Тот ещё ублюдок

Чонгук жарит для обоих пулькоги на гриле, когда телефон Чимина загорается от нового уведомления. Чон только краем глаза успевает увидеть мужское имя на экране перед тем, как старший забирает телефон со стола и, мельком проверив его содержимое, блокирует экран. — Кто это был? — спрашивает озадаченно Гук. Хён же на это подбрасывает пару луковых колец в гриль, отвечая: — Никто, забудь. Скрытность парня и отказ говорить вызывают у Чонгука сомнения, которые он от себя всё это время упорно отгонял. — Мы храним друг от друга секреты? — он отводит взгляд от мяса, требующего постоянного внимания дабы не сгореть, и пялится на блондина. Тот ёрзает на стуле, наблюдая, как темнеет мясо от термического воздействия: — Это не секрет, — говорит он, — просто тут не о чем рассказывать. — Можно мне взглянуть? — спрашивает Гук, кивнув в сторону кармана паковых брюк, где теперь прячется его телефон. Чимин тоже вмиг теряет интерес к пулькоги. Нахмурив аккуратно выщипанные брови, он поднимает на младшего тяжёлый до жути взгляд: — Ты мне не доверяешь? — Мне просто кажется странным, что ты мне не рассказываешь чего-то. — А я должен тебе рассказывать всё? Чонгук чувствует приближение незапланированной ссоры, но совсем её не боится. Вообще-то, это он здесь должен злиться и предъявлять претензии, поэтому давлению хёна он не поддается и вместо этого спрашивает твёрдо: — Чимин, есть что-то, чего я о тебе не знаю? — Много чего, мы три месяца знакомы. — Ты понимаешь, о чем я. — Нет, не понимаю. Блондин заметно повышает тон. Семейная пара за соседним столом с детьми впридачу оборачивается на них почти одновременно. На это и Чимину, и Чонгуку наплевать. Последний с целью наконец во всём разобраться, свой вопрос уточняет: — О других мужчинах в твоей жизни. — Ты серьезно? — голос Пака перекрывает шипение подгоревшего мяса. Абсолютно похуй. — Ты действительно хочешь испортить наше свидание этими идиотскими расспросами? — Я, как и ты, хочу знать правду, — по сравнению с Чимином, Чон внешне держится спокойно, но истерику старшего этим поведением остановить не может: — Я тебе уже сказал всю правду! В моей жизни никого кроме тебя нет! — Но тебе кто-то по-прежнему пишет. — Ну и пусть пишут. Я им не отвечаю! — Почему ты их не заблокируешь? — Мне некогда! Чонгук не спешит отвечать, как и переворачивать мясо — тоже. В пределах их столика уже начинает легонько подванивать гарью, а они всё бездействуют и молчат. У Чона вулкан пробуждается где-то в недрах души, потому что восклицания возлюбленного, несмотря на их громкость, неубедительны. И он не выдерживает: — Чимин, у тебя было что-то с ними? Казалось бы, ещё сильнее разгореться Пак не мог, но вдруг он вспыхивает ярче, чем когда-либо раньше: — Это отвратительно! Я даже не хочу на это отвечать! — Почему? Вполне себе нормальный вопрос. — Вопрос, торговал ли я своим телом? — Я спросил, было ли у тебя что-то с ними. Про торговлю телом ты сказал сам. Чимин смотрит на него, в неверии покачивая головой. Видимо, ответить на заданный вопрос он сегодня не собирается. — Не вижу смысла в этом разговоре, — резюмирует он и в твёрдом намерении уйти хватает висевшую на стуле элегантную сумку-унисекс: — Извини, я поеду домой. — Я не понимаю, почему ты так бурно на это реагируешь. — Не понимаешь? Не понимаешь, Чонгук? — в эту же секунду количество их слушателей расширяется до уровня мимо проходящего персонала и нескольких столиков в районе метра или двух. — Я доверил тебе свою душу и тело, и после этого ты мне все ещё не доверяешь! — Это нормально — быть в чём-то неуверенным, Чимин, — Чону трудно рассуждать трезво, когда внутри сплетаются ревность и сомнение, а снаружи бушует Пак Чимин. — Как ты и сказал, мы не так давно знакомы. Тем более, раз уж ты настаиваешь на своей невиновности, то откуда у них твой номер телефона? — Когда у тебя дохрена денег, не так уж и трудно узнать чей-то номер телефона, — яд из красивого рта так и льётся. Чимин поднимается с места, этим завоёвывая внимание всего кафе. — Это только Сыльги на чистом энтузиазме тебе помогла! Самообладание Чона в мгновение разбивается точно хрупкое стекло, и осколки его врезаются в Чимина в виде язвительного: — А почему ты говоришь об этом с таким презрением? Ты хотел, чтобы я больше вложился в общение с тобой? — Знаешь, что? — кричит Пак, обезумев от гнева: — Пошёл ты, Чон Чонгук! Не могу поверить, что можно так быстро в ком-то разочароваться! Этими