рыбья кость

Чонин зашёл за ним после полудня — повис на калитке и корчил рожи, пока Чан, сидевший на крыльце в наушниках, не заметил его. — Пришёл всё-таки, — протянул Чан и осторожно подхватил кота, который уютно спал последние полчаса у него на коленях. Кот лениво замурчал, и Чан вместо того, чтобы опустить его на землю, прижал его к груди. — Я же обещал, — Чонин абсолютно бессовестно перебросил ноги через калитку и ввалился во двор. Сегодня на нём была безразмерная красная футболка и потрёпанного вида кепка. Чонин подошёл ближе и протянул руку к кошачьей морде — кот понюхал его ладонь, а потом лизнул его пальцы нежно-розовым шершавым языком. Казалось, что улыбка никогда до конца не сходила с лица Чонина — таким оно было светлым и открытым. И сейчас снова его широкий весёлый рот расплылся, растянулся в стороны, раскосые глаза стали похожи на две чёрные полосы на лице. Не было в Чонине ничего особенно привлекательного, не было — только от одного взгляда на него у Чана перехватывало дыхание. — Пойдём ко мне, — сказал Чонин — то ли спросил, то поставил перед фактом. Чан кивнул и, напоследок погладив кота между нежными ушами, выпустил его на землю. — Родителей дома нет. — Так всё-таки у тебя есть родители? — пробормотал Чан и внезапно почувствовал себя страшным идиотом. На секунду он был абсолютно уверен, что вчерашнего дня не было, а Чонин с его красивым переливающимся хвостом — это просто очередная глупая фантазия. — Как ни странно, — кивнул Чонин и, схватив Чана за руку, потянул на улицу. Они прошлись по виляющим улочкам, то уходившим вверх, то резко ухавшим вниз. Чонин не отпускал его руку, и Чан страшно боялся, что кто-то из прохожих увидит их, но по дороге им никто не встретился, не проехала мимо ни одна машина — город словно вымер, и только они вдвоём продолжали идти. Шли долго — в переплетении улиц Чан совсем запутался, в какую сторону они двