Черным по черному

ИГГИ Я плохо помню тот день, когда все изменилось в нашей жизни. В его жизни. Почему употребил слово «нашей»? С изменением Микки все мы стали другими. Я задержался буквально на полчаса у Стива – одноклассника, который барыжил дешевой дурью. Мы покурили, разговорились… В общем, время как-то пролетело незаметно, особенно когда пришла Лесли. Ух, ее бы вертеть и вертеть на хере до потери пульса, но она птичка высокого полета, поэтому мне приходится лишь облизываться и смотреть, как она лижется со Стивом. Ненавижу себя за стояк в моменты, когда она смеется и подается чуть вперед, демонстрируя всем свое декольте. Так под кайфом мы провели два? Три часа? Точно не помню, но, когда я возвращался домой с колом в штанах, на улице уже стемнело. Сначала я увидел кровь в зале, которая, казалось, была повсюду. На утро я узнаю, что ее было не так уж и много, но тогда я думал, что даже потолок был ею забрызган. Потом обратил внимание на отца, который обрабатывал ссадины на руках на кухне, и уже потом побежал вверх по лестнице, чтобы увидеть то, что осталось от моего младшего братишки. А осталось немного. Я сразу понял, что Микки больше нет. Тот человек, что сидел на краю кровати, не был им. Это мог быть кто угодно, но не он. Этот мир, реальный мир, от которого он был изолирован в интернате, день за днем убивал его. Сегодня состоялись неизбежные похороны. Микки не выходил из комнаты около недели. Точно не помню. Единственное, что сохранилось в памяти, это Мэнди, которая носила ему обеды день за днем, а потом относила нетронутую еду обратно на кухню. Колин, мерзкий ублюдок, говорил, что Микки уже давно нет, и в комнате лишь его труп. После этих слов Мэнди лупила его и плакала. А я еле сдерживался, чтобы не засмеяться, потому что в какой-то степени Микки теперь и есть живой труп. А когда дверь его спальни в один из дней отворилась, Колин сам ужаснулся, насколько точно пошутил. Внешне, кроме перебинтованных кистей, он ничем не отличался от себя прежнего. Хотя вру. Никогда прежде не было столько черного в его одежде: узкие черные джинсы, худи черного цвета, черная мантия, черный капюшон которой был накинут на голову, закрывая лицо, черные массивные ботинки с металлическими заклепками и два холодных и пустых голубых озера, выглядывающих из-под капюшона. Заговорит он с нами еще нескоро, даже с Мэнди. Но в тот день он вышел из комнаты, и это уже был первый шаг. — Почему вы звоните мне? Не верю, что я первый в списке быстрого набора! – руки были заняты учебниками Лесли, которые я пообещал сдать в библиотеку, поэтому телефон мне приходилось держать плечом. — Мистер Милкович, я не могу дозвониться до вашего отца и старшего брата, поэтому обращаюсь к вам. Микки не появлялся у меня уже больше трех недель. Я волнуюсь. — Я блять не его нянька, лады? Я очень занят, позвоните, когда мне будет не поебать. — Мистер Милкович, - меня каждый раз передергивает, когда меня кто-то так называет, потому что это обращение никогда не сулит ничего хорошего, — ваш брат болен, поймите, что его асоциальность – это огромная проблема, которая, если не работать, будет прогрессировать. «Ага, я заметил», - чуть было не ответил я, но вовремя заткнулся. — Так, короче я дам ему пизды и пригоню к вам, доктор Абрамс, идет? А сейчас мне действительно идти нужно, - я только хотел аккуратно перехватить телефон, как какой-то придурок толкнул меня в плечо, и мобильник полетел на землю. — Блять! Упавший телефон выбил из меня последние остатки самообладания, и учебники вслед за мобильником полетели на пол. Меня бесило все: собственная тупость, моя семья, в особенности гавнюк Микки, чьи проблемы легли на мои плечи, и доктор Абрамс, из-за звонка которой все пошло по пизде. «Какого хуя я стелюсь перед этой шмарой?» - вдруг задался вопросом я, уже собирая упавшие учебники. Ясное дело, что она видит мой щенячий взгляд, когда я смотрю на нее, и пользуется этим. И почему все бабы такие мрази? Но какая же она красивая… Я вспомнил ее улыбку, ее блестящие каштановые волосы и, чуть успокоившись, продолжил идти до библиотеки, проклиная все на свете. Наверное, я был полным кретином, раз считал, что она может на меня смотреть как-то иначе. Мне всегда не хватало чуть больше ума, фантазии, красоты и сообразительности. Папа с трех лет называет меня «самый безмозглый Милкович», в то время как остальные получили более щадящие прозвища. Колин – «самый толстокожий Милкович», Мэнди – «самый перспективный Милкович», правда, имелось в виду, что, раздвигая ноги перед всеми, она добьется чего-нибудь в жизни, так что вряд ли это можно назвать комплиментом, и Микки – «самый ненормальный Милкович», и это в лучшие времена, в основном Терри предпочитает говорить, что он не Милкович вовсе. Лесли – одна из самых популярных девушек в школе, а я… Ну, я Игги Милкович. Никто больно меня не замечает. Колин у нас звезда, местный дилер, и это круто, если ты выпускник, Мэнди – восходящая звезда в узких кругах, ей просто повезло родиться с вагиной, а я Игги – просто Игги. Я пропустил, кажется, младшего братишку. Сложно сказать, какую ступень в иерархии школы занимает Микки. Раньше был странным новеньким, теперь никто. И я бы предпочел быть хотя бы никем, чем Игги. Я стоял на пороге дома Лесли и боялся постучать. Никогда не был трусом, но она делает из меня тряпку. Собравшись с силами, я с третьей попытки все же постучал, и мне открыла дверь домработница, которая сообщила, что Лесли сейчас не одна, но, если что-то срочное, она попросит ее спуститься. Ясное дело, что с ней сейчас был Стив, и это почему-то так меня разозлило, что я выпалил, что вопрос жизни и смерти, испугав бедную пожилую женщину, которая пропустила меня в дом, а сама, спотыкаясь о собственные ноги, понеслась наверх. «И что я теперь скажу? Что я прервал их еблю, чтобы сказать, что сдал ее учебники в библиотеку? Кретин! Полный кретин!» Через минуты три спустилась обратно домработница и сказала, что Лесли спустится через пять минут. Я отметил, что на ее щеках был смущенный румянец, который натолкнул меня на мысль, что она ворвалась в комнату в самый разгар событий. И паника накрыла меня с новой силой. В тот день произошел еще один перелом. И в этот раз он касался меня напрямую. Та минута их спуска по лестнице заставила меня навсегда вычеркнуть имя Лесли из своей жизни. И, может, я должен был благодарить его за это, но тогда я был готов разбить его больную голову о перила той злополучной лестницы. Их раскрасневшиеся лица и потрепанная, наскоро накинутая одежда, говорили громче слов. Лесли улыбалась так ярко, что в любой другой ситуации я бы упал к ее ногам, а он шел чуть позади с тем самым выражением лица, которое он носил последние недели. И даже когда его голубые стеклянные глаза посмотрели на меня, ничего не изменилось. Ни грамма сожаления или вины. В тех глазах не было никаких эмоций. Лесли я ничего так и не сказал, даже не сообразив, что это мог бы быть наш последний разговор. Я просто вышел вслед за Микки и шел за ним по пятам, глядя на его босые ноги, так как кеды он нес в руках, даже не удосужившись их обуть. И тогда я не сдержался. Я бил его с такой силой, что думал, убью его. Наверное, тогда я хотел именно этого. Микки не отвечал и позволял мне лупить его со всех сил, пока я, наконец, не выдохнул, увидев его красно-сине-фиолетовое лицо. Полежав на земле около двух минут, Микки поднялся на ноги и вновь пошел, будто ничего и не произошло. — Хоть слово блять скажи! – заорал я, подскочив с места, чтобы не упустить его. — Хоть слово, неживой ты ублюдок! Ведешь себя, как мертвец, который ничего не чувствует! Какого хуя ты встаешь и спокойно идешь, после того как я чуть не убил тебя сейчас?! – я ждал ответа, но Микки даже не смотрел на меня. Хотя глаза были заплывшими от побоев. — Нахуя ты носишь это черное тряпье? Какого черта не разговариваешь ни с кем? И ради всего святого почему причиняешь боль, даже не понимая этого?! — Я не знаю, как мне жить, Игги. И не знаю, зачем, - Микки, наконец, впервые за столько дней изменился в лице. Он нахмурил брови и исказил губы в грустной улыбке. — Возможно, я мало понимаю в этом мире, я даже не смог понять, что эта шлюха была тебе дорога. Но я точно знаю, что этому миру такой как я не нужен. — Не бывает все так радужно и безоблачно, как вам там описывали в этом вашем хуяте-интернате! Понимаешь? Здесь выживают, а не улыбаются первому встречному в лицо! Мик, тебя имеет этот мир с самого рождения, я понимаю, но ты должен найти что-то прекрасное в нем. И ты найдешь, я знаю! Что бы ни говорил Терри, ты Милкович. И, возможно, самый нормальный из всех нас, просто мы этого не понимаем. Ты нормальный блять! Да, ты не можешь наслаждаться какими-то аспектами жизни, но ты блять нормальный! Слышишь меня? — Я не вписываюсь. Как я могу быть нормальным, когда даже не могу пожать человеку руку при встрече или понять шутку, не могу поддержать друга в трудные времена, потому что не понимаю, что ему больно! — Я научу тебя. Я научу тебя, как понимать интонации, научу притворяться обычным, научу всему, что только захочешь! Только не закрывайся от мира. — Я его ненавижу, - со всей злостью, что только может поместиться в человеке, произнес Микки, и тогда я взял его лицо в свои ладони, увидев страх в его глазах. — Я не смогу научить тебя его любить, но ты должен найти причину, которая заставит тебя это сделать. Это должен сделать ты сам. И отдайся этой причине со всей той страстью, с которой ты играешь на инструменте. И тогда ты поймешь, что этот ебанный мир можно любить. В тот день я не смог его заставить забыть все, через что он прошел, не смог убедить, что есть что-то, заслуживающее его открытого сердца, которое в один момент растоптали. Но я сумел заставить его попробовать дать миру второй шанс, и он послушал меня. Черное не снял, в лице тоже не изменился, но сердце, то доброе и чуткое сердце, которое в нашей семье есть только у него, вновь забилось, хоть и очень-очень тихо. Но когда-то я не надеялся и на это. Микки был чересчур умным для своих лет, поэтому я не мог исполнить свое обещание научить его. Я даже двух слов не мог сказать, чтобы он меня не поправил. Но я нашел выход. Амалия, одна из подружек Колина, согласилась помочь. Оказалось, что она была уже знакома с Микки. А узнав о просьбе, с легкостью согласилась. Трудно, конечно, пытаться научить человека, не понимающего интонаций и некоторых эмоций, их распознавать. Но у нее получалось. Пару раз я видел, как они смотрят комедийные шоу, и Амалия поясняет Микки каждую шутку, стараясь ему объяснить, почему люди над ней смеются. Эти занятия ему нравились, хотя он никогда в этом не признается. Только спустя много лет он скажет мне спасибо за попытку, но тогда он делал вид, что все это бесполезная ерунда. Наверное, так и есть, но попытаться все же стоило. На следующий день после нашего разговора все говорили о разрыве отношений Лесли и Стива. В особенности обсуждали причину. Тогда Микки получил в свой адрес много разных слухов. Среди них были и хорошие, и плохие. Но в основном все они сходились в том, что Микки суровый бабник, который трахает чужих баб, а затем удаляет их номер телефона. Я улыбался, когда это слышал, потому что знал, что Лесли – второй сексуальный опыт моего братишки. Слухи не прекращались еще долго, видоизменяясь со временем, оставляя только «суровый Милкович» или «бабник». В любом случае Микки не знал о них, потому что в школе не появлялся вплоть до Нового года. Его расстройство, к счастью, рассматривает вариант домашнего обучения. Ему… Нам нужно было это время, чтобы он пришел в себя. Я скучаю по тому времени, когда он был дома, а Терри в тюрьме за хранение наркотиков в который раз. Мы были очень близки тогда, и я чувствовал, что нужен ему. Наверное, именно это чувство поддерживает меня до сих пор. Но потом настало время, когда он вновь облачился в черное, как гребанный Джон Сноу, и вернулся в школу. Я старался не сильно следить за ним в коридорах, пытался не слушать то, что про него говорят, и со временем и правда перестал вмешиваться в его жизнь. К тому времени Мэнди вошла в свою прекрасному пору, и именно она сблизилась с Микки, как никто из нас прежде. Конечно, они не болтали по ночам в переписках, не смеялись над шутками, которые понимали бы только они. Но я видел, как они смотрели друг на друга. Так, будто они одно целое, будто, когда плохо одному – то же чувствует второй. И я знал, что она одна из причин, выбранных Микки, чтобы полюбить мир. Но была и еще причина, о которой я тогда не мог догадываться. Я знал, что она существует, но не имел понятия, в чем она заключается. А скорее, в ком. Я понял, что что-то изменилось, когда однажды, возвращаясь с гулянки, сквозь пьяную пелену услышал звуки фортепиано в доме. Впервые за долгое время. Мелодия была грустная, но я знал, что что-то особенное заставило Микки сесть вновь за инструмент. Я в ту ночь так и уснул в коридоре под эти звуки. А проснулся уже утром, когда Микки уходил в школу. Я тогда еще посмотрел ему в глаза и понял: кто-то, не я и даже не Мэнди, заставил полюбить его этот ебаный мир. Но если бы тогда я всмотрелся в его глаза и увидел то, что вижу сейчас, я бы остановил его, попытался исправить все. Но тогда я не видел своей ошибки. Он полюбил не мир. Микки полюбил человека, который стал для него весь этот чертов мир.