Урок демонологии

      — Так-так, красотка Сатклифф, — издевательски протянул толстый, похожий на отъевшегося борова, мужчина. Он довольно похлопал себя по тугому, с трудом перепелёнатому жилетом, пузу. — Иди же сюда, цыпочка. Папочка весь в нетерпении, мой дружочек требует особого отношения и не только твоими холёными ручками.       Женщина устало посмотрела на свои огрубевшие пальцы — боров явно навеселе. Сатлкифф — это ведь даже не её имя, а имя того шального мальчика, которого привели в полубессознательном состоянии в бордель пару дней назад. Она выхаживала его и вспоминала, что некогда решение продавать своё тело казалось ей необыкновенным рывком к свободе и независимости, недоумевая — как же так получилось, что теперь вот такие борова оплачивают всего лишь её возможность пожить в этом доме лишние пару недель.       Грелль затаил дыхание: как всегда, он поймал себя на мысли, что обожает вот такие странные, вычурные и непредсказуемые жизни. Плёнка Возлюбленной демона изобиловала крутыми поворотами и трудно было назвать логикой то, что толкало этого человека на подобные решения, и уж тем более — в такие обстоятельства.       Казалось бы, счастливое детство в состоятельной благочестивой семье давало прямой путь в такой же состоятельный благочестивый брак, но… Виражи начинались прямо оттуда — чуткий, ранимый ребёнок воспринимала болезненно рождение братьев, особенно потому, что отца этого семейства угораздило сделать несколько опрометчивых вложений, поэтому к моменту её шестнадцатилетия брак единственной дочери уже представлялся необходимой мерой.       И чтобы на этом всё — смерть матери, которая подкосила моральный дух отца, вынужденного поднимать ораву братьев, совсем отдалила её от семьи и привела на какую-то тонкую грань между самоубиством (совсем не Богоугодным делом) и монашеством (очень Богоугодным делом). И снова вираж — совершенно неожиданная тёплая взаимная влюблённость в договорном браке: робкое переплетение пальцев, шелестящие пергаменты, перетянутые любовно ленточкой, засушенные фиалки между страниц таких редких в их доме книг.       Грелль с недоумением вглядывается в следующий вираж, гадая, что стало тому причиной — гордость, упрямство, жалость. Трепетное ожидание первенца продолжилось почти дворянскими дрязгами за наследника на фоне разошедшихся страстей: неожиданного увлечения мужа нетрадиционными сексуальными техниками и влечения жены к юному офицеру. Как же она оказалась в том забытом богом притоне — через салоны, через бегство от сытой жизни, с отданным на воспитание первенцем, через безумие страсти, увлекшей её на поле боя. Там, оказавшись в рядах дорогих маркитанок, разрешиться от бремени — вдали от сытой жизни, с поблёкшей, никому не нужной, похотью.       Плёнка шуршит, послушная пальцам Жнеца — Грелль опять сидит в своей библиотечной берлоге, впитывая запахи пыли, принимая как должное рассеянный свет, закопавшись в висящие, сопутствующие этой жизни плёнки, прокручивая раз за разом события. Маленький мальчик, Питер, рождается от этого бравого офицера, но его мать уже к тому моменту осквернила не раз храм своего тела. Кольца изломанной судьбы продолжают виться, тень Смерти с периферии протягивает ей руку, но она упорно не видит этого, продолжая потакать своим демонам. Ещё один кульбит — мальчик становится послушником в монастыре, мать успокоено выдыхает до того самого случая — до тех пор, пока его, окровавленного, не приводят ей в каморку.       Кульминацией этой драмы становится закономерное проливание крови — Грелль хохочет: что же ещё ожидать от такой насыщенной драмой жизни?       Развязка происходит внезапно — оказывается, ещё в монастыре красивый юный послушник был привлекателен не только Богу, а уж чуть позже и вовсе стал объектом торговли, как очень способный и доступный паж. Он за ночь зарабатывал больше, чем его мать за год, и оставаясь бесправным рабом. Очнувшись, он возжелал вернуться в ту жизнь — она его устраивала… И что же?       То ли Великий демон, что всю жизнь «защищал» и «наставлял» свою Возлюбленную, то ли та тень Мрачного насмешника, но жрица любви убила всех — одного за другим, начиная с своего сына: она залила кровью не только этот дешёвый бордель, но и салоны причастных аристократов, кельи монастыря…       А потом, не пойманная и ушедшая от людского правосудия, предстала перед правосудием Всевышнего, вонзив себе в грудь фамильный меч того уже остепенившегося и убиенного ею же аристократа Сатклиффа, что некогда стал причиной её падения и рождения сына.       Красотка Сатклифф, Кровавая Сатклифф и он, Грелль…       — Идём же! — из состояния прострации его выдёргивает высокий и звонкий голос вечно молодого Отелло. Неужели, того самого? Кто, интересно, инициировал его? Мысли заторможенно и вяло текут в бессмертной голове Грелля.       — Ну же, я нашёл союзников, пойдём быстрее — мы должны поймать его сейчас!       — Отелло, ты знаешь, кто меня инициировал?       — Догадываюсь, но сейчас-то это тебе зачем?       — Отелло, скажи, какие условия должны быть соблюдены, чтобы инициация стала возможной?       — Ты ведь не серьёзно, милый? — вздыхает Отелло, переставая дёргать Грелля за руку. Внезапно поменяв тон на более официальный, Отелло произносит почти через силу:        — Для этого важна не только добровольно отданная жизнь, но и отказ от всех страхов, сомнений, удовольствий, привязанностей. От всего. Полное доверие Смерти, доверие себя, своей души, доверие всех тех, кто бережёт душу.       Грелль задумчиво смотрит на то место, где мгновение назад был Отелло. В этот момент он слышит совсем другой бархатный голос, который с некоторых пор владеет его воображением в гораздо большей степени, чем любой демон:       — Жнечик, не кажется ли тебе странным кое-что? Мы ведь что-то теряем, не так ли? Куда же делась эта нежная сверкающая девочка — Сама? Попробуй её увидеть и ты потеряешь покой навсегда, попробуй её услышать и она станет повелевать тобой, абсолютно не имея на то силы…. Не ищи её, маленький жнечик — она сама найдёт тебя везде…       Сатклифф оглядывается — не мог же Отступник появиться здесь, в сердце Департамента. В коридоре пусто.       Грелль прикрывает глаза.       Резкий смех Гробовщика раздаётся прямо внутри сознания, видение охватывает испуганный мозг Алого: Легендарный опять поднимает свою длинную серебряную чёлку, смотрит этими колдовскими глазами с болотными зрачками — скорее всего, он слеп полностью. Но в этот раз за его спиной виднеется светлое облачко, облик которого меняется ежесекундно — вот мелькнула девушка с смешными бубенчиками, а вот — богатая телом торговка с весёлыми глазами и большими руками, старушка в выцветшей дорогой одежде и девочка с леденцом. Каждая из них смотрит на него с интересом, немного сквозь, и он чувствует её касание, несмотря на расстояние. Легендарный с отчаяньем пытается поймать её — но даже его реакции не хватает — облачко рассыпается осколками стекла, хрустально звеня смехом, журча водой, тихо шурша полуденной листвой.

