Черным по черному

Громкая музыка, раздававшаяся, казалось, отовсюду, ужасно раздражала, и от нее было не скрыться даже на балконе. Свежий ночной вечерок обдувал бледное лицо парня, вытиравшего собственную рвоту с подбородка, и он надеялся, что воздух приведет его в чувства, но, к сожалению, состояние нормализовалось лишь на мгновение. Через пару минут он вновь почувствовал приступ тошноты и, чуть подавшись навстречу открытому окну, очистил желудок еще раз. — Кто-то не умеет пить, - язвительно произнесла девушка, передавая страдающему парню стакан с водой. — Сорвало тормоза, - Милкович отпил немного воды, вытер рот рукавом и присел на корточки, пряча лицо в коленях. — Кто ты такая? — Ах, да! Прости, забыла представиться. Ну, точнее не знала, будет ли уместно это, учитывая то, что ты минуту назад блевал. Я Амалия, хозяйка этого дома и именинница. — Ох ты ж блять…, - Микки звонко рассмеялся, а затем поднялся на ноги. — Я с братом пришел. Колин? Знаешь такого? Колин Милкович. — Ты брат Колина? Еще один? – теперь пришла очередь Амалии смеяться. — Значит, ты еще один Милкович. Откуда вас столько? — Отец делал нас, думая, что ему перепадут бабки. Увы, он узнал слишком поздно, что нет. Я Микки. — Просто Микки? — Михайло Александр Милкович, если тебе так будет удобнее. Амалия быстро пожала руку парню, а затем еще раз дала ему отпить воды из стакана. — И почему же я о тебе ничего не слышала, Микки? Мы с Колином с пятого класса вместе. Я знаю Игги и даже Мэнди, но не тебя. — Скажем так, семья предпочитает меня не показывать людям, - парень невольно посмотрел на свои руки, укрытые черными перчатками. — И с чем же это связано? — Для этого есть свои основания. Но сейчас интернат, где я был, закрыли. И вот я здесь бухой разговариваю с незнакомкой. — Ты забавный, Михайло Александр. Найди меня, когда протрезвеешь, - девушка кокетливо улыбнулась и вошла обратно в дом, оставив Микки со смешанными чувствами. Он просто не понял, что означала та интонация, с которой она произнесла последние слова, и надеялся, что она была не зла на него за рвоту на балконе. Колин веселился еще долго, и все попытки Микки увести брата оказались напрасными, поэтому он предпочел уйти один. Голова ужасно кружилась, и каждый шаг давался с трудом. Микки шел по ночному городу и думал только о развязанных шнурках на своих кроссовках. Ему просто нужно было добраться до дома. Дома… Таковым это место для него не являлось. Больше пяти лет он прожил в интернате, даже в праздники не приезжая домой. Терри постоянно говорил, что он лишний, что он ошибка их семьи, за которую ему стыдно. Только Игги навещал его раз в месяц, а то и реже. Интернат с красноречивым названием «NeWorld» находился в пятидесяти километрах от Чикаго, но зато там Микки чувствовал, что не одинок. Через несколько метров проклятые шнурки все же стали причиной его падения. Приземлившись на четвереньки, парень вновь почувствовал приступ тошноты и пополз к ближайшей лужайке, чтобы очистить организм от токсинов. Так хреново ему еще не было никогда. Колин назвал бы его не Милковичем, увидев в таком состоянии, но из-за того, что его становление как личности происходило вдали от родственников, он и не является полноценным Милковичем. В свои шестнадцать лет Микки лишь пару раз пробовал алкоголь, так как в интернате он был запрещен. Хотя сигаретами все же баловался, хоть и редко. Старшим в «NeWorld» было положено в кармане всегда держать хотя бы одну сигарету в пачке на крайний случай. — Эй, - услышав посторонний голос, Микки решил не обращать на него внимания. Капюшон скрывал его лицо, и никто не мог понять, что это он блюет на чужую лужайку. Хотя кому он нужен? — Тебе помочь? Микки увидел протянувшуюся к нему руку, но в ответ лишь покачал головой с каким-то горловым стоном. — Ты здесь живешь? Помочь добраться до двери? – незнакомец все не унимался, а Микки отчего-то захотелось жутко разрыдаться и забиться в какой-нибудь угол, лишь бы его не трогали. — Я не понимаю, что ты от меня хочешь, - решил напрямую сказать Микки, еле сдерживая слезы. — Только лишь помочь, - Микки повернул лицо так, чтобы он мог видеть своего собеседника, в то время как незнакомец не увидит его. — Иногда всем нужна помощь, и это нормально. Это был парень в военной форме, который даже в темноте ночи будто светился каким-то позитивом и добром. Его рыжие волосы, маленькие веснушки на лице и приятная улыбка уняли дрожь в теле Микки, и он притянул к нему руку, позволяя тому помочь ему встать. И это был первый раз, когда он точно знал, что человек хочет ему помочь без какого-либо умысла. Это был первый раз, когда он позволил кому-то себе помочь. При помощи парня он встал на ноги, а затем добрый незнакомец вызвал ему такси. Тогда, сидя на заднем сидении машины, Микки