Дионис

      Огонь из камина грел озябшие ступни молодого человека, с ленивой небрежностью развалившегося в кресле.       Зима в этот раз выдалась чересчур суровая. Термометр гнулся к тридцати градусам, а герметичный костюм не был рассчитан на столь завышенную температуру, поэтому толку от него было немного. Приходилось спасаться подручными средствами, наспех кроить новые дополнительные пласты из дунита*, чтобы скафандр мог дольше удерживать накопленное тепло. К счастью, для людей этого минерала хватало с лихвой, и добыча не составляла почти никакого труда. Война всколыхнула землю до неузнаваемости и то, что по сути должно ютиться в нижних горных пластах, было выплюнуто наружу. Дунит смешался с глиной и был раскидан повсеместно. По крайней мере, в области городов.       Но какими бы беспощадными не казались морозы, дышать на улицах было куда легче. Только зимой люди не опасались вдыхать полной грудью — без респираторов — кислород, витающий в нижнем слое туманной атмосферы.       Молодой человек не сводил внимательного взгляда своих миндалевидных, тёмных очертаний глаз с играющего в топке пламени. Едкий дым от сигареты, которую он периодически подносил к своим припухлым губам, щипала глаза, отчего приходилось щуриться. Его свежее, округлое лицо, с ярко очерченными огненными отблесками скулами хранило терпеливую усталость старика, греющего кости своей ветхости нажитой мудростью, а единственная межбровная складочка говорила о его частой задумчивости.       За его спиной тихим умиротворением сгущался мрак. Огонь нетерпеливо облизывал светом только треть всей комнаты, украшенной новенькими портьерами насыщенного цвета красного вина, парочкой торшеров, окантованные мягкой бахромой, и дорогого, пусть и слегка потрёпанного, ковра, сотканного из настоящей пряжи, что в нынешние дни вообще считался большой редкостью, можно сказать, целым сокровищем!       — Тэхён-и, смотри, что мне клиент подарил! — приятный баритон мерно замер возле уха молодого человека, а тонкие, но крепкие руки со спины обвили его сильную шею. — Я покорил ещё одно бедное сердечко!       Игривые смешки путались в локонах на затылке Тэхёна, заставляя его неприятно передёрнуть плечами. Перед его глазами мелькала маленькая подвеска в виде разложенных игральных карт, крепившаяся к тонкому переплёту красных нитей, что изысканно обвивал чужое запястье. «Очередная жалкая безделушка человеческой наивной привязанности», — усмехнулся Тэхён.       — Сказать, какое место ты покорил на самом деле, Сокджин-и? — фыркнул Тэхён с нескрываемой издёвкой.       — Грубиян! — Сокджин показушно надул губы и слегка шлёпнул кончиками пальцев по чужой щеке.       Тэхёна даже тронуло его жеманство, от чего мягкая усмешка сама собой искривила его губы.       — Мог бы сказать что-нибудь поприятнее. — Сокджин с ловкостью кошки обогнул кресло, удобно разместившись на Тэхёниных коленях, представ перед ним во всей красе своего подтянутого, обнажённого тела.       — Оденься, раздражаешь, — выдержанно проговорил Тэхён, даже не удостоив своего тяжёлого взгляда на его наготу.       — Тебя смущает, что самый красивый, самый искусный и самый ласковый жрец любви клуба «Дионис» нежит тебя в своих объятиях? — заискивающе сощурив глаза, насмешливо спросил Сокджин.       Его тонкие руки вновь стиснули шею Тэхёна, который чувствовал непривычную для мужчин нежность его бледной, душистой кожи.       — Я же сказал — раздражаешь, — с той же непроницаемостью ответил Тэхён. — Твои закусанные губки на меня не подействуют. Судя по тому, как ты себя ведёшь, тебя берут сразу, долго не раздумывая, потому ты и ищешь ласки у меня. Не так ли, Красавчик Джинни?       