словами он ставит точку в разговоре и в свидании заодно, поскольку уходит драматично, оставив младшего наедине с мясными углями и прилипшими к нему взорами окружающих. Лучшая защита — это нападение. Чон с ужасом осознаёт тот неприятный вариант истины, на который ему указывали с самого начала. Он сопротивлялся изо всех сил, но неадекватная реакция хёна сегодня его в верности не убедила, а в лишний раз запутала. На руках у него тысяча неотвеченных вопросов: Кто? Откуда? Зачем? Почему? И лелея их, он рассчитывается за ужин, ничего так и не съев, смотрит дома на чистые листы бумаги с его теоретически новой песней, засыпает и с этими же мыслями потом складывает на работе полусинтетические блузки. От Чимина ни одного сообщения, да и Чонгук ему звонить не намерен, ведь не считает себя виноватым. Он злится на невозможность выяснить ситуацию. Злится на постоянное присутствие третьих лиц в их отношениях. На эти ссоры и совершенную ригидность Чимина в содействии. В течение всего рабочего дня он раздражителен и немногословен. К вечеру — тоскует. Ближе к закрытию магазина — смертельно хочет позвонить. Ему бы извиниться и перевернуть время вспять, потому что без него невозможно, потому что без него Чон не помнит, как жил. Он звонит ему, а телефон Пака оказывается занят. Чон представляет, кем, и хочет снести стеллажи к чёртовой матери, но этому препятствует какая-то девушка, окликнув его сзади: — Извините, а у вас не осталось этого платья в размере XS? Какая неожиданная встреча. Чон видит Кан Сыльги с одеждой их магазина в руках, и ему становится как-то стыдно. — О, здравствуй, — произносит он, одновременно обдумывая, как бы поправдоподобней обосновать тот факт, что он тут в униформе консультанта раскладывает женскую одежду по местам. — Чонгукки? Привет! — девушка улыбчиво оглядывает его с ног до головы. — Не знала, что ты тут работаешь! — Да, так получилось. Чон замечает, что ей приглянувшееся платье — уценёнка с прошлой коллекции, и думает: да в задницу эти грёбанные социальные статусы! Да, он продавец-консультант в магазине одежды. Что дальше? — К сожалению, это платье у нас из секции распродаж. Всё, что осталось, уже в зале. — Ах, жалко. Моя подруга хотела именно это платье, просто у неё нет времени ходить по магазинам, и она попросила меня. Чонгук выслушивает девушку, мысленно для себя отметив, что по части придумывания легенд она намного опытнее и сообразительнее него. — Может, ты посоветуешь какую-нибудь похожую модель? — Эм, — Чонгук осматривает ещё раз выбранное платье. — Пойдём, посмотрим. В одной из стеллажей он находит фиолетовое А-образное платье нужного Сыльги — то есть, её подруге — размера. — Вот, думаю, твоей подруге тоже понравится. По цвету подходит, да и по силуэту похоже. Холодные пальцы Сыльги невзначай сталкиваются с чонгуковыми, когда она берет с его рук вешалку. На эту миллисекунду она бросает на него взгляд а’ля «виновато-милый шейк». — Тоже красивое, — она изучает платье так же, как и делает всё остальное — крайне изящно. Аналогично она смотрит и на ценник: — Оно из новой коллекции? — Да. Как раз для текущего сезона. — Спасибо большое. Чон в ответ ей учтиво кивает и возвращается к своим делам. Надо поскорее собраться и поехать домой — он голоден и адски хочет спать. — Чонгук-а! — слышит он за спиной. — А что ты сегодня вечером делаешь? Шатен вновь поворачивается к Сыльги, малость растерянный от неуместного в данном контексте вопроса: — Иду домой, а что? — Просто, — она кокетливо перемещает взор с одежды на Чонгука и дарит ему очередную полуулыбку: — У меня сегодня день рождения… — О, правда? Поздравляю. — Спасибо. Я сняла коттедж, чтобы отпраздновать. Так что приходи! — Ох, Сыльги, — Чонгук почти скулит от неохоты. Нет, нет! Пожалуйста! Только не сегодня. Только не когда он стопроцентно измотан физически и морально, снаружи и изнутри, спереди и сзади. — Я же не успею тебе даже подарок купить! — Можешь сделать это сейчас, — она как-то танцевально двигает своими тоненькими плечиками, будто кей-поп принцесса. — Мне нравится это платье. — Так оно же для твоей подруги… — Ой, да ладно уж! — взмахивает она лапкой. — Надо будет, сама зайдёт и купит себе. — А, ну хорошо. — Тогда я пойду его примерять? — Да, конечно. Чонгук ошарашено провожает её взглядом до примерочной. Так вот, как всё это работает у красивых девушек. Не успел он заметить, как его развели на платье из новой коллекции, а ему