Тот ещё ублюдок

Сегодня их второе свидание за две недели общения в Какао Ток. На счету ноль поцелуев, одно прощальное объятье и шесть случайных прикосновений кончиками пальцев. Чонгуку всё ещё кажется, что Пак соглашается на встречи из жалости, или просто не умеет говорить «нет». Если это так, то дела действительно плохи, потому что его одержимость необратима. Чимин излучает чрезмерно сексуальную, близкую к женской, энергию, у него бархатистый как сладкая вата голос, и каждое движение его похоже на танец. Не верится даже, что кто-то вообще может быть настолько идеальным. Чонгук бы выложил его портрет под словом «изящество» в толковом словаре, но не рискует Пака сфотографировать. Чонгук вообще многого боится сделать рядом с ним: ляпнуть что-то не подумав, рискованно пошутить, в лишний раз дотронуться. Внимание Чимина он отчего-то воспринимает как что-то незаслуженное, богом одолженное, поэтому ценит каждую секунду и пытается щедро отблагодарить судьбу. Вот и сейчас он купил какие-то фиолетовые цветы, не зная толком, как они называются. В стильной бумажной обертке они выглядят свежо, очень по-весеннему, однако, оценит ли Пак такой жест — неизвестно. И, вообще, дарят ли парням цветы? Нет, всё-таки, как-то глупо всё это. Да, Чимин примеряет на себе женские образы, выступает в них, но не девчонка же он в конце концов. Надо их выкинуть, пока не поздно. Чонгук озирается по сторонам в поисках ближайшей урны. Скоро Чимин должен выйти из клуба. Сегодня у него очередное выступление, на которое, к сожалению, Чонгук посмотреть не может: жесткая экономия недостаточного количества средств. Найдя мусорное ведро, Чонгук к нему, чуть поколебавшись, направляется, и вдруг слышит за спиной: — Чего ты ещё хочешь, чтобы я сделал? — В этом и дело, что я ничего не хочу, — никогда ранее Чон не слышал такой злости в знакомом голосе. Резко обернувшись, он видит у здания клуба Пак Чимина и следующего за ним тучного мужчину. Тот пыхтит от неприемлемой для себя скорости шага и крупно потеет: — Ты сейчас меня заставляешь бегать за тобой? — мужчина грубо хватает Пака за запястье, отчего тот ахает от неожиданности, оступившись. — Ты же знаешь, я в такие игры не играю. — Отпусти! — Чимин дергает рукой, пытаясь безуспешно высвободить её из сильной хватки. Чон моментально забывает обо всем, что хотел сделать, и подрывается с места. — Эй! — кричит он, чувствуя, как пульс его отдаётся в дрогнувшем голосе. — Какого хрена тебе от него нужно? — по ощущениям, проходит миг, как Чон оказывается рядом с ними. Воспользовавшись замешательством старика, Чимин вырывается из чужого плена и подбегает к младшему. Тот инстинктивно тянет его к себе за спину, сжав крепко влажную руку. — А ты кто такой? — здоровяк надвигается на Гука, без труда давая понять, что осилить его совсем непросто. Но в Чонгуке клокочут ярость и сочная доля адреналина, он говорит: — Я его жених. — Да ну? — мужчина смеётся неверяще. — Что ж ты тогда не приглядишь за женишком-то своим? Бедный, по ресторанам шастает, чернь всякую развлекает. — А это не твоё дело, — Чонгук практически рычит, надвигаясь на соперника. — Если я тебя ещё раз рядом с ним увижу… — Чонгук, не надо, пойдём, пожалуйста, — мягкое тепло ложится Чону на локоть, поднимается выше к плечу. В другое бы время он весь поплыл от удовольствия, но сейчас ему хочется размазать по стене это влажное лицо. — И что же ты сделаешь, малыш? Думаешь, что этим ты впечатлишь его? Робин Гуд хренов. Да ему твоя смелость не нужна! Ему нужны деньги! Чонгук больше не думает ни о чем — вместо этого размахивает двумя руками друг за другом, и кулаки его, (один из которых сжимает букет), въезжают в чужой нос с одной стороны и в скулу — с другой. — Нет! Чонгук-а! — Ах т… Огромное кабанье тело наваливается на него, и в следующее мгновение Чон, уронив цветы, оказывается придавленным к земле. Череда ударов наваливается на него градом, и кожа во рту