Норна

Лекция, посвящённая демонам, не была запланирована в основном курсе, но многие студенты Академии ухватились за такую возможность узнать что-то важное в своих профессиях. Анн была в их числе и поспешила занять лучшее место в первом ряду. Потере зрения был посвящён целый курс, и она уже знала, что если она хочет чего-то добиться в своей профессии, то к концу обучения зрение сядет окончательно, поэтому сейчас старалась беречь его по мере возможности. Анн Барнет перебирала свою любимую мягкую пряжу. Урок должен был начаться с минуты на минуту, но её это мало волновало — пряжа в руках успокаивала. В этот раз Анн выбрала вязать, набирая петли прямо на пальцы — этот способ доставлял физическое удовольствие. Чувствовать, как скользят тёплые нити, как они касаются тонкой кожи в основании, между пальцами, как они трутся о фаланги, окутывая нежностью, было особым удовольствием для Анн. Погружённая в ощущения, она пропустила, как её подруги вошли в аудиторию, пропустила и то, как шумной толпой ввалились в класс студенты, позвякивая своими учебными серпиками, и даже фееричное опоздание лектора — его она тоже пропустила. Только когда в классе вдруг установилась мёртвая тишина, она оторвалась от своей работы и посмотрела на лектора. Такие родные глаза смотрели ей прямо в душу: под мастерски подкрашенными чёрными ресницами блестели двойные радужки Алого Жнеца. Она растерянно провела по своим коротким, ненавистным, ярким волосам…