Дионис

      Тэхён вмиг стал самим собой и привлёк его к себе так стремительно, прижав к своей груди так крепко и пылко, что Хосок на мгновение не ощутил под ногами пола. Он уткнулся носом в его хилое плечо, невозможно сильно до судорожного напряжения в мышцах обнимая его хрупкое тело, в страшных томлениях безудержной радости зажмуривая глаза, а Хосок нежно приник своей щекой к его щеке и понял, что всё время надеялся — хотя и не отдавал себе в этом отчёта, — что это вновь произойдёт, и обнял его шею — ласково и спокойно, но с таким же неотделимым тягостным чувством многолетней разлуки. В груди у Тэхёна что-то росло, росло и ему скоро стало больно от счастья — больно, как бывает от непролившихся горячих радостных слёз, — и он улыбнулся так широко, как только мог, от всего сердца, до слёз, наслаждаясь минутами тихого, безмолвного счастья. И по мере того, как бежали секунды, Хосок зарывался руками в его волосы на затылке, отдаваясь всё больше навстречу горячим, тоскующим, жадным объятиям того, чья радость обретённого счастья меркла под всепоглощающим страхом расставания с ним.       Тэхён непрерывно дрожащим голосом повторял его имя так, как читают молитву: тихо, возвышенно, с неоспоримой верой в свои слова. Хосок слегка отстранился и обратил свой взгляд, исполненный привычной безмятежности, на его отрешённое лицо. Он прижал свою ладонь к его влажной щеке, не пытаясь унять слёз, которые несли ему успокоение.       — Если ты сейчас же не прекратишь повторять моё имя, клянусь, я закричу, — мягко произнёс он и нежно улыбнулся.       Лицо у него было болезненно тусклым, худым и усталым, но выражение глаз осталось прежним как во времена их беспечной, живой молодости в «Дионисе». Тэхён снова почувствовал себя тем беспутным мальчишкой, которого Хосок встретил с таким же взглядом и непристойно счастливой улыбкой. Ни вечность, ни распутство их мира, ни его собственная смерть не разрушили мягкой светлости его взгляда. Это были глаза счастливого человека, над чьей головой могут проноситься бури, не затрагивая спокойствия души.       С замиранием некоего испуга, у Тэхёна последовал трепетный, удовлетворённый вздох. Ласковое касание лбами наполнило их души единством. Хосокины глаза, ясные и сияющие, смотрели в его глаза. Он улыбался ему легко, хотя между ними разразилась настоящая пропасть невысказанного. Он улыбался как прежде, — а Тэхёну так мила была его улыбка, — улыбался неприемлемо ярко, словно ничто никогда не омрачало их счастья. Они повергли целый мир в бесконечное забвение их всё сметающей жаждой подарить друг другу пару безмятежных минут в крепких, тоскующих объятиях, обретая какую-то неимоверную лёгкость дыхания, не смотря на рвущуюся от переполняющей радости грудь. Они находили друг в друге силу умиротворения, с которой не смел потягаться весь взбаламученный беспорядок коридоров, растаявший где-то в нескончаемых приливах теплоты их чувств и смутного понимания настоящего.       — Я должен тебе кое-что сказать, дружок, — нехотя произнёс Хосок, отчего его голос был тихим и его улыбка сникла, позволив мрачности завладеть его мыслями.       Никто, думал Тэхён, никто на свете не мог произнести это дурацкое слово так ласково, как Хосок. Он заметил, как бесстрастен и насторожен стал его взгляд.       — Председатель Ким... — снова начал Хосок с какой-то подчёркнутой официальности, но прервался, осознав свою излишнюю учтивость к этой персоне, совершенно ничего не значащую для Тэхёна. Смягчая голос кроткой скорбью, он продолжил: — Твой отец был убит.       Тэхён едко усмехнулся его искреннему сожалению, ведь Хосок наверняка понятия не имел, что это была второстепенная причина его пребывания в башнях.       — Значит, Чимин и Чонгук выполнили задание, — с грубым безразличием сказал он.       — Нет, Тэхён, — решительно отрезал Хосок, сурово насупившись. Его лицо выражало напряжённую обеспокоенность и опасливую тревогу. — Они к этому не причастны. Видишь ли, взрыв...       Его перебило распоряжение старшего охранника, что раскатисто гремело где-то в просторах коридора, устрашающее их осторожность и разящее их сознание подстерегающим испугом.       — Всем группам срочно спуститься на третий ярус!       Тэхён раздражённо чертыхнулся. Даже сейчас им, выродкам ЧСВ, хватает наглости испортить его благодушные минуты наедине с его вновь обретённым прекрасным счастьем! Придётся отложить весь свой блаженный, чувственный настрой на потом и воспользоваться жёсткой осмотрительностью и проворством загнанного в угол зверя. У них ещё будет время, — бесконечное множество времени! — чтобы насладиться обществом друг друга, чтобы говорить, непристойно шутить и так же непристойно громко смеяться, чтобы вдоволь пить намджунино пойло и наедаться, чтобы ловить на себе кроткие, нежные взгляды друг друга и ненавязчиво, как бы между прочим, касаться руками, играясь пальцами, чтобы в сердце беречь чувственное признание, скрывая его целомудренным беззвучием, чтобы жить и... Да, у них непременно найдётся для этого ещё одна вечность — более бесценная, чем жизнь, более чувственная, чем тоскующие объятия, более участливая, чем время — и не одна сердечная улыбка с тихой недосказанностью, но чуть позже. А пока...       — Нужно убираться отсюда, — с этими словами Тэхён крепко сжал его руку и, прочитав в его глазах решительное одобрение, ринулся вниз по лестнице.       Но не успели они преодолеть третий пролёт, как Хосок невольно одёрнул его назад, припадая к перилам, хватаясь за голову и зажмуривая глаза, словно он пытался прийти в себя. Тэхён, не задумываясь, в один прыжок оказался возле него, чтобы поддержать за тонкую, болезненно хрупкую талию. У него сердце подпрыгнуло в испуге от мысли, что с Хосоком может быть не всё в порядке.       — Что с тобой? — взволнованным голосом пробормотал он.       Хосок сразу уткнулся в его плечо и с трудом ухватился за крепкие руки, не в силах справиться с головокружением. С ним чёрты сыграли злую шутку, меняя пол и потолок местами и лишая всякой возможности обрести контроль над собственным телом, чтобы сохранить равновесие. Когда он поднял взгляд и посмотрел на Тэхёна рассеянно и отрешённо, Тэхён заметил, что он растерян и страшно смущён своим нездоровым состоянием.       — Мне не хотелось этого признавать, — вынужденно проговорил он с мужественным непримирением своего положения, снова лбом упираясь в тэхёнино плечо, — но я едва на ногах стою. Регенерация кожного покрова завершена, но мой организм слишком ослаблен из-за белково-энергетического истощения. Я давно покинул биокапсулу. Ещё до взрыва, и мне сейчас не хватает физических сил и отдыха.       — Ты сказал — до взрыва? — настороженно уточнил Тэхён. — Значит, это не ты его устроил?       — Нет, — слабо усмехнулся Хосок сухими губами, будто жалея, что это не его рук дело. — На тот момент я уже затесался в ряды охраны.       У Тэхёна активно работал мозг. Он терялся в догадках. Кто же потревожил осиное гнездо правосудия вместо них, Жнецов? Но долго раздумывать над этим вопросом было небезопасно, поэтому он отложил свои размышления на какое-нибудь благоприятное, более уместное время, нежели минуты, напоминающие о возгласах нетерпеливых охранников, от которых в тревоге сосало под ложечкой. Он подхватил Хосока под ноги и прижал его слабое тело к своей груди, почувствовав неимоверную, удивительную лёгкость, и даже на секунду замешкался от того, каким измождённым и измученный был его организм. Ненавязчиво Тэхёна посетила мысль, что кроме скелета и восстановленной кожи от его прежнего — в меру мускулистого и подтянутого — Хосока оставили только наспех смастерённое костлявое чучело.        «Ничего, солнце, — думал Тэхён, с учтивой аккуратностью, но не менее быстро спускаясь ниже по ступенькам. — Я позабочусь, чтобы ты вновь крепко смог стоять на ногах».       — Подожди, дружок, — притормозил его Хосок, отнимая голову от его плеча. — Мы там не пройдём. Во всяком случае, незаметными не останемся, потому что узел ведёт к открытому коридору первого этажа восьмого яруса. Там у нас не будет возможности где-либо скрыться — мы будем как на ладони.       — И что ты предлагаешь? — хмуро спросил Тэхён. — Назад возвращаться тоже нельзя. Мы в любом случае слишком (выделил, намекая на свою ношу) заметные.       Хосок виновато опустил глаза, прекрасно понимая своё уязвлённое положение, но заговорил уверенно.       — Все узлы между ярусами так или иначе связаны между собой. Некоторые узлы располагают двумя-тремя прототипами, сходные по своему строению и расположению. Обычно они чередуются один через три, если считать сверху. То есть если предположить, что мы сейчас стоим на площадке между вторым и первым этажами восьмого яруса, — а ярусов в общем счёте девять, — то под нами наверняка есть точно такой же узел на седьмом ярусе. А уж там мы как-нибудь проберёмся до пятого отсека по биоматерии.       — Почему именно туда?       — Потому что он один из немногих независимых в третьей башне и у охраны нет к нему доступа. — Хосок призадумался на секунду и снова сказал: — Он связан одними вертикалями с отделом операторов третьей башни. Думаю, там мы сможем узнать, как обстоят дела в башне и придумать, как отсюда выбраться.       — Ты строишь план, исходя из собственных предположений, — скептично подметил Тэхён.       — Разве ты поступаешь иначе? — с едва заметной усмешкой подловил его легкомыслие Хосок и уверенно скомандовал: — Поставь меня.       Как только он снова почувствовал твёрдость под собой, то тут же приник к полу, оперевшись рукой, в попытках обуять подступившую дурноту, и вытащил из кобуры за спиной аморфное оружие.       — Вертикали — это плотное, умное стекло, принадлежащее к классу аморфных тел, — говорил он, сосредоточившись на модуляторе оружия. — Если правильно настроить частицы в аморфном оружии, которое влияет на человека как действенное успокоительное, то при повышенном уровне колебания аморфных частиц в его модуляторе можно разогреть аморфные частицы стекла, которые при нагревании постепенно будут размягчаться и становиться более текучими.       — Давай так, — пробормотал Тэхён, ничуть не стесняясь своего невежества. — Ты знаешь, что сказанное тобой — за гранью моего понимания, и ты просто сделаешь то, о чём говорил.       — Отойди, — посоветовал Хосок, мягко усмехаясь, и принялся за дело, настраивая прицел в определённую точку на полу.       Он подался назад и выстрелил. Тэхён успел только прикрыть глаза от слепящего луча, молниеносно вырвавшегося из ствола оружия, как перед ними разверзлось приличных размеров отверстие в полу. Хосок сразу же выпустил раскалённое оружие из рук.       — Я думал, — проговорил Тэхён, покашливая от спёртого горячим выбросом аморфных частиц воздуха, — это займёт время, когда ты говорил о нагревании стекла.       — Да, времени бы потребовалось немало, — произнёс Хосок, и Тэхёну почувствовалась его сдавленная, слабая дрожь, какая бывает, когда человек очень хочет что-то удержать в себе. — Но я решил ускорить процесс и добавил прямого давления, чтобы выбить стекло.       У Тэхёна всегда не переставало замирать сердце, когда он видел, что Хосок пытался сдерживать болезненный выдох, зажмуривая глаза и концентрируясь на поражённом участке тела. Но больше всего его не переставала возмущать горделивая хосокина манера не показывать свою слабость и боль даже при нём, при Тэхёне, как в данный момент. Он пытался скрыть от него обожжённую руку, и у Тэхёна сжимался в груди болезненный, ноющий комок его беспокойства.       — Ну, вот зачем! — не сдержал Тэхён досадливого восклицания, отнимая его повреждённую ладонь, не взирая на его попытки её зажать. — Дурак! Это мог сделать я!       