рвётся. Чонгук чувствует вкус и запах крови, отчего звереет безвозвратно. — Прекрати! — слышится откуда-то. Противостоять напору сложно, но Чон кое-как ухватывается обеими руками за шею кабана, прижимает его голову к своей груди и бьёт ногами по необъятному телу куда ни попадя. — Помогите! Кто-нибудь. Чужой затылок, дёрнувшись, ударяет Чонгука в челюсть, и он почти чувствует, как трескаются зубы, столкнувшись друг с другом. Вышибалы клуба их растаскивают довольно быстро — до того, как Чонгук успевает умереть. — Мы не договорили с тобой, Чимин-а! — окликает блондина толстяк, пока того пытается привести в себя, видимо, его водитель. — Уходите, пока мы не вызвали полицию, — предупреждает охрана, и Пак кивает им, помогая Чонгуку встать: — Зачем ты вмешался, Чонгук-а? Ты весь в крови! — у него кристальные слезы на щеках, а Чон, умирая от боли, хочет их своими грязными пальцами стереть. — Прости, — кряхтит он, отлепляясь от асфальта, будто жвачка, подошвой ботинка размазанная по нему. — Он был неуважителен к тебе. Кто он? — Потом расскажу. Давай уедем отсюда. — Да, хорошо… — взгляд Чонгука падает на мятый букет, валяющийся рядом. Говорить о них он считает лишним, но Пак внезапно сам их замечает: — Это мне? — Эм. Прости, мне так стыдно… — Обожаю ирисы, — Чимин улыбается своими мягкими уютными губами, поднимая с земли почти мертвые цветы. Да, точно. Ирисы. У клуба припарковано немало такси, так что найти транспорт не составляет труда. Сложнее — до него добраться, но Чонгук сильный, и эту миссию с горем пополам, но выполняет. Куда они едут, он не знает — адрес прослушал. Всю дорогу они молчат, временами Чимин спрашивает Чона о его состоянии. Ответ его неизменен: всё нормально. Пак ему не верит, и поэтому они вместе поднимаются к нему в квартиру. Чонгуку же неудобно, что ситуация, спровоцированная им, вынудила старшего привести в дом малознакомого человека. Когда он в очередной раз из-за этого извиняется, то получает в ответ взгляд, который способен убить. — Ты слишком вежливый для рэпера, — говорит блондин, возвращаясь в гостиную с аптечкой в руках. — Ты бы хотел, чтобы я был понаглее? — Ты и был понаглее полчаса назад. Так что, нет, — он ставит стул перед диваном, на котором сидит Гук, и усаживается перед ним. — Я предпочту интеллигентного рэпера. Чонгук мягко усмехается и, пока старший достаёт дезинфектор, смотрит на изувеченные ирисы в вазе. Как это жалко. Они ведь действительно выглядят дерьмово. — Этот человек… — начинает Чон, — Ты уж прости, что спрашиваю, но этот человек, он… тебе кто? — Будет немного щипать, — произносит Пак перед тем, как коснуться влажным от дезинфектора ватным диском чонгуковых губ. Вопрос он будто бы игнорирует, но младший его не повторяет. Просто ждёт и терпит боль. — Он за мной ухаживал. Долгое время. Вот и всё. — И что за конфликт у вас возник? Чимин сосредоточенно обрабатывает чужие раны, и губы его приоткрываются, давая шатену увидеть по-детски очаровательный передний зуб, чуть задевающий соседний. — Он думает, что всё можно получить деньгами. А я считаю иначе. — Но ведь он сказал… — Он много чего может сказать, — обрывает его чуть раздраженно Пак. Он смотрит младшему непосредственно в глаза, и это просто пытка какая-то. Чонгук отводит взгляд точно девственник, и Чимин в полной тишине берёт новую вату и смачивает её раствором. — Эта рана у тебя на брови кажется глубокой. Может, вызовем скорую? — Не надо, всё правда нормально. — Ладно. Боль от контакта с раздражителем заставляет Чонгука инстинктивно вцепиться в чужую ладонь. Чимин от этого вздрагивает, и в глазах его виден совершенно тот же страх, что и полчаса назад с тем мерзавцем. — Прости, — шепчет совсем тихо блондин. Единственное различие между двумя этими реакциями в том, что от пальцев Чонгука он избавиться не спешит. — Это ты меня прости, — почему-то говорит Чон и тянет чиминову руку к своим губам. Сам того не осознавая, он