Сокджин был оскорблён до глубины своих самых нежных чувств к этому человеку. Не теряя своей грации и оставшейся надутой гордости, он оставил его в покое, в кротком, понимающем молчании исчезнув в полумраке комнаты.       Тэхён сделал затяжку, глубже вбирая в себя горький сигаретный дым.        — Что бы сказал он, увидев тебя с сигаретой? — приглушённый голос донёсся откуда-то со стороны.       Сокджин оставил темноту позади, запахивая пояс однотонного лилового халатика из вискозы, некогда подаренный Тэхёном, который всего-то подумал:«Тебе понравилась бы эта вещь, — любишь же такое! — вот и купил...». Хоть времени с тех пор прошло немало, но Сокджина до сих пор согревало изнутри приятным шёпотом воспоминаний от Тэхёниных слов и выраженного смущения в спрятанных глазах. Эта вещь стала для него поистине одной из немногих дорогих его сердцу, и он позволял себе надевать её лишь по случаю редких встреч с самим Тэхёном.       Он выглядел удивительно безмятежно со склонённой головой, точно смущённый, пристыженный своим поведением. Движения его казались кроткими, сдержанными, а взгляд выражал неприкрытую участливость, словно это была тень сокджинового распутства, прямо противоположная его сути. Но для Тэхёна настоящий Сокджин предстал именно сейчас без напускной манерности, бесстыдства, одолеваемого приступами робости и испуга, и с отчаянной видимостью похотливых желаний.       Сокджин аккуратно присел на плоский подлокотник кресла.       — Что бы сказал? — неспешно растягивая слова, задумался Тэхён, вновь поднося сигарету к губам.        «Фу! Не подходи ко мне, пока не выветришься!» — лихорадочно забилось в его мозгу, но парень продолжал сохранять откровенное равнодушие.       — Какая разница, — буркнул он.       Сказанное вышло каким-то неосторожным, пренебрежительным в его голосе, и Тэхён успел пожалеть об этом, ведь его поддельное безразличие лишь обостряло проницательность Сокджина. Он наклонился к камину, чтобы бросить окурок догорать среди пепелища.       — Вот как, — уклончиво произнёс Сокджин, скрывая догадливые нотки в своём голосе.       Бахвальство хорошего друга не могло не забавлять, особенно, когда ему известны истинные Тэхёнины чувства, переполненные снедаемым одиночеством. Сокджин единственный в мире человек, однажды видевший его слёзы. Слёзы человека, чьё сердце заходилось в лихорадочной агонии предельного опустошения — тихие слёзы потери.       И сейчас Сокджин всей душой желал Тэхёну облегчить душу. Когда человек даёт волю чувствам, в частности, болезненным чувствам утраты, его можно хотя бы пожалеть, приобнять, приласкать, сказать для приличия «всё будет хорошо!». Но что делать с неприступной стеной обузданного, терпеливого примирения Сокджин не знал. Он терялся всякий раз, как пытался заглянуть в Тэхёнины чёрные глаза, наполненные невысказанными переживаниями. «Нельзя так! Нельзя с этим мириться!» — говорил себе Сокджин.       Каждый в клубе сочувствовал горю Тэхёна. Тэхён это знал. Знал и намеренно избегал взглядов, с плохо скрываемой жалостью в его адрес. Только Сокджина — давнего, доброго, лучшего друга — он позволял изредка расположить к себе для сантиментов. И то не переставал корить себя за это, потому что если Сокджин увлекался в своих дружеских утешениях, то становился до невообразимой меры дотошным. Не раз у Тэхёна пальцы сводило от сжатых кулаков и всё тело зудело желанием ему врезать, чтоб перестал ковырять и без того не заживающие раны. От одного только «ты же знаешь, что он не вернётся» хотелось сорваться и выпустить свою злость, отыгравшись на его миловидном личике.       Но, в то же время, с Сокджином было легко говорить. Вернее, болтал без дела и по делу только Сокджин, Тэхён располагал слушать, не важно, были ли это выговоры, советы или поучительные притчи от Красавчика Джинни, но было настолько непринуждённо вставлять своё веское, «грубое» замечание, что Тэхён в эти минуты чувствовал себя… свободным. Да, определённо, свободным во всех смыслах.       — Тебе стало бы куда легче, если бы ты был до конца со мной откровенным, — учтиво подметил Сокджин.       — Тебе самому стоило бы быть немножечко откровенней, не находишь? — уклонился от прямой жалостливой любезности Тэхён, затыкая его решимость. — Вместо того, чтобы сидеть тут со мной, словно мой духовник, мог бы уже в давние веки признаться ему в своих чувствах.       — Не тебе меня упрекать, целомудренный ты наш, — весело огрызнулся тот.       Со знанием Тэхёниных уловок повернуть разговор в другую, более благоприятную степь, он намеревался поддержать возникший в его глазах смешливый блеск.       — Сам-то хорош! До конца своих дней собираешься носить целибатские цепи?       — Это ты на меня их повесил, и не строй мне тут рожицы! А что до тебя... Не надоело ублажать других, вместо того, чтобы отдаться одному?       Весёлость Сокджина вмиг куда-то испарилась. Темнота словно бы надела на него хмурую маску.       — Он терпеть не может таких, как я, — с томимой грустью в опущенных глазах, произнёс он. — Он ведь ни разу этот бордель не назвал тем, чем это место является на самом деле. Он для него так и останется только клубом. Каждый раз, когда он смотрит на меня, я чувствую его презрение. Не усмехайся, я знаю, что говорю. Я люблю внимание, и здесь его получаю неприлично много, а с его стороны получаю лишь высокомерное снисхождение. Я читаю взгляды людей не хуже, чем твоё печальное молчание, Тэхён-и, и точно могу сказать, что такой, как я, ему не нужен.       По спине Тэхёна пробежался уловимый холодок неясных опасений, как будто бы Сокджин прикасался сейчас не к его загрубевшей ладони, а к самой неприкрытой душе. С ним частенько бывало такое в его компании. Складывалось ощущение, что Тэхён становился одной из тех бесхребетных душ, что он сам поглощал всякий раз из трупа очередного заказчика. Вот только Сокджин каким-то образом поглощал не его душу, а его тоску и заполнял своим присутствием его истязаемое одиночество.       Непривычно было чувствовать тепло другого человека в этом мире. Необычно и даже боязно. В Сокджине бескорыстного сочувствия для Тэхёна — через край. И ни от кого другого Тэхён принимать его не намерен, как от родного, по-настоящему близкого для него человека.       Тэхён невольно сжал его ладонь.       — Для него это всего лишь бизнес, как и для тебя — работа, — с уверенностью сказал он. — Так что прекрати заполнять свою милую головушку всякими глупостями и... иди работай.       Сокджин оживлённо расхохотался на такую нагловатую бесцеремонность. Тэхён поднялся с кресла, потянулся, ощутив приятное похрустывание точно окаменевших суставов и потянулся к внутреннему нагрудному карману своего костюма, доставая новую сигарету. Он скептично взглянул на это ничтожное подобие настоящей сигареты, которые он ещё успел застать до момента, пока табак не стали смешивать с чайными листьями, от чего стала обильно выделяться слюна и во рту оставалось неприятное послевкусие. Кризис наложил свой неприятный отпечаток и на последний след мужского самолюбия.       — А ты? — спросил Сокджин, смерив свою улыбчивость. — Плохой мальчик! Вроде бы давно уже вырос, но никак не перестанет совать в рот всякую гадость.       Тэхён припрятал сигарету за ухом и язвительно ухмыльнулся, подготавливая в уме очередное гнусное замечание в адрес друга.       — Мамочка, я бы вообще на твоём месте ротик с мылом мыл после твоей усердной работы. — И прежде чем Сокджин с недовольной гримасой своего уязвлённого достоинства собрался открыть рот, чтобы выплеснуть ответное злорадство, он непринуждённо добавил: — Я брошу курить тогда, когда снова с ним встречусь, ведь он терпеть не может сигаретный дым.       Гнев Сокджина смягчился тэхёниной пакостной иронией. «Понятно. Значит, никогда не бросишь», — мелькнуло в его мыслях, а губы отчего-то крепко сковало противной судорогой.       Тэхён наклонился к Сокджину и чуть приподнял его лицо за подбородок, позволяя огню осветить его черты. Желтовато-пламенный свет придавал его красоте какую-то невообразимую притягательность. Словно бы золотом отлитым, оно сияло чистой, детской непосредственностью, но взгляд... Взгляд неизменно глубокий, цепкий, проникновенный, за которым пряталась столетняя душа, испытываемая горечью переживаний, забот, изо дня в день понукаемая усталостью прожитых, бессмысленных лет.       — Твои губы не созданы для такого омерзительного занятия, — скорбно подметил Тэхён и, выразительно цокнув языком, отстранился. — Вместо того, чтобы просиживать со мной свои рабочие часы, мог бы заработать себе на браслет получше этой безделушки. Но раз уж ты здесь из-за меня, прими от меня подарок на день рождение.       Тэхён одним ловким движением закрепил на его свободном изящном запястье прохладный позолоченный браслет.       — Он женский! — всего-то и могло вырваться от Сокджининого изумления, когда на его руке красовалась живыми переливами настоящая, редкая драгоценность, которая по дороговизне превосходила даже ценность души.       — Что-то не нравится? — самодовольно фыркнул Тэхён, подмечая его ошарашенный вид.       — Н-нет, — смущённо пробормотал тот. — Откуда он у тебя?       — Да так. — Тэхён отвлечённо повёл плечами.       Он знал, что Сокджину и без его чистосердечного признания известно, что любой бесценный товар можно взять только у трупа. Сокджин прозорливо улыбнулся.       — Если ты таким образом хочешь извиниться за свою грубость, то знай, что моё день рождение был пару месяцев назад, — с ребячливой строгостью сказал он.       Его слегка вздёрнутый показной надменностью подбородок и надутые губы едва ли рассмешили Тэхёна.       — Какая разница, — с развязным цинизмом ответил тот. — Дни рождения были созданы, чтобы отсчитывать года до своей смерти. Нам не всё ли равно, в каком из дне своего бессмертия ставить галочки? Мы можем праздновать хоть сутки напролёт, чем, собственно, я сейчас и займусь, а то в горле аж вяжет от твоей сентиментальности.       Тэхён уже направился к выходу, как вдогонку ему были брошены шутливые, колкие подстёгивания Сокджина:       — Беги, беги, верный пёс! Не забудь хвостиком повилять, когда за ушком почешут за покладистость!       — И тебе желаю того же, Красавчик Джинни!       Удивительно чутко они почувствовали вымученные, горькие, блеклые полуулыбки друг друга.       Захлопнулась дверь. Огонь мерно задрожал в топке от всколыхнувшегося прохладного воздуха в комнате. Сокджин скользнул в кресло, поджал под себя ноги, чтобы согреться, сжал треугольный вырез халата в кулаке и натянул повыше, прикрыв обнажённую грудь. Одно его запястье стягивала тугая красная нить с размеренным металлическим звоном игральных карт, а второе мерцанием обжигала позолота. Примечание: *Дунит — горная, экологичная порода. Способен удерживать тепло, менее восприимчив к перепадам температуры. Используют в производстве различных аппаратов для химической промышленности. Широкo иcпoльзyeтcя пpи cтpoитeльcтвe бaнь и cayн для зaпoлнeния пeчeй и каменок.