Дионис

      Разгульное столпотворение охватывало первые два этажа клуба, и уединения было никак не сыскать в отрывистом людском гоготании, поэтому пришлось в буквальном смысле затаиться под землёй, чтобы обсудить новый заказ.       Они расположились в кабинете Намджуна на цокольном этаже «Диониса» — в сердце порочного мира и главной локации человеческого беззакония — первому пункту в правительственном списке особо опасных преступников, подлежащих немедленному уничтожению. Качественный кожаный диванчик, идеально вписывающийся в деловую, сухо-минималистичную обстановку кабинета, не переставал привлекать внимание Тэхёна с тех давних пор, как сам Тэхён появился в клубе (а это почти юбилейное двухсотое столетие). Он не покидал своего места, словно бы навеки врос в холодный камень здания, становясь опорной точкой любого принимаемого Намджуном решения. Этот диван верно служил ему десятилетиями, не теряя ни формы, ни цвета, ни должного престижа. В меру строгий, но, в то же время, изящный, со временем приобретённым шармом от лёгких потёртостей, он показывал статус Намджуна перед другими дельцами. Не то, чтобы Тэхёну полюбился элемент намджуниного интерьера (не так уж часто сюда захаживал ни он, ни кто-либо другой из персонала), но представить кабинет без него категорически невозможно, и было бы верхом кощунства избавиться от засевшего члена их клуба.       Собственно, Намджун ни разу об этом не мыслил и даже с протестующим видом ревнивого хозяина свято оберегал эту вещь, редко дозволяя даже подышать в её сторону. Но, кажется, сегодня день был исключительным, как серьёзные намерения Намджуна.       — Ну, к чему столько церемонностей? — спросил Чонгук, плюхаясь в мягкое, но не менее просиженное годами, кресло напротив дивана.       Вопрос прозвучал на удивление озабоченно, как показалось Тэхёну. Значит, не он один поддался сомнениям насчёт этого дела.       — Имей терпение, малыш, — мягко ответил Намджун, присаживаясь в точно такое же кресло. — Скоро подойдёт Юнги и всё объяснит.       С необычным дружелюбием он предложил остальным присесть на диван. Весть о возвращении Юнги тронула неожиданностью и Чимина с Чонгуком, и новое, пока ещё неизвестное своим содержанием дело, которое он им предлагал, не могло не настораживать. Поэтому все трое, за исключением Намджуна, пребывали в некотором тревожном напряжении. Намджун, несомненно, располагал некоторой информацией, потому-то он единственный не мучился в догадках и сохранял невозмутимое молчание, видимо, желая, чтобы его детки получили заказ от первого лица.       Приглушённый желтоватый свет подсветки наводил ещё более унылые размышления, но вскоре над головами послышались спешные шаги по винтовой лестнице и через минуту в кабинете стоял Юнги. Он бегло оглядел присутствующих и с утвердительным кивком остановился на Намджуне. Не задумываясь, Юнги уселся между Чимином и Тэхёном на диван, сложил в замочек руки на колене в свойственной ему манере и приступил непосредственно к делу. Не по его натуре размусоливать подготовительные речи, когда на кону неплохая нажива вырисовывается.       — Вам поступил заказ на убийство одного из членов конгломерата Человек с Волей.       Все замерли в натянутом молчании. Нервы каждого того гляди готовы были резонировать от нарастающего напряжения. Округлое лицо Юнги, суженное к аккуратному сглаженному подбородку, было непроницаемо холодным, а кошачьи глазки, с чуть вздёрнутыми к вискам уголками, обостряли волнующее чувство небезопасности.       Честно говоря, Тэхёну этот тип никогда не нравился. О нём вообще мало, что известно. О его прошлом подавно никому не известно. Даже если бы кого-то увлёк страстный интерес к судьбе Юнги, то вряд ли ему удалось бы что-нибудь раскопать. Если Юнги хотел схорониться или исчезнуть на время, то выражение «как в воду канул» подходит, как никогда, кстати, и даже слухов, пусть самых гнусавых, вряд ли доведётся услышать. Немногая откровенность со стороны Юнги была доступна на сегодняшний день. Скользкий, с хитрым умом и расчётливой смекалкой спекулянт, разжившийся на утерянных и постепенно возрождающихся вновь достижениях нанотехнологий, в частности, специализирующийся на добыче наноматериалов для их разработки; состоит на хорошем (благостном) счету как у высших, так и подпольных организаций. «Дионис» с ним связывает лишь деловое партнёрство, но сказать, что он и хозяин данного заведения придерживаются тех же условностей, однозначно нельзя. Сомнительное прошлое крепко связывает их приветственные рукопожатия — никто в этом нисколько не сомневается.       И вот сейчас его тягуче спокойным голосом делался заказ на убийство второго доверенного лица государства.       — Ты, кажется, забыл, но мы не какие-нибудь там киллеры, — с суровой важностью сказал Чонгук, заламывая руки за головой. — Мы забираем жизни только тех, кто согласен добровольно её отдать.       — Если бы не искусственный выводок нового поколения из пробирки, вряд ли у вас были бы новые клиенты за последние несколько столетий, — тонко подметил Юнги. — И всё-таки процент смертности остаётся выше восполняемых попыток на омоложение расы.       — Мы своего рода санитары этой загибающейся планетки, и не наши проблемы, если новый выводок не поспевает за нашей зачисткой, — равнодушно пожал плечами Чонгук.       — С чего бы конгломерату зазывать нас в гости, да ещё посылать приглашение с тобой? — вмешался Чимин, напоминая о важности их собрания, со звериной опасливостью щуря глаза. — Не нравится мне этот праздник. Особенно, мне не нравится то, что вестником оказался именно ты, Юнги.       — Я понимаю вашу осторожность и недоверие ко мне, но вы сразу же выпустили когти и набросились на меня, что я и договорить-то не успел, — с мало скрываемым недовольством сказал тот. — Ваш заказчик — и мой хороший знакомый — знает о реальной деятельности «Диониса» едва ли не с момента его основания, но, как вы, наверное, догадались, он не разглашает своих сведений, иначе вашу «санитарную» лавочку давно бы прикрыли.       — То есть он покрывал нас? — конкретизировал Чонгук.       Юнги мягко усмехнулся.       — Скорее, закрывал на ваше беззаконие глаза.       — Почему?       — Потому что знал, что рано или поздно вы ему пригодитесь.       — Ясненько, — добродушно улыбнулся Чимин, — политические игры, значит, и ты нас, конечно же, в них не посвятишь.       — Думаешь, посмотрел на меня косым взглядом, милашка, и я тебе всё выложу? — надменно фыркнул Юнги. — Впрочем, даже если я хотел бы впихнуть лишнюю информацию в ваши ограниченные головушки, я бы не смог этого сделать. Я знаю ровно столько, сколько выложил вам, так что — увы! — главные роли уже заняты, вам остаётся лишь подыгрывать!       Множество было брошено едких колкостей и замечаний в адрес друг друга, невысказанных, накопившихся за долгое время разлуки с Юнги, и дискуссия по поводу их чересчур непростой, волнующей неясностью, круто завёрнутой вокруг политической глотки, миссии совсем бы заглохла в лае натравленных сомнениями псов. Пока Тэхён, впервые за время своего нахождения здесь, не сказал железное:       — Мы отказываемся.       Бессмысленное кудахтанье тут же прекратилось. Чонгук хотел что-то возразить, но Намджун жестом прервал его.       — Мы уже проходили через это, — мрачно продолжил Тэхён, — повелись на их развод, как дети. Вам ещё захотелось? (В частности, остро взглянул на Чонгука) Не хватило одной смерти, решили все головы положить на их стол! Мы отказываемся! Да оберегаемей святыни, чем эти чёртовы башни, в жизни не найти! Мы в дверной звонок позвонить не успеем, как на нас налетят дроиды-эмпаты и со всех сторон окружат железные марионетки! И станем мы либо их лунатиками, либо подопытными крысами, в чём сейчас у них огромный дефицит, ведь первого поколения людей по пальцам пересчитать можно! И этот урод из ЧСВ столько лет молчал о деятельности «Диониса» — зачем? — чтобы умереть от наших рук в удобный для него час? Бред! Если бы у них была хотя бы одна зацепка на нас, они бы тут же налетели, как свора диких собак на кусок мяса! И ты, Юнги, дал им прекрасную возможность покончить с нами! А если действительно в правительстве нашёлся тот, кто вознамерился предать клятву Кодексу Жизни ради некой страшной тайны, которую он должен унести с собой, не будет ли к лучшему её обнародовать? Думайте, наш рухнувший мир может упасть в пропасть пошире? Сомневаюсь!        Последние слова Тэхён чуть ли не выплюнул, но воздержался из уважения к Намджуну.        Намджун задумчиво приложил сложенные ладони к губам. Он сосредоточенно прикрыл глаза и заговорил, монотонно растягивая слова:       — Слыхал, Юнги-я, какие речи горазд толкать мой мальчик. Я же говорил, что он будет, как баран, упираться до последнего. Вечно ходил себе с перекошенным от презрения лицом, откровенно наплевав на жизнь, а тут вдруг вспомнил о её ценности. Потревожил усопшего, смог пристыдить его смертью товарищей по оружию. Да тебе же дела нет до их жизней. Чего зазря распаляешься? Просто признай, что хвост поджал от мысли снова вернуться в башню. А ведь твоё до головешек прожжённое безразличие радовало меня больше остальных, наверно, потому, что оно было приправлено чувством сильной привязанности, с которым ты до сих пор не в состоянии покончить. Ты всё такой же сопливый мальчишка, которого я приютил в своём доме. Да ты, как видно, понятия не имеешь, какой мощью могут обладать государственные интриги и каких размеров может оказаться пропасть под народом, если у верхушки жопы чешутся от паразитов. Рыба гниёт с головы, малыш, а наша работа — избавить её от недуга.       Тэхён в изумлении метнул на Намджуна ошарашенный, полный противоречивых эмоций взгляд. В нём схлестнулись гнев, ненависть, отчаяние человека, теряющего последнюю опору под ногами и скатывающийся в труху перемолотой уверенности. Безмятежность, с которой Намджун отчитывал его, исполосовала тэхёнины внутренности острыми лезвиями хладнокровия, а слова так и хлестали бичом по лицу. Тэхён сжал самообладание между зубами и ногтями впился в ладонь, не заметив, как кулаки сами собой сжались до судорожной боли.       Как Намджун может говорить такое? Как смеет он так пренебрежительно упоминать его смерть? Как он посмел уличить Тэхёна в памяти забытом страхе перед башнями? Но сколько бы сетовать про себя не приходилось, Тэхён признавал, что он может унижать его бахвальство, смеет насмехаться над его чувствами с высокомерной брезгливостью, потому что он Ким Намджун — владелец влиятельного клуба «Дионис» в восточной части одного из четырёх крупнейших городов государства Коггити, хозяин не одной живой души, его отражение, его вспоротая, глумливая, истязающая правда.       Поглощённый мятежностью бушевавших чувств, он не заметил, как Намджун оказался рядом с ним, и не ощутил тяжело опущенную ладонь на своём плече.       — Поднимайся, — настойчиво произнёс он.       Тэхён покорно поднялся с места и вышел из кабинета следом за ним, провожаемый чутким взглядом Чимина.       