целует с непреодолимым желанием нежную ладонь и утопает в ней лицом. Старший внезапному порыву совсем не препятствует, Чонгуку даже на миг кажется что большой палец бережливо проходится по его щеке. Но потом он понимает, что творит полную херню, и отпускает маленькую руку. — Я на самом деле не дебил, просто я… — объяснения донсена Пака смешат, и тот замолкает на пару секунд, чтобы зачарованно полюбоваться этой улыбкой. Следующие слова выскальзывают из его рта незаметно: — Просто ты мне дико нравишься. Сказанного не воротишь, поэтому Чонгук теперь просто надеется на как можно более мягкий отказ. Чимин вытирает запекшуюся кровь вокруг его раны, потом откладывает вату и целует. Не в ладонь, как тупая чонгукова башка. В губы. Чон забывает о функции органов дыхания так же, как и о технике поцелуя, поэтому поначалу ужасно пассивен. Он раскрывает рот навстречу гладкому языку, прижимается к мягким губам и в попытке ощутить их полностью, делает всё как-то крайне слюняво, неискусно. Тем не менее, он жадно пробует сначала верхнюю, потом нижнюю, тянет её, прикусывает, и запускает внутрь язык. Боже, это так хорошо, что у него встаёт моментально. Чимин прерывает поцелуй резко, но не отстраняется. Чонгук хочет целовать ещё, но старший позволяет ему только несколько влажных чмоков, а потом смотрит на него своими невозможными глазами с таким невозможно изящным разрезом, и говорит: — Слишком быстро получилось. — Что? — молвит Чон, пытаясь выровнять сбившееся дыхание. — Поцелуй. Я планировал на третьем свидании. Чонгук замирает, пытаясь осознать услышанное. Эти две недели он мучился от неопределённости. На первой их встрече блондин держал дистанцию, которая сводила Чонгука с ума, и он думал, что никогда в жизни не получит доступа к этим губам. Мысль, что он, возможно, нихрена Чимину не нравится, всерьёз вводила его в состояние глубочайшей депрессии. Но тут выясняется, что старший всего лишь придерживается правила трёх свиданий. Это просто величайшее издевательство в его жизни. — Ты серьёзно? — Чон испытывает двойную порцию шока, когда блондин, как ребёнок, улыбчиво кивает. И что сейчас чувствовать, он не знает. Его заботят только эти губы, к которым даже тянуться не надо: они настолько близки, что ощущаются кожей, как и выпускаемое ими дыхание. — Ты голоден? — интересуется он спустя время, за которое они так и не отлипли друг от друга. — Закажем пиццу? — Нет, только не пиццу, — умоляет его Пак. — Что такое? Ты не любишь пиццу? — Я обожаю пиццу, но после неё я не влезу ни в одно платье! Беспокойство парня Чона крайне умиляет… да его вообще всё в нём умиляет. — Что за глупости! — шатен нерешительно поднимает руку к светлым волосам и скользит пальцами по их шёлку. — Во-первых, от пары кусочков пиццы ничего не будет, а во-вторых, у тебя прекрасное тело. Ты сам это знаешь. — Но… — Никаких но, — шепчет Чон в чужие губы. — Никогда не отказывай себе в удовольствиях. В них весь смысл жизни. Они целуются мягко и коротко — как семейная пара. И после Чимин снова улыбается: — Хорошо. Но тогда у меня есть одно условие! — Какое? — Чонгук достаёт из кармана телефон и открывает на сайте доставки меню. — Я хочу послушать твои песни! — важничает Пак, и заявление его крайне обескураживает. — Зачем? — не понимает младший. — Как зачем? Затем, что мне интересен ты. И твоё творчество тоже. — Я не уверен, что тебе понравится. Они немного отличаются по формату. — Это мое обязательное условие! — Чимин упирает руки в боки и выпрямляет строго спину. Очаровательно. — Хорошо, — сдаётся Чон. — Какую пиццу ты хочешь? — Гавайскую! Обожаю ананасы в пицце! — Ты шутишь? — младший отвлекается от изображения блюд у себя в телефоне и поднимает на парня ошарашенный взор. — Я странный, да? Мне кажется, я единственный на всей земле, кто любит пиццу с ананасами. — Я тоже её люблю! — Правда? Нет. Но лицо Пака так засияло от радости, что Чонгук не может этого