даже возразить нечем. День рождения же. Подарок. Отправляясь на праздник, он думает о возможности там «случайно» встретиться с Чимином. Он спрашивает у себя, хочет ли этого, но никакого вразумительного ответа дать не может. Хочет, но не хочет. Не хочет, но хочет. Все проблемы моментально решает именинница, когда через музыку орёт: — Он сказал, что заболел. Ты разве не знаешь? Её шот застывает в воздухе, когда она читает по его глазам невербальный ответ. — Вы, что, поссорились? За чашечкой лонга он вываливает перед Сыльги всё, что в нём варилось эти двадцать четыре часа, а она отказывает нескольким поклонникам в танце, чтобы дослушать нытьё до конца. — Ты всего лишь хотел узнать правду. Ты не виноват. Вот! А он о чём! Чонгук бесится, что даже какая-то левая девчонка (очередное третье лицо) его понимает. Пылающую боль он тушит протянутой ему рюмкой с ярко-оранжевым напитком. В ней он ощущает только вкус грейпфрутового сока и ничего больше. — Что-то тут алкоголь совсем не чувствуется, — замечает Чон. Сыльги от этого хохочет, пожимая легкомысленно плечами: — А там и нет алкоголя. — И как ты планируешь веселиться? Девушка решительно кладёт пустую стопку на стол: стекло громко ударяется о стекло, но Сыльги почему-то не заботит сохранность коттеджа. Видимо, платит опять не она. Вскинув в воздух руки, она заявляет: — Охуенно! И тянет его с дивана к извивающимся в танце людям. Музыка Чонгуку нравится, поскольку звучат треки его круга. И танцуется под неё удивительно легко, несмотря на замысловатый, временами немелодичный речитатив. Шатенка просит покружить её в танце, и пальцы их после этого остаются сплетенными ещё на несколько минут. Чонгуку комфортно с Сыльги, на неё можно опереться, если кружится голова, и она дует ему на лицо, когда жарко. Примерно спустя неизвестно сколько песен, которые сменяют друг друга незаметно, Чон теряет желание прыгать и скакать, поэтому просит партнершу сбавить темп движений. — А как ты хочешь? — интересуется она. Маленькие бейби хейр у неё вокруг лица липнут к её влажной от испарины коже. Чонгук находит это сексуальным и касается темных прямых волос, вымолвив: — Медленно. Сыльги соглашается и наплывает на него как волна. Остальное время они двигаются не спеша под энергичную музыку и дышат друг другу в лицо. — Тебе нравится Джи? — выдаёт она вдруг. — Кто это? — Она в тебе, — тонкая ладошка ложится Чонгуку на грудь и дарит такое количество тепла, что сносит крышу. Лицо, что он видит перед собой, кажется ему самым красивым на всей планете земля. Он шепчет «Ты произведение искусства» ей в губы, и какая-то сила внезапно отталкивает его от красавицы. — Ты что делаешь? Чонгук видит отдельные черты, но ему требуется время, чтобы собрать их в единый образ: — Юнги, — в сердце шатена расцветают пионы, облитые мёдом, когда он видит родного человека. Последний отчего-то не до такой степени счастлив: — Ты под кайфом? — спрашивает он. Гук видит оболочку фразы, но не может прощупать её содержания, поэтому предпочитает сказать: — Юнги, брат, я рад тебя видеть! — Ах, Чонгук-а… — Юнги, дай нам с Чонгукки потанцевать. — Он в отношениях, Сыльги. — Они расстались, отъебись! Ответственный за музыку включает до боли знакомую песню. Песню, которую Чон написал своими руками, и своим ртом исполнил. — Это моя! — восторженно сообщает Чонгук своим друзьям. — Да, твоя! — девушка хватает его за руку и тащит куда-то вглубь людей. Там жарче и колонки ближе. — Мне нравится твоя музыка, — шепчет она ему в ухо, от её дыхания сводит тело, оно покрывается болезненными мурашками, а внизу живота ощутимо тяжелеет. — Она меня пиздец возбуждает! Сыльги отстраняется, чтобы заполнить цветом своих глаз всё вокруг. — Я против наркотиков, — произносит он, окунаясь в коричневый бассейн её радужек. — Я тоже. Один раз в год можно. И этот один раз — сегодня. Господи, он делает действительно божественную музыку. Чонгук плюет на то, что он под кайфом. Идеальный бит, совершеннейший флоу льются красочной струёй ему в ухо, сливаются внутри с кровью, пульсируют в его венах. Он настолько талантливый, что заслуживает лучшего. Лучшей жизни, лучшей работы, лучшего дома, лучших площадок для выступлений, лучших людей вокруг, лучших мужчин, лучших женщин. И одна из них сейчас обвивает его талию, у неё высунут язык, а на нём таблетка. Сыльги просит разделить её с ней, и Чон открывает рот, чтобы принять. Это маленькое счастье, оно никому не навредит.