Тэхёну никогда решительно не понять, почему Хосок вечно такой до глупости самоотверженный. Неизменно такой отважный и смелый, как яркие герои из его собранных книжек, о которых он сам читал Хосоку. И всё-то ему по плечу, и боли как будто не чувствует, словно залечит любые свои недуги, улыбнувшись и сказав, что всё хорошо, как сейчас. Да не бывает же так! Но Хосок продолжал стойко держать горделивую осанку, расправив плечи, и Тэхён видел, как непросто ему сейчас играть в героев. Ну, почему он не может довериться Тэхёну и позволить хоть раз по-настоящему позаботиться о нём! Почему он такой упрямый — его яркий сверкающий герой! Неужели, думал Тэхён, он до сих пор принимает меня за негодного мальчишку!       Хосок кротко поглядывал на него, словно ребёнок, пристыженный за свою нерасторопность, как делал когда-то, очень-очень давно Тэхён, стоило ему ослушаться хосокиного наставления во время их тренировок в стрельбе или в рукопашном бою. Хосок вдруг почувствовал неприятный укол сожаления, потому что упустил шанс переступить вместе с ним последний рубеж взросления малыша-Тэ, и осознание того, как сильно вырос и возмужал замкнутый, потерянный ребёнок, заставило его горько усмехнуться.       — У тебя ещё будет время позаботиться обо мне, — сказал он.       Хосок всегда с чуткой лёгкостью угадывал его мысли, словно заглядывал в прозрачную воду мелкого озера и видел его подводные камни.       Когда Тэхён злится на него, неравнодушный блеск в его глазах становится особенно явным и это не может не льстить хосокиному самолюбию.       — Вот уж не сомневайся! — грозно заявил Тэхён.       Тем временем Чимин и Чонгук встретились в назначенном месте и скрылись в одном из обширных складов цокольного этажа третьей башни. Чонгук был несказанно рад избавиться наконец от злосчастной ангельской амуниции, которая, как ему казалось, насквозь пропиталась смрадом канализационных туннелей. Впрочем, его незапятнанную гордость безмерно тешило то, что в канализации имелись платформы, которые нависали над стоком и тесно прилегали к стенам туннеля, и ему не пришлось окончательно примерить на себе участь отхода.       Чонгук уселся на металлический контейнер и сложил ладони, приложив их губам. Его лицо было бесстрастно отстранённым, но мыслями же владела неприятная, тревожная, внимательная напряжённость, с которой он выслушал рассуждения Чимина, засомневавшегося в надобности их дальнейшего присутствия в башнях.       — То есть, — сказал он, потирая уставшее лицо ладонями, — кто-то убил председателя сразу после взрыва, чтобы всеобщей паникой прикрыть запланированное убийство.       — Либо взрывом кто-то зачистил место преступления, — предположил Чимин.       Он задумчиво мерил шагами небольшой проход, ведущий к месту, где сидел Чонгук, ограниченный с двух сторон могучей стеной контейнеров. Он упирал руки в бока, пока его озабоченность резко проявлялась на лбу в виде пары угрюмых морщин.       — Мне казалось, что председатель ждал нас в своём кабинете, — подметил Чонгук, скептично поглядывая на Чимина. — Ты разве не туда нас направлял?       — Туда, — твёрдо сказал Чимин, — но после взрыва я решил сверить последние коды, полученные от его личного дроида, который не покидает его кабинета, и они удивили меня, потому что последний раз, когда дроид сканировал председателя, был четыре дня назад.       Чонгук потупил на него взгляд.       — Это значит, — серьёзно сказал он и насупился, — что он не появлялся в своём кабинете менее, чем двое суток, если исходить из того, что служебные дроиды обычно сканируют через день. Почему?       — У меня нашлось время, чтобы чуть больше разузнать о месте взрыва, — сказал Чимин. — Девятый отсек специализируется на биоконструировании. Но информация о нём хранится в закрытом доступе. А председатель Ким до того, как вступить в эту должность, был главным инженером третьей башни и, думается мне, что именно он был в ответе за то, что творилось в девятом отсеке. Скорее всего, под его именем держалась втайне вся информация о девятом отсеке до взрыва. — Чимин приостановился и закусил губу, затем снова продолжил: — Что-то такое было там, от чего кто-то очень сильно хотел избавиться. По меньшей мере, это было важно председателю, за что он поплатился жизнью.       — Он неспроста нанял нас, — задумчиво произнёс Чонгук. — Мы знаем, что он хотел что-то уберечь, уберечь своей жизнью. Но скажи, прелесть моя, стал бы ты просить о смерти, когда она уже ходит за тобой попятам? Да, я убеждён, что его давно хотели убить, иначе стал бы он оставлять свой кабинет и прятаться? Почему он был вынужден избегать того, о чём сам попросил? Он боялся.       — Думаешь, он хотел нам что-то сказать? — растягивая слова, улавливая ход его мыслей, проговорил Чимин, направившись к Чонгуку. — Что-то такое, что он готов поведать Жнецам, а не Совету Башен?       — Возможно, эта тайна и не принадлежит ему, — пожал плечами Чонгук, спрыгивая с контейнера. — Возможно, он боялся Совета. Кстати, эта тайна — непременно нечто грандиозное и ошеломительное, что навредит нашему с тобой безоблачно-влюблённому мирку!       Он весело подхватил Чимина за талию и легко покружил, ощущая тёплую, влюблённую улыбку на своей шее. Чимин позабыл о беспокойствах и усталости размышлений, которые внезапно с такой силой начали обременять его плечи, что он невольно начал сутулиться под их натиском. Неимоверно приятно было покоиться в объятиях любимого человека и осознавать, что твой груз был нагло сброшен нехитрым, вдохновлённым, непосредственным дурачеством. Было в их отношениях что-то такое простодушное и наивное, отчего всегда хотелось улыбаться до глупости беззаботно и смеяться с беспечной весёлостью.       Чонгук поставил его на пол и приподнял его лицо за подбородок, чтобы посмотреть в его милые глаза под изящной тонкой волной ресниц. Чимина не покидала задумчивость, но он выглядел менее озабоченно, чем прежде, и это порадовало Чонгука, отчего уголки его губ обозначили нежную улыбку. Он вознамерился полностью избавить его от тревог лёгким, бодрящим поцелуем, но Чимин намеренно отстранился.       — Давай сначала найдём нашу бестолковую потеряшку и выберемся отсюда, — Чимин старался говорить как можно убедительней и строже, но глаза его задорно улыбались. — И тогда...       Чонгук неотступно льнул к нему вопреки его пустой, скромной уклончивости и одержал бесспорную, блаженную победу крепким поцелуем в щёку.       — Доволен? — сконфуженный чонгукиными упрямыми ласками, смеялся Чимин. — Теперь можно я займусь делом?       — Попытаешься найти Тэхёна? — догадливо щурился Чонгук.       — Уже нашёл, — игриво произнёс он, и вмиг его приподнятое настроение угасло, смирённое уверенным спокойствием. — Тэхён отключил только функции ошейника, но его коды сохранились в поисковой системе, поэтому, как только он отключился, я настроился на его волновой поток, который излучают наши ошейники, на карте башен.       — И где этот засранец? — сухой издёвкой поинтересовался Чонгук.       Ему не терпелось поплатиться с Тэхёном за своё унижение.       — Ближе, чем ты думаешь, — лукаво усмехнулся Чимин, угадывая его загоревшийся бесноватый огонёк в глазах.       Тэхён двигался с проворством леопарда и грацией лани по внезапно опустевшим, тихим, заброшенным коридорам седьмого яруса, всеми способами оберегая позади себя беспомощного на данный момент Хосока. Хосок заверил его, что чувствует себя гораздо лучше, и настоял, что пойдёт своими ногами. «Я буду серьёзной обузой, если нас застанут врасплох, — говорил Хосок, уверяя Тэхёна, что свободные руки ему ещё не раз понадобятся. — Ты гораздо больше поможешь мне, если я не буду виснуть на твоей шее». Тэхён нехотя принял его наставление, но взамен потребовал, чтобы Хосок ни за что не отпускал его руку, потому что так ему будет спокойнее — держать его возле себя — и в случае нового хосокиного приступа сможет незамедлительно оказать поддержку.       