сказать. Поэтому они заказывают Гавайскую, и Чон ею давится, запивая полусладким вином. Одновременно они слушают его треки, Чимин делает это особенно внимательно, и, вроде, не морщится. — Я теперь понимаю, почему ты называешь их неформатными. В них очень много этнических мотивов, но при этом текст на английском. Это классно, действительно классно. — Ты правда так считаешь? — Да, мне очень нравится. Они мелодичные и запоминающиеся. — Спасибо. Чонгук надеется, что блондин с ним честен, ведь его мнение в эту секунду кажется ему настолько важным, что от щедрой похвалы он чувствует заметный прилив сил, и всякая боль от ссадин и ран забывается тут же. — Ты бы смог с такой музыкой выступать? — предполагает шуточно Чон. Чимин хмыкает, это представив: — Можно попробовать. Надеть ханбок, выбелить себе лицо, нарисовать мушку… — И выйти читать рэп! — это они произносят одновременно и смеются.  — Как-нибудь так сделаю. — А у тебя есть этнические наряды? Чимин поднимает на Чонгука ироничный взгляд: — Смеешься? У меня есть всё! Любая женщина мне позавидует. — Тогда почему бы нам не сделать это сейчас? Это была шутка, но Чимин соглашается. Чонгук опешивший наблюдает, как парень вскакивает с места и бежит к гардеробу. Там-то всё и начинается. Пак настолько загорается идеей, что и не просит Чона отвернуться: снимает одежду при нём же, а потом окунается в объемный наряд. Подойдя к парню, Пак просит его застегнуть наряд. Он шумно вдыхает воздух, когда бегунок молнии начинает подниматься: вероятно, количество съеденной пиццы немного помешает застегнуть наряд. Чонгук застывает на полпути, оставив незакрытой верхнюю часть спины. — Что-то не так? — беспокоится Чимин. — Заело? Чон забывает ему ответить и вместо этого касается губами тонкой линии позвонков. Отстранившись, он видит вставшие дыбом светлые волоски на шее и покрытую мурашками кожу. — Эрогенная зона? — догадывается он и после этого полностью застегивает деликатное платье. — Ты негодяй, знаешь? — произносит Чимин, повернувшись к нему лицом. — За это я тебя накажу! — И что ты сделаешь? Чимин недолго молчит, изучая юное лицо, затем восклицает: — Я тебя всего разукрашу! — Меня твой поклонник уже разукрасил, — усмехается Чон. — А я тебя косметикой разукрашу! У Чонгука уже не получается следить за очерёдностью его бесконечных идей, он просто наблюдает, как старший скачет по всей квартире в традиционном платье и сгребает ото всюду косметику. Сто семьдесят три сантиметра энтузиазма. Когда Чон уже размалёванный, в растрепанном парике лежит, обнимая Чимина, на застеленной кровати, звенит его телефон. Он резко выходит из состояния зыбкого дрёма и тянется к телефону. Рука его задевает ханбок Чимина, который всё ещё на нём — да, между ними ничего не было (правило седьмого свидания). — Алло, — мямлит Чонгук в телефон. По ту сторону трубки раздаётся голос Юнги: — Ты где? — Я сплю, — уклончиво отвечает он, — что такое? — Приезжай ко мне. Срочно! — Что случилось? — Давай, поднимайся. — Так ты мне сначала скажи, в чем дело! — Приезжай, объясню. Юнги не даёт что-либо спросить опять — кладёт трубку, заставляя Чона обреченно вздохнуть. — Кто это был? — хрипло шепчет Пак, приподнимая голову с чужого плеча. — Мой друг. Мне надо ехать. — Ммм, — тянет обидчиво парень, удобнее устраиваясь в крепких объятиях. — Я не хочу, чтобы ты уходил. Его детское проявление чувств Чонгука трогает до глубины души. — Я тоже не хочу, — признается он, целуя белобрысую макушку, — но это, вроде, что-то срочное. Чимин крепче обвивает его спину и утыкается в ямку между чонгуковых ключиц. Они лежат так ещё минуту, а после старший, смирившись, молвит: — Хорошо. Только надо с тебя всё это смыть. Чонгук вспоминает про косметику, когда Пак размазывает пальцем интенсивный смоки по его веку. — Боишься, что отберу твой хлеб? — подмигивает ему Чон. Старший в ответ хихикает и, целуя родинку под его губой, произносит: — Именно!