Они минули холл «Диониса», полный неразборчивых пьяных дрязг. Тэхёну дико захотелось выкурить припрятанную за ухом сигарету, но руки как назло не слушались от обуявшей затаившейся злобы, он не смог нормально прикурить, в чём ему помог Намджун, услужливо протянув вспыхнувший огонёк зажигалки. Нехотя Тэхён принял этот мирный жест и решил поскорее выкурить досадное, скребущееся чувство из груди, жадно вбирая в себя едкий дым. На подсознательном уровне он догадывался, куда вёл его Намджун, и эта затея казалась ему более ненавистной и нежеланной, нежели заказ от правительства.       Они поднимались по просторной лестнице с двумя разветвлениями на верхнем этаже. По левую руку — рабочая зона борделя, по правую — вход разрешался исключительно персоналу клуба: гримёрки для проституток, комнаты отдыха между обслуживанием клиентов и в самой дальней части — «ох! детские спальни моих малышей!».       Их со всех сторон окружал разврат, и Тэхён не переставал неумышленно морщиться, о чём тактично, забавы ради, намекнул ему Намджун. Тэхён как-то неласково огрызнулся на него, но стих, завидев на лестничной площадке Сокджина, стоящего в одной только накинутой длинной вуали, скрывающей наиболее интимные участки его тела, с нелепой пьяной тушей на своей шее. На его-то изнеженной, мягкой шее! Тэхён недовольно сжал губы, да так, что помял фильтр сигареты.       Сокджин сразу уловил неладный настрой на их лицах. Он непременно подбежал бы к Тэхёну, схватил за локоть и ни за что не отпустил, не услышав удовлетворительных объяснений. Вот только на нём висела непосильной ношей «работа» и беглый, отчуждённый взгляд Намджуна пригвоздил его к месту и претил сделать хотя бы шаг навстречу.       Перед тем, как разойтись с Джинни и удалиться за Намджуном в противоположное крыло здания, Тэхён спешно сунул ему в руку недокуренную сигарету и ободряюще подмигнул его беспокойной растерянности. Сокджин, как малое дитя, смотрел с нескрываемым испугом в след неизвестности, едва не роняя сигарету на пол, ведь Тэхён не появлялся в той части клуба без малого 70 лет.       Непросто далось Тэхёну вновь оказаться за закрытыми дверями некогда вполне себе сносной жизни. Всё-таки Намджун преувеличил, резко обозначив тэхёнину бесчувственность. Хотя он верно подметил. Тэхён до сих пор не в силах был порвать со своей привязанностью. Глубокой, в действительности, как тишина комнаты, в которой он и шага дальше порога не сделает, чтобы не создавать лишних душевных колебаний. Он никогда не перестанет цинично высмеивать людские сантименты и романтизацию пронизанных памятью счастливых минут своей тленной жизни к неодушевлённым объектам, местам, точкам соприкосновения нахлынувшего чувства эйфории или пустым побрякушкам в виде браслетов с подвесками. Он не перестанет высмеивать свою горечь, своё противоречие, потому что сам человек — признаёт и боится этой слабости, — и пороки несёт те же. Человеку нужно быть к чему-то или кому-то привязанным. К браслету с подвеской или к комнате, потому что в них, в самых светлых, тёплых, нежных эмоциях, хранится кусочек их самого пламенного, любовного рассвета над сломанным миром. Человек нуждается в отдаче и восполнении своего внимания другому человеку, требует обоюдного восхищения. На этих равных, пропорциональных взаимоотношениях строится вся его жизнь.       Но как отстроиться заново, когда фундамент жизни дал трещину? Самые нежные на свете чувства начали попросту гнить внутри, разъедая улыбку, стирая лёгкий влюблённый румянец на щеках, потому что некому больше отдавать, нечем восполнять и восхищаться.       Тэхён сдержал подступающий спёртый комок в горле и оперся спиной о прохладную металлическую дверь. В комнате всё как прежде, всё на своих местах. Две односпальные кровати с исправно накрытыми покрывалами друг напротив друга по обеим сторонами. Тэхён подумал, с какой педантичностью Хосок подходил к порядку и всегда закатывал глаза, делал тяжёлый, замученный вздох, потому что Тэхён бросал своё обыкновенное: «Потом заправлю!» и предоставлял сделать это Хосоку. Ещё... ещё он подумал о том, как мутные отблески розоватых от красной пыли лучей изредка дозволяли себе проникнуть в их комнату, прокрадываясь по хосокиной кровати. Тэхён никогда не видел настоящего, горящего солнца на бесцветном небе, но он уверен, что оно такое же яркое и радующее, как хосокина улыбка и ласковое, греющее, как его взгляд. Где-то в полумраке подсветки слева от двери находилась душевая, в углу, поодаль от Тэхёна, стоял рабочий стол с его редкими книгами или даже обрывки книг, собранные Тэхёном и туго перевязанные шнуром, а между ними затесалась хосокина шкатулка с обрезанными кусками одежды своих заказчиков. Тэхён всегда неодобрительно смотрел на то, как он возился с этой глупостью. «Выкинь, — резко сказал как-то Тэхён, когда Хосок вновь принялся раскладывать кусочки по цветам. — Зачем они тебе? — Нужно, чтобы кто-то помнил о человеке, — тепло ответил тогда Хосок. — Каждый из нас пришёл в этот мир без известной на то причины. Даже если человек не сделал ничего великого, он всё равно хорошо потрудился просто потому, что приложил усилия задержаться в этом мире. Поэтому наградой ему должна быть память. Не очень-то достойная плата за страдания, зато утешительная», — и улыбнулся так лучисто-лучисто, привычно очаровывая своими ямочками на щеках с обеих сторон.       — Полно, малыш, не дуйся на меня, — намеренно принял на свой счёт Намджун угрюмое, подавленное молчание Тэхёна. — Я ведь правду говорил, а она всегда в самое сердце бьёт.       Он вальяжно растянулся на кровати (на его кровати) и закурил. Воздух в помещении оказался сырым и холодным. Да, холодно было. Эта часть здания была относительно модернизированного типа планировки, без встроенных каминов, и отапливалась котлом, работающим на солярке. Но так как морозы были непривычно сильные, и топлива не хватало на обогрев всего правого крыла здания, Намджун приказал перекрыть отопление в пустующих комнатах. Оттого-то у Тэхёна сейчас сводило челюсть от холода и его потихоньку стал одолевать нескрываемый озноб.       — Скажи, малыш, а то я всё никак понять не могу, — ровной беззаботностью начал Намджун, пуская изо рта облако дыма. — О чём ты жалеешь больше: о том, что он умер, так и не узнав о твоих чувствах, или о том, что твоя красивая утопия канула в небытие вместе с ним? А может быть, всё сразу?       Тэхён смолчал, как будто бы не с ним говорили.       — Ну, молчи, молчи, — вздохнул Намджун. — Но я слышу крик твоей скорби, и он настолько тоскливый, что самому выть хочется.       В его голосе взыграли совсем иные нотки, не похожие на те, что врезались в тэхёнин слух в том кабинете, подобно ядовитым иглам. Он помолчал с минуту и продолжил спокойно, понимающе, с необходимой толикой небрежности, чтобы не задеть чувствительные жилки:       — Тебе было удобно прятаться за его улыбками. Но знал ли ты, что он улыбался за всех нас? — Тяжёлый, задымлённый выдох. — Да, все мы пользовались его улыбчивостью, потому что удобно, потому что... потому что куда легче знать, что есть кто-то духом сильнее тебя и ему не в тягость улыбнуться жизни. А ведь ему даже нравилось это... нравилось жить, согласись? Когда ты в последний раз улыбался просто потому, что тебе этого хотелось? Просто так, от сердца. Никто из нас так не умеет, кроме него. Нам больше по душе огрызаться друг на друга, ругаться и нахально подтрунивать друг над другом. Так мы спускаем обиды на весь этот свет. А Хосок... Хосок не такой был. Другой. Далёкий для нас, не земной какой-то. Такая светлая, незапятнанная надежда, посланная откуда-то извне алых пятен на небе, что казалось, будто бы мир не весь такой красный и душный, что есть в нём… свет, о котором ты нам рассказывал из своих книг. Я никогда не позволял себе насмешек над ним, ни разу не пытался как-то оскорбить или подстегнуть, ну, как с вами. Мне вас спасать каждый день приходиться, лишь бы вы в своей тоске не тонули. А раззадоришь — считай, энергией подзарядились, и даже нехотя оскалитесь! — Выдержал паузу. — Мне нравилась его уверенность, и я... Да, чёрт возьми, да! Я завидовал ему! Он так беззаботно всему улыбался, и, даже будучи Жнецом, он работал не как вы. Он по-настоящему сочувствовал людям. А ведь это непозволительно в нашем деле. И ты хорош! Такой собственник, даже злость берёт. — Оба, не сговариваясь, сжали кулаки: Намджун от обиды, Тэхён непроизвольно сдержал своё сожаление. — Ты такой эгоист, Тэхён-и. Ни разу не появился в этой комнате с тех пор, и мне пришлось поддерживать здесь чистоту. Посмотри, видишь хоть одну пылинку? Ты всегда, как надутый ребёнок, только забираешь и ничего не отдаёшь. Так нельзя. Мир всегда что-то требует взамен своей услуге. Ты хотел присвоить его себе, а в итоге...       — Чего ты добиваешься? Моего раскаяния? — совершенно честно не понимал Тэхён.       Очнувшаяся от забвения совесть, что спала в нём где-то глубоко между жалостью и опустошением, дала о себе знать, дрожью всколыхнув тело. Впрочем, его всего лишь мог пощекотать холодок, но приятней мысли, чем то, что он не такой уж конченный мерзавец, для него в этот момент не было.       Намджун исказил губы в мягкой, терпеливой улыбке. Он сел на кровати, сделав последнюю затяжку, и затушил сигарету грубой подошвой сапога о пол.       — Раскаиваются те, кто чувствует вину, — сказал он. — Тебя она не обременяет. По крайне мере, в той степени, в какой она должна быть для полного покаяния. Взять хотя бы Сокджина. Он ведь только из-за тебя держится здесь, причём не в лучшем, на мой взгляд, положении. Что бы с ним было, если бы не ты? С такой виной люди не мирятся и не сбегают в завтрашний день, чтобы «подумать об этом потом». Да, да, я всё о тебе знаю. Но появилась возможность искупить свой грешок, малыш.       Тэхён бросил на него внимательный взгляд.       — Я знал, что тебе станет интересно, — не удержался от смешка Намджун, подмечая, как нетерпеливо дрогнули его губы, — Юнги сообщил ещё кое-что, помимо нового дельца. Хосок жив. Он в башне, и судя по состоянию...       — Заткнись, — стальным голосом процедил Тэхён.       Намджун с искренним недоумением посмотрел на него.       — Как ты можешь вот так легко говорить мне о том, что он жив? — тэхёнин голос задрожал, но не от душевной боли некогда потерянного, нужного, важного человека, а, скорее, от того, что страх неправды перерос в злобу. — Эта гнида, этот поганый суицидник-чсвэшник, был приманкой! Он подорвал отопительный котёл в доме! Нас всех накрыло! А Хосок!.. Хосок ближе всех к ублюдку оказался! Я видел, своими глазами видел, как эта сука удерживала его! Если бы не Сокджин, то я!.. Да как ты можешь говорить мне, что он жив?!       Его голос срывался на молебный хрип, а глаза так сильно кололи проступающие слёзы. Тэхён сильно мотнул головой, обругав себя за то, что не сдержался.       — Как есть, так и говорю, — пожал плечами Намджун. — Теперь затолкай свои гневные возмущения в свою девственную задницу — раздражаешь! — и послушай, что мне известно.       Тэхён продолжал кипеть иступлённой яростью и трястись от сдерживаемых эмоций, как земля в преддверии буйства вулкана, но всё же, стиснув зубы, замолчал, присмирел.       — Я сам не знаю, насколько можно быть уверенным в этой информации, — признался Намджун, приложив замочек рук к губам, выражая тем самым своё истинное сочувствие. — Мне самому хочется верить, что Хосок выжил. Вот только, — цокнул языком, — тот ли это Хосок? Его могли «перекроить» и завербовать. Впрочем, почти семьдесят лет минуло, не складывается... Чтобы они и не воспользовались такой уникальной возможностью от нас избавиться со сведений, которые мог предоставить им Хосок? Странно это. Хотя если он сильно пострадал при пожаре, тем более, если был на грани смерти, то вполне логично, что им понадобиться время на его восстановление. Непросто регенерировать повреждённые клетки, особенно, если были затронуты нейронные цепи мозга. Думаю, он проходил биосборку в биокапсуле.       — Почему ты говоришь об этом мне? — с глупой улыбкой истерического исступления поинтересовался Тэхён.       — Хочешь ты этого или нет, ты отправишься на это задание вместе с Чимином и Чонгуком. — Приказным тоном Намджун поставил точку тэхёниным протестам. — Заказ вы выполнить обязаны, этот пункт — неотъемлемая часть твоего контракта: беспрекословно выполнять заказ в соответствии с требованиями заказчика, независимо от обстоятельств, места и времени суток. К тому же, ты и Сокджин — перевёртыши, и обладайте редкой возможностью менять внешность. Так как Сокджин в отставке, выбирать не приходится. Без твоей помощи мальчикам не справиться. И желательно бы тебе присмотреть за нашими голубками, не доверяю я им в последнее время. Заворкуются так, что и о деле забудут, а дело нешуточное, и уж тогда я точно детишек в своих рядах не досчитаюсь! Хотя за тобой тоже глаз да глаз нужен. — Недолго помолчал в раздумьях и продолжил: — Затяни яйца потуже, выбрось всякую чушь из головы, и чтоб я больше не слышал от тебя той ереси, что ты говорил у меня в кабинете.       Намджун потёр усталое лицо руками, встал и подошёл к Тэхёну, положив руку на его плечо и заботливо пожимая его.       — Скольких ты уже убил, малыш? А скольким ещё предстоит наступить на горло? — заискивающе говорил он. — Не стоит забивать голову — ни свою, ни чужую — всякой чепухой , будто бы ты бережлив к каждому живому вдоху. Это бесчестно по отношению к самому себе, ведь только на себя мы можем положиться. Гораздо легче признать, что ты конченный подонок, заботящийся лишь о своём комфортном существовании. А нравственность... Пф! Никому она не нужна в наши дни! Она была придумана, чтобы из животного сделать человека, ограничивая своими правилами. Но какое нам дело до правил, когда нас заботят мысли о выживании? Я думал, ты уже давно проникся романтикой нашего клуба! Но твои сегодняшние слова меня поразили, честное слово! Думаешь, я прихожу сюда для почтения его памяти? Ха! Я прихожу сюда, потому что мне от этого спокойней, мне так удобно думать, что будто бы я скрыт от всего мира за его ясной улыбкой, так же, как и ты, верно? Ты же до сих пор продолжаешь строить иллюзии? Но сколько бы мы не пытались, малыш, нам ни за что не понять его вкуса жизни, с каким он сластил наши своей улыбкой.       Тэхён, как сомнамбула, заторможенный шёпотом долетающих намджуниных слов сквозь очарованную дымку вновь зазвучавших в нём эмоций, посторонился и дал Намджуну приоткрыть дверь.       — Ах да, Тэхён-и! — воскликнул Намджун, выразительно ударив себя по лбу, точно опомнившись. — Ты спрашивал, для чего я говорю тебе всё это, да ещё настолько противным и непристойно пренебрежительным тоном? Так вот я скажу. Я хочу, чтобы ты не терял головы, если встретишь его в башне. И ещё кое-что. В башнях нет ничего страшного. Они совсем безобидны. Опасное жало таится в задницах людей, которые идут на поводу собственного величия. Но с ними ты всегда кончал без промедлений. Поэтому выше нос, малыш, (игриво прищёлкнул пальцем по его носу)! Приведи себя в порядок! Не подобает блудному сыну чсвэшника в помятом виде появляться в конгломерате — святая святых гордости жизни!       Намджун раскатисто засмеялся и вышел из комнаты.