Они минули порядочное количество коридоров, но не встретили ни одного злополучного охранника или назойливого дроида. Тэхён даже заскучал от безучастного спокойствия, что закралось в пелену матово-белых стёкол. Он как никогда был преисполнен уничтожающей решимостью постоять за своё новообретённое счастье, вот только мир, как назло, словно насмехаясь, объявил ему перемирие, воздвигнув перед ним белую, бесконечно невыносимую мёртвую тишину. Скорее всего, думал Тэхён, все пчёлы слетелись на сладкое на третьем ярусе. Впрочем, его ничуть не радовал такой расклад, потому что ему хотелось веселиться в напористой, доблестной, воинственной схватке здесь и сейчас. Но какое же тут веселье, если жилки внутри от страха не дёргает даже воображаемая западня за очередным углом.       Хосок шёл рядом с ним и тайком усмехался на то, как Тэхён с напускной детской обидой пускал возмущённые придыхания из-за дутых от досады губ. Он прекрасно понимал, что Тэхён недоволен от того, что некому показать свою силушку, а кулаки так и рвались в бой, и Хосок особо это ощущал своей костлявой ладонью, которую Тэхён неконтролируемо крепко сжал.       — Не расстраивайся, — мягко сказал Хосок, пытаясь пошевелить онемевшими пальцами в железной тэхёниной хватке. — Может, оно и к лучшему, что здесь никого нет.       Тэхён неловко повёл плечами. Снова он оказался в ловушке хосокиной проницательности. И как у него с Сокджином это получается? Неужто Тэхёну совершенно ничего не утаить от этих двух наблюдательных, пытливых бестий, которые витают над его головой и выклёвывают его сокровенные мысли?       — Может, и к лучшему, — досадливо пробубнил Тэхён, отводя смущённый взгляд в сторону от прозорливого, насмешливого хосокиного.       Тэхён подумал, что Хосок никогда не перестанет смеяться над его «нетерпеливой горячностью и незрелым осмыслением всей серьёзности дела» — кажется, так он однажды выразился. Но Тэхёну вопреки всем возможным безобидным, насмешливым колючкам Хосока в адрес его мелочной беспечности к любой миссии известно, что Хосоку приходится по душе его легкомысленность, потому что под его особым лёгким шармом приобретается острота хладнокровного здравомыслия, что помогает трезво оценивать ситуацию. Парадоксальным для Хосока остаётся то, что благодаря своей нередкой бездумности Тэхён мыслит ясно и действует уверенно, почти никогда не ошибаясь в принятом решении. Он не раз в этом убеждался.       — Нужно связаться с ребятами, — сказал Тэхён.       — Каким образом? — поинтересовался Хосок.       — Юнги одарил нас маленькими игрушечками, — весело проговорил тот, хвастаясь своим ошейником, чуть приспуская ворот охранного костюма. — Уникальный миникомпьтер, средство связи и спутниковая карта. Вроде бы Юнги сюда и бомбу внедрил, но проверять её действие мне бы не хотелось.       Хосок посмеялся на тэхёнино показное жеманство, каким Тэхён частенько веселит его.       — Тогда действуй! — воскликнул он, а в душе у него взбудораживался, плескался, кипел восторг от радостных лиц своих друзей, когда он вновь увидит их и их неописуемое удивление от того, что он жив.       Тэхён улыбнулся в ответ его неудержимой радости, которую тот попытался сдержать, закусив губу, отчего глаза его засияли ярче. Он помедлил секунду, подумав о реакции ребят, и усмехнулся по-доброму, потому что их лица он точно никогда не забудет, ведь потерять однажды и получить судьбоносное снисхождение ещё раз прикоснуться к, казалось бы, навсегда утерянному, покойному, сгоревшему от тлена времени — это... это бесценно. Тэхён знает.       Тэхён сказал: «Сопрано», активировав ошейник, а Хосок скрыл от него знающий взгляд, потому что подумал, что это то самое название игристого сухого вина, которое они однажды распивали вдвоём после удачно выполненного задания и в награду забрали с собой припрятанную бутылочку редкого, качественного алкоголя. Хосок настаивал тогда оставить бутылку, но Тэхён же такой упрямый и очарова убедительный.        