Тот ещё ублюдок

— Твою мать, что происходит? — головная боль сражает Чонгука наповал, едва он пробуждается от крепчайшего сна. Череп от спазмов будто плотнее сдавливает пульсирующий мозг. Он пытается выбраться из постельного белья, в глубине которого утонул, но любое усилие отражается невыносимой болью в мышцах. — Так тебе и надо! — в комнату входит Мин Юнги, и Чон делает очевидный вывод, что ночь провёл именно у него. Под кроватью у него пустое ведро, рядом — стакан, испитый, видимо, досуха, сам он голый. — Твоя одежда в сушке, — информирует его старший, выжимая лимон в стакан с минеральной водой. — Ты её всю заблевал. На! Чонгук принимает с руки хёна эликсир жизни и поглощает его до последней капли. Тело вмиг зеленеет от долгожданной влаги, но настойчивая боль никуда не уходит. — Ты долбоёб, Чонгук, — выждав момент, провозглашает Мин. — Ты знаешь это? — Хён… — хрип свой Чон не знает, как дополнить, поэтому Юнги продолжает: — Кто, блять, мешает GHB с колёсами? Ты сдохнуть хотел? Комбинация произнесённых хёном звуков и букв ему не знакома. Сгибом ладони Гук трёт свои слипшиеся веки, по-прежнему не преуспевая в усваивании информации: — Джи эй чё? — Ты даже не знаешь, что принял, да? — на лице Юнги огромными буквами написано: «разочарование». Он принимает на себя роль учителя, чьи тщательно разжеванные уроки жизни так и не принесли никаких плодов. — Хён, я… понятия не имею, о чём ты, — признается, сдавшись, младший. — Ты хоть помнишь, что было вчера? — Ну, — он напрягается в попытке воспроизвести события минувшего вечера и называет всё, что видится ему на поверхности: — День рождения Сыльги. Я поссорился с Чимином, поэтому попросил у неё совета. Мы выпили, потом пошли танцевать. — И всё? — Да, только это. Невербальные знаки Юнги дают шатену понять, что помимо перечисленного было что-то ещё. И, судя по всему, что-то вряд ли хорошее. Молчание старшего пугает знатно. Чонгук приподнимается, насторожившись: — Хён? — Господи, ты такой ребёнок, Чонгук! — парень взрывается точно атомная бомба — разрушительно, токсично и без всякого предупреждения. — Я тебе в мамки не нанимался! Тебе, что, в детстве не говорили, что нельзя совать в рот всё, что предложат? А если что-то принимаешь, то принимай с умом, блять! Вот уж действительно, нравоучения его идентичны родительским. И как перед мамой, Чон оправдывается: — Хён, клянусь, я понятия не имел, что в том коктейле что-то было! Я думал, что это просто сок с водкой! — Да, и ты думал, что ебался с Чимином, а не с Сыльги, да? — Чт?.. В смысле? — сердце Чонгука уходит в пятки, все мышцы одновременно сжимаются в испуге. Он замирает, словно поставленный на паузу, пытаясь проглотить информацию, а она лезет обратно — организм её стоически отвергает. — Ебался с кем?.. — друг не спешит ему отвечать. А Чонгуку надо! Надо сейчас же всё выяснить: — Хён! Я… Ты серьёзно? — Не ебался ты ни с кем, успокойся, — более уравновешенно изрекает Мин. Видимо, сказал это со злости. Сердце Чонгука возобновляет привычную работу, тело в облегчении мякнет. Однако, расслабляться рано, потому что Юнги говорит: — Но был на грани этого. Сначала я не хотел вмешиваться, потому что я, блять, пришёл туда хорошо провести время, а не носиться с тобой, как курица с яйцом! А потом вы начали сосаться у стены, тёрлись друг о друга у всех на виду. Вот я тебя и забрал. Ты вообще был не в адеквате. Мне пришлось втащить тебе пару раз, потом вызвать рвоту, чтобы ты не помер. — Пиздец… я… — нижняя челюсть Чонгука падает на простынь. Головная боль достигает рекордного пика, а Чон всё ещё пытается услышанное переварить. Изо рта выходит только: — Пиздец, я в шоке. Это всё не может быть правдой. Он ни хрена, чёрт возьми, не помнит! А эта Сыльги. Ни разу в жизни он не воспринимал её как сексуальный объект. Да, она симпатичная, и всё при ней, но, во имя всего святого, целоваться с ней? Тереться? Это, мать его, просто невозможно! У него есть Чимин, и он без памяти влюблён, несмотря на временные разногласия между ними. Он не мог. Он просто не мог. — Хён, прости, что доставил тебе неудобства, — молвит он, опустошённый донельзя. — Неудобства? — переспрашивает возмущённо Мин. — Да я тебя чуть ли не на руках в квартиру нёс, весь в твоей блевотине. Неудобства, блять! Больше ни одной бесплатной записи тебе, понятно? — Да, понятно. Спасибо, хён… — Пожалуйста! — старший сменяет гнев на милость, ярко ощутив донсенову печаль. Взгляд его теплеет, и морщина меж сведёнными ранее на переносице бровями разглаживается. — И если у тебя проблемы на личном, советуйся со мной, а не со всякими элитками. Нашёл, кому в жилетку плакаться! — Блять, как же мне стыдно, — Чонгук рухнет на подушки, закрывая ладонями горящее лицо. Он абсолютно разочарован, и не знает, как эффективнее удовлетворить тягу к самобичеванию. Перед его закрытыми глазами предстаёт образ возлюбленного, которого Чон безжалостно в чём-то обвинял. — Боже… Чимин-а! — Сыльги сказала, что вы расстались. Одно единственное слово будто лезвием полощет его бешеное сердце. Чонгук срывается: — Мы просто поссорились! Из-за того, что я недоверчивый кретин. А сам нихера не лучше! — чувство стыда переполняет его пульсирующее нутро. Чонгук оглядывается по сторонам в поиске какого-либо средства связи: — Мне надо позвонить ему! Где мой телефон, Юнги? Дай мне позвонить. — Так, Чонгук, — руки старшего ложатся Чону на плечи. Он тщетно, но стремится привести его в чувство: — Сначала ты сходишь в душ, позавтракаешь, потом будешь думать, что делать. Чонгук думает обо всей этой опостылевшей рутине и вдруг вспоминает ещё кое-что: — Мне ведь сегодня на работу! — своей же ладонью он с размахом бьёт себя в лоб. Нет, череп разбить всё равно не удаётся. — Ничего, отпросишься, — голос хёна действует как успокоительное. Он каждой проблеме находит рациональное решение: — Скажешь, что отравился. И не соврёшь даже. В ванной Чонгук смотрит в отражении на чьё-то помятое лицо, мочится ужасно тёмной от принятого жидкостью и размышляет, как всё объяснить Чимину. Может, лучше ничего и не говорить? Или эта Сыльги ему уже всё рассказала? Поверит ли он ему? Простит ли? Прохладный душ пробуждает в Чонгуке человека. Не выходя из воды, он остервенело трёт обмазанным пастой пальцем зубы, дабы избавиться от неприятного запаха кошачьих экскрементов. К тому моменту одежда парня, сухая и чистая, ждёт его на кухонном стуле. Чонгук одевается, попутно проверяя телефон: три пропущенных звонка от неизвестно кого. Чон игнорирует их и тут же набирает Чимину. Гудки идут и сбрасываются, поэтому Чон звонит ещё раз. Сброс. Ещё раз. Абонент недоступен. Чертыхнувшись, шатен открывает Какао Ток, чтобы напечатать старшему: «давай поговорим». В эту же секунду вибрирует телефон, и Чон с досадой понимает, что звонит ему не Пак Чимин. — Алло, Чонгук? Ах, право, с Сыльги он хотел бы беседовать в самую последнюю очередь. Но раз уж так получилось, то лучше сразу расставить все точки над i. — Да, Сыльги, — произносит он и в голос свой вкладывает ноль целых и ноль десятых энтузиазма. Девушка, этим фактом пренебрегая, нетерпеливо переходит к сути: — Чонгук, я должна извиниться за вчерашнее. Я особо ничего не помню, но мне кое-что рассказали, и это просто ужасно. Чонгук, прости, пожалуйста. Это был мой праздник, я позволила себе лишнее и потеряла голову. Да ещё и тебя во всё втянула, — она тараторит бесконечно, хоть и мысль её ясна. Чонгук молится о скором окончании этого разбора полётов и перебивает девушку: — Сыльги, слушай, мне тоже стыдно. Я надеюсь, это ни на чём не отразится, потому что мы были под наркотиками, — Чонгук вздыхает, до сих пор не понимая, каким образом оказался в этой ситуации. — Я не хочу из-за этого потерять Чимина… — Да, я все понимаю, Чонгук, — спешит его уверить Кан. — Я ничего ему не расскажу. Надеюсь, вы уже помирились? — Ещё нет. Он не берет трубку, и… — он вспоминает совет Юнги никогда не откровенничать с элитками, и вовремя останавливается: — В общем, не важно. — Может, он не берет, потому что не видел звонков? — предполагает она. — Просто сегодня у нас планируется шоу, и ребята весь день репетируют. В сердце Чонгука зажигается огонёк надежды. Он спрашивает: — Ты его видела? — Да, но он, как я уже сказала, занят репетициями. У нас в пять будет перерыв, кстати. Ты можешь подъехать, если хочешь. — В пять? — Да. И Сохо открыт, так что велком. — Хорошо, спасибо. Я приеду. — Я тогда не буду рассказывать Чимину. Пусть будет для него сюрпризом. — Да, если можно. Спасибо ещё раз, Сыльги. Пока! Она не успевает попрощаться в ответ, потому что Чонгук моментально отключается. Куснув оставленный для него хёном сэндвич, он покидает квартиру и летит к себе. Ему нужно привести себя в порядок, одеться получше, купить цветов, обдумать свою речь. Он решает всё рассказать. Лучше он признается сейчас и объяснится, чем это вскроется случайным образом потом и только всё усугубит. Чонгуку нужно подобрать слова правильные и не провоцирующие ссору, ведь злиться на Чимина он больше не хочет. Он хочет его только любить. Засыпать с ним и просыпаться. Да, он хочет с ним жить, делить с ним быт, закидывать общую одежду в стиральную машинку и спорить, кто должен мыть посуду. Эта мысль греет душу и весь оставшийся организм. Ему просто надо хорошенько извиниться и при необходимости даже вовлечь своё тело. И ирисы. Конечно же, ирисы. Фиолетовые. Корзину, пожалуйста. Он садится в такси ближе к четырём — ждать больше не способен, поэтому лучше полюбуется репетицией возлюбленного, никого не беспокоя. В машине Чонгук проверяет состояние своих глаз, всё ещё немного воспалённых, и сетует на отсутствие у него хоть какой-то косметики. Предстоящая встреча волнует его подобно самой первой. Как и тогда, Чон переполнен сомнениями, с трудом верит в реальность происходящего. Чимина он жаждет увидеть больше, чем ревностный христианин — второе пришествие. Поэтому из такси выскакивает, почти позабыв расплатиться и цветы чуть не оставив внутри. Вышибалы у входа ему говорят «нельзя», и это первое и самое неожиданное препятствие на пути к Чимину. — Клуб закрыт под заказ. Приходите через два часа. — Но Кан Сыльги пригласила меня к пяти. — Сыльги? — вопрошает один из великанов и обменивается взглядом с напарником. — Имя. — Чон Чонгук. Парни ещё пару мгновений мешкают, а затем пропускают, предупредив: — Только под ответственность Сыльги. Чон взволновано мямлит «хорошо», заходя в клуб. Внутри непривычно пусто и тихо, слышится чья-то виртуозная, при этом ненавязчивая игра на саксофоне — атмосфера благоприятная для извинений. Он приветствует женщину в гардеробной и неспешным шагом идёт в зал. Странно, что даже Сыльги не стоит у арки. — Я приготовил для тебя кое-что, — изрекает кто-то. Чонгук останавливается у входа в зал, обнаружив двоих людей за единственно накрытым столиком. За тучным мужчиной он видит Пак Чимина, который заинтересованно молвит: — И что же это? Чон ловит чиминову улыбку, адресованную не ему, и дрожь охватывает его внезапно окаменевшее тело. Мужчина извлекает из кармана бархатную коробочку и протягивает блондину. Тот дарит ему чарующий взгляд прежде, чем открыть её. Пальцы Чонгука крепче впиваются в прутья цветочной корзины; они царапают ему ладонь, и только это даёт ему понять, что происходящее — не сон. — Боже, Хёншик, не стоило! — Примерь. Я думаю, оно прекрасно дополнит твой женский образ. — Несомненно, но. — Никаких но, — голос властный, не терпящий возражений. Он Гуку знаком. Встречались. — Примерь! Именно об этом человеке Пак отзывался с отчётливым презрением, говорил, что тот его никогда не купит. Однако, сейчас Чимин смущенно улыбается, принимая его подарок — ожерелье с зелёными камнями, чей блеск ослепляет шатена даже с большого расстояния. Необъяснимая боль поражает чоново тело, когда он наблюдает за прикосновением толстых пальцев к длинной шее. Тяжёлый аксессуар теперь висит на Чимине невероятно красивым грузом. Таким же красивым, как и Чимин. Красивым, дорогим и недоступным Чонгуку. — Это изумруды. Думай обо мне, когда будешь носить. В груди щемит патологически. Чонгука всего ломит и трясёт. Сам того не осознавая, он делает несколько шагов внутрь. Голос ломается, когда взор его встречается с чиминовым: — Ёбанный лгун. — Что ты здесь делаешь? — обращается к нему Пак совсем другой. Ни капли родного в этом лице, в этой интонации — только слабые отголоски будто выдуманного прошлого. — О, — восклицает мужчина, обернувшись. — Опять этот хрен с цветами. Кто тебя сюда впустил? Гук его не видит, ведь сфокусировался на бесстыдно красивом лице, которое он хочет сорвать как маску. Сорвать, чтобы увидеть гниль и плесень лживой души. Чтобы наконец узреть истину. — Ты так натурально играл, Чимин, — поражается он. — Я ведь поверил. Где ты был вчера? С ним? Пак ему не отвечает и с места не двигается, когда охрана Чонгука уводит. Не особо сопротивляясь, тот бросает на пол корзину с ирисами. Чимин говорил, что любит их. Так пусть подавится.