии, только более усаженный и плотный. Всё это Хабб делает медленно, точно в скафандре, а вокруг непроглядная тишина, всё затаило дыхание. Ключ заходит в замок зажигания. Щелчки, самые мягкие щелчки железа о железо. Поворот и мотор дремуче загудел. Это произошло так резко, что Мия вздрогнула, и Хаббу даже показалось, пискнула от испуга длинной в один сердечный удар.Он вопросительно взглянул на неё. Даже под собранными бровями его глаза казались по-совиному круглыми.       — Извини, я просто ненавижу, когда они так делают, — оправдалась она.       В свете огней её мелкие волоски, торчащие из локонов, создавали вокруг головы, а особенно на макушке, мягко-красный ореол.       Хабб лишь лёгким движением кивнул в ответ. Что это значит, она так и не поняла. Да и он, собственно, тоже. Вообще, Хабб до конца не уловил, что она ему сказала, клейкий вакуум вокруг него затягивал слова.       Он отпускает сцепление и не жалеет бензина. Мотоцикл заревел на всю долину, и не тронулся с места, рванул, выпрыгнул, полетел вперёд как пушечное ядро и скрылся за углом. И этот шум, эти раскаты грома, крик берсерка, дикий, необузданный, всё это последовало за ним же. И Мия тоже. Топая ботинками, оставляя очередной след по проделанной дорожке, она выбежала на парковку. Там, на её самом дальнем краю, Хабб кружился и кружился, выписывал на белом холсте размазанные линии. То останавливался, то вдруг снова бросался с места как тигр. Туман отработанных газов кружился и покрывал этот хаос. Счастливое помешательство. Вдохновение. Да. Мия вдруг улавливает в этом кавардаке некую композицию, состоявшуюся картину, не хватает только резных рамок, позолоченных поталью. Всё что происходит перед её глазами — вдохновение. Свободный полёт, страшный первые секунды и прекрасный после, как падение осколков чужеродного метеорита. Мия видит это, понимает, ведь она сама чувствовала подобное.       Бензиновая, терпкая на запах, пелена всё разрасталась, походя больше на тучу. И вдруг Хабб вылетел из неё как всадник, устремившись к Мие. Смешение испуга и ликования охватили её, когда рёв врезался в уши, и казалось, доносился отовсюду. Она прикрыла глаза руками и теперь это точно походило на звуковое 3D. Затем всё прекратилось, и она смогла убрать руки.       — Прости, я тебя напугал? — обеспокоился Хабб, а сам выглядел так, будто прокатился на американских горках.       — Нет, всё хорошо, — посмеивалась она, пока азарт щекотал её за рёбра и за пятки.       Она подпрыгнула к нему и буквально повисла на шее. Тёплый воздух разогревал его ухо. Но тут она отпрянула. Хабб заметил, как потемнели её губы в свете праздничных огней, как они искрились, как дрожали от шипучки адреналина. А после, в лучах мягкого света, она приникла к нему. Вся. Целиком. Поцелуями они становились всё ближе и ближе. Ладони путешествовали по его голове, лохматили волосы и они поглаживали кожу между её пальцами. Лишь бы обнять крепче, сильнее, лишь бы к себе. Только к себе. Боже, как же она мечтала поцеловаться в сумасбродстве, вдохновении, чтобы «вот так» на срыв. На музе. На отдачу. С плеча. Наотмашь. Губы тёплые, горячие и хочется погреться ещё, ещё-ещё-ещёещёещёещё.       Но что-то вдруг оборвалось. Это самое вдохновение рассеялось, как рассеивается бензиновая туча, которую Хабб оставил после себя на другом конце парковки. Последний поцелуй сопровождается плотным чмоканьем и губы размыкаются.Мия как девчонка, прячет своё лицо за объятьями. И Хабб не видит её блестящих глаз, Хабб не видит её пылающего лица, он не видит её улыбки, как уголки губ синхронно, будто танцуют напротив друг друга, вперёд-назад, вперёд-назад.       — Ты, — начинает Хабб, а голос его волнуется как ленточка на ветру.       — Нет, — перебивает она его. — Не порть момент.       И он обнимает её за ноги. Щекой Мия чувствует холодный изгиб его уха. Прижимается к нему губами.Они всё ещё приятно греют. Второе же ухо она накрывает рукой. Вот так. Теперь момент не портится, всё как надо, всё на своих местах. Ветерок с запада снова посетил эти края, правда на сей раз ему не хватает сил даже поднять послание Хлои с земли. Лишь секущиеся волоски на голове у Мии, заметные на фоне белого снега, подрагивают как тонкие веточки.       Хабб снова говорит. Но на этот раз, он где-то в подкорке сознания понимает, что это правильно. Что момент не испортится. Он говорит всего одно слово. Сегодня не вечер радио, индийского кино и признаний. Всё это, конечно же, было и много, но это не главное. Суть этого вечера в другом слове.       — Спасибо, — произносится оно в тишине.       Ухо, что греется от губ, улавливает осторожное, пастельное «чмок» — улавливает, пожалуй, самый милый поцелуй из всех, что догадались придумать люди.       Спасибо, чёрт подери, всем кто заглянул на этот вечер.