Хосок едва ли смутился при воспоминании о том, как они выполнили первое их совместное задание и впервые провели целую ночь наедине, без обычной дикой компании их товарищей из «Диониса», от которых продыху не найти, стоит только показаться в клубе. Он улыбнулся неумышленно, подумав о том, как предельно они были преисполнены счастьем, что даже не вспомнит, ничуточки не вспомнит того, от чего они так долго и безудержно смеялись, хватаясь за животы. Можно сказать, что в тот день они отметили тэхёнин переезд на свободную койку в хосокиной комнате, потому что накануне Хосок маялся от обречённости жить одному, а ведь он терпеть не может одиночества. Он постоянно донимал Намджуна, без умолку твердя, как ему невыносимо спать одному, а Намджун неустанно что-то бормотал себе под нос, корча гримасы. Это продолжалось до тех пор, пока совсем ещё юный, начинающий Жнец Тэхён не решился подойти к своему наставнику Хосоку. У Хосока не на шутку загорелись щёки, когда тэхёнина фраза, вытащенная из глубины его памяти, сама собой обожгла его сердце: «Хосок-а (он сказал это тогда таким сладким, тягучим голосом, что Хосок непроизвольно сжался от смущения, потому что Тэхён придал его имени какую-то особую значимость), я могу с тобой спать... То есть... я хотел сказать, в одной комнате спать… то есть жить, конечно».       Тэхён тактично сделал вид, что ничуть не подумал о том же, о чём и Хосок, и не заметил его застенчивости, пусть и сжимал его лёгкую дрожь похолодевшей ладони.       — Не могу понять, — нахмурился Тэхён. — Ни один из них не выходит на связь.       — Надеюсь, что с ними всё хорошо, — сказал Хосок, обеспокоенный его подозрительной напряжённостью.       Не успели они повернуть за угол, как оттуда Тэхёна сразил внезапный тяжёлый, проникновенный удар в живот, с самозабвенным усердием сминающий его внутренности. Мышцы пресса свело судорогой пронзительной боли, которая, как разряд тока, пронеслась по всему телу. Прежде чем согнуться пополам, Тэхён оттолкнул Хосока назад, инстинктивно защищая самое дорогое для себя. Он завис на периферии полного ощущения, что задыхается, и попытался успокоить дыхание медленным выдохом, чтобы прийти в себя. Давненько он не испытывал на себе неподдельной ненависти и неприязни и такой дерзкой замашки на своё достоинство от стоящего перед ним человека.       — Чон-гук... — выплюнул отрывисто Тэхён, морщась от боли. — С-су-ука... (Облегчённо смеётся) Как водичка?       — Дерьмово, — бесстрастно ответил Чонгук, а за его спиной появилась аккуратная фигурка Чимина.       Когда Тэхён в попытке уберечь Хосока, вывел его из равновесия толчком назад, Хосок упал на пол и дурнота вновь охватила голову, но он незамедлительно поторопился встать, услышав, как ненормально часто задышал Тэхён.       — Тэхён! — встревожено воскликнул он, опираясь о стену и делая пару шагов к нему.       В его голосе было что-то разрушающее, более сильное, чем горесть, более сильное, чем страх. То была беспомощность.       — Хосок, не лезь! — сказал Чонгук.       Его голос звучал подчёркнуто холодно, но как только смысл сказанного дошёл до его сознания, он отступил на шаг, точно отступился от собственных мыслей, и оцепенел, потупив испуганный взгляд на Хосока, живого Хосока. Он был потрясён. Самый настоящий ошеломлённый, изумлённый страх овладел им и его ноги подкосились. Он упал на колени, содрогаясь от смешанных чувств, которые вдруг встали комом в горле. Сквозь просиявшую от хосокиной улыбки радость, затуманившую мокрым, горячим счастьем его глаза, он услышал короткий, такой же вскрик Чимина — такого же испуганно, как и он, — который поспешил прикрыть руками рот, побоявшись спугнуть нарисованный перед ним мираж — обман его же чувств.       Чонгук прикрыл глаза, и страх отступил, и ничего, кроме слёз — слёз горячих, с невозможным счастливым надрывом — в нём не осталось.