и не представлял, как круто эта ночь изменит его жизнь на долгие годы вперед. Рыжеволосый незнакомец полностью занял мысли голубоглазого юноши. Возвращение в Чикаго теперь не казалось ему таким уж и ужасным. И даже крики отца изо дня в день никак не влияли на его мысли, сосредоточившиеся на улыбке Йена Галлагера. Именно это имя было написано у него на форме. За пару дней он нашел о нем всю информацию, что только хранилась в интернете. И сколько же было в нем счастья, когда он увидел, что Йен учился в школе, в которую его перевели. Микки не знал, что это было. Никогда прежде он не испытывал ничего подобного. Он играл на фортепиано, и его пальцы извлекали из инструмента мелодию, которая рисовала в его воображении портрет рыжеволосого парня. Микки записывал заметки в блокнот и невольно все его мысли переключались на Йена. Он читал старинные романы и в каждом персонаже видел черты незнакомца. Это было чем-то нереальным, но Милкович никогда еще не чувствовал себя настолько счастливым. Но крышка фортепиано была захлопнута в день, когда он пошел в школу. — Откуда рубашка? – в дверном проеме показалась белобрысая голова Колина, и Микки тут же подпрыгнул от неожиданности. — Прощальный подарок преподавателей из интерната, - застегнув все пуговицы, он посмотрел на себя в зеркало и улыбнулся. Колин тоже скривил губы в улыбке, но затем подошел и стал приводить брата в более подобающий вид. Он расстегнул верхние две пуговицы, манжеты и вытащил полы рубашки из джинсов. — Не думаю, что новая школа придется тебе по вкусу, - он посмотрел на Микки в отражении, - так лучше. — А я почему-то уверен, что мне там понравится, - мысли невольно снова перескочили на Йена. — Не впутывайся в неприятности только, братишка, - со вздохом предстоящего разочарования произнес Колин, а затем взял с тумбочки черные перчатки и протянул их Микки, но тот протестующе покачал головой. — Надевай. — Не буду! Я не ношу на занятиях перчатки, писать неудобно. — Тогда на занятиях снимай, но в коридорах школы пусть лучше твои руки будут спрятаны, ладно? Я хочу, чтобы твой первый день прошел без слез и побоев. Со злостью посмотрев на старшего брата, Микки взял перчатки и надел их, тут же почернев от отвращения. Черная кожа на руках никак не сочеталась с нежной голубизной хлопка. — Красавец! – Колин похлопал его по плечу. — Подвезти? Только нужно заехать за Амалией. Выбора у Микки не было. Школа находилась не в их районе и топать до нее было далеко, а сесть в школьный автобус он пока не был готов. Колин был единственным в их семье, у кого была машина. Раньше она принадлежала Терри, но теперь ее полноправным владельцем был старший брат Микки. Игги обычно плюется и корчит рожи, когда говорит про это, потому что ему завидно, что у отца с Колином есть общие дела, за которые Терри и подарил ему свою тачку. Игги же и маловат, и туповат для этого. Но он слишком глуп, чтобы это понимать. Как только Микки вышел из машины, Колин с подружкой уехали. Видимо, они и не собирались сегодня идти на занятия. «Ну и ладно. Это же школа. Ничего страшного не произойдет». Правда, он еще не знал, что станет настоящей грушей для битья на долгие две недели его новой жизни. К Микки лезли из-за всего, что только может выдумать еще малоразвитый мозг мальчиков-подростков, только перешедших в старшую школу. Больше всего Микки, конечно, нравилась причина «новичок». Почему-то здесь это слово приобретало ругательное значение. Все кричали: «Смотрите, это же новенький!» и после следовали кулаки. Вторая причина «интернат». В новой школе все считали интернатом либо психушку, либо тюрьму, а иногда и то, и другое вместе. И последняя причина – перчатки. Все, кому не лень, спрашивали, зачем они, а не дожидаясь ответа, снимали их и принимались осматривать руки Милковича, смеясь от того, что тот плакал и корчился от боли, будто его руки прокололи спицами. — Почему же твой братец тебе не поможет, Мышка? – Ронни, мерзкий долговязый тип, считал очень смешным сравнивать его имя с одноименным персонажем. — Вон же он стоит и не спешит к тебе на помощь. Наверное, ты плачешь не слишком громко! – Ронни ударил Микки в живот, и тот стал звать на помощь Игги, но увидел лишь то, как он уходит в противоположную сторону. Удар ниже пояса. Все, что осталось от первого дня в школе, - это порванная рубашка, один кроссовок и куча синяков по всему телу. Поэтому по возвращению домой Микки молча поднялся в свою комнату и лег лицом в подушку. Он не плакал. Слез уже не осталось. Просто лежал, мечтая вернуться обратно в интернат. — Хуево выглядишь, - Микки почувствовал, как прогнулся матрац. — Уходи. Ты не помог мне, какой ты брат после этого? — А какой ты мужик, в слезах зовущий на помощь старшего брата? Микки перевернулся на спину. — Они били меня, снимали перчатки. Я никогда не дрался, а тут… — Что ж сегодня ты был жалок. Выглядел так, будто тебе тринадцать, - Игги поморщился в отвращении. — Я знаю, ты рос не с нами, но теперь ты здесь, и ты должен адаптироваться. Тебе придется драться и доказывать, что ты Милкович, а не мальчик для битья, - Игги достал из кармана сигареты и протянул их Микки, но тот покачал головой. — Бери, помогает. Кури, когда плохо. — А когда хорошо? — Хуй знает. Спроси Мэнди, она у нас в семье шарит за «хорошо», - Микки кивнул и закурил. Неумело, правда, но как мог. Игги засмеялся. — Ничего, ты еще молодой, научишься, - он поднялся с постели и потянулся из стороны в сторону. — И да, Мик. Ты же помнишь, никто не должен знать? Не давай им повода строить догадки. Дни тянулись мучительно долго, но с каждым новым появлением в школе бить Микки начинали реже. Он начал давать отпор, тренируясь в комнате Колина на боксерской груше, подшучивал над задирами, как умел, хотя и не понимал, что шутит. Но другие смеялись, и это был хороший знак. Смех в интернате он научился распознавать. И так постепенно, шаг за шагом он стал вливаться в школьную атмосферу. Не сказать, что идеально вписывался, но уже и не выделялся. Даже перчатки перестали всех волновать, так как отныне Микки старался подбирать одежду так, чтобы они смотрелись уместно. И он даже придумал реальный повод, чтобы их носить. Он набил на костяшках «FUCK U-UP» по совету Колина «сделать что-нибудь ебанутое» и теперь говорил, что администрация школы против этого. Вот только был один минус – Йена не было нигде, так как они были на разных курсах обучения. Поэтому «случайной» встречи произойти не могло, как надеялся Милкович, так как он не мог «случайно» оказаться не в своем учебном здании. И это была проблема. — То есть… Не понимаю, что я должен сделать? – Крыс, то есть Ронни, но Микки про себя называл его именно Крыс, почесывал затылок своими длинными когтями, глядя на листок бумаги. — Просто передай его Йену Галлагеру и скажи, что от меня. Ты это делаешь, я даю тебе двадцатку. — А кто этот Галлагер? — Неважно. — И зачем передавать записку неважно кому? — Блять, какая тебе разница-то?! — Он что-то сделал? — Пусть так. Ты передашь или нет? — А позабавиться можно? – поиграв бровями, спросил Крыс, но Микки лишь потупил взгляд. «Что он имеет в виду? Позабавиться… Пошутить? Над Йеном? Вот уж нет». — Просто отдай ему чертову бумажку и без лишних слов уходи. В голове картина была очень романтичной: Крыс передает записку, называет имя, Йен читает ее, не понимает, что происходит, и загорается интересом. Затем Галлагер, конечно, найдет его, и Микки завяжет общение, скажет, что это был тогда он тот парень, которому он помог в ту ночь. Именно с этими мыслями Микки зашел домой и сел за инструмент. Ему не терпелось перенести свои светлые эмоции на музыку. Это должна была получиться красивая мелодия… Сняв перчатки, Микки начал играть, заполняя дом звуками фортепиано. Ему нравилось играть, и он знал, что делает это очень хорошо. Конечно, он делал много вещей хорошо: рисовал, например, или писал стихи. Но ничто не получалось у него так изумительно, как музыка. Это было именно то занятие, на котором он зациклился еще очень давно… Еще одна особенность его положения. И именно играя, он чувствовал, что делает что-то прекрасное. Никогда прежде его мелодии не были такими, как эта. Он играл не пальцами, а душой. Руки просто были инструментом извлечения звука. Он закрыл глаза и растворился в мелодии, видя перед глазами зеленую радужку и слыша заразительный смех, отзывающийся нытьем в сердце. Но в один момент все замерло. В глазах потемнело, мелодия оборвалась, а над ухом дышало чудовище, которое специально желало уничтожить последнее счастье в жизни брюнета. Слезы полились из глаз, но он молчал, не издавал ни звука. Терри орал и раз за разом со всей силы закрывал и открывал крышку инструмента, превращая кисти сына в кровавое месиво. Он хотел, чтобы Микки кричал от боли. А он молчал, но внутри себя проклинал все на свете. — Заебал свою хуйню играть, башка разрывается, пиздюк ты мелкий! – ударив в последний раз по рукам Микки, Терри, наконец, отошел от него и направился на улицу, тяжело дыша. Микки без звука поднялся с табуретки и направился в свою комнату. Положив истекающие кровью руки на колени, он сел на кровати, чувствуя, как его джинсы пропитываются алой жидкостью. Так он просидел очень долго. А может, очень мало. Он не знал. Но к моменту, когда Игги зашел в его комнату, увидев кровь на фортепьяно внизу, за окном уже было темно. Блондинистый Милкович никогда не забудет тот день, когда увидел лицо младшего брата с высохшими слезами на глазах и переломанными кистями на коленях, потому что отныне это лицо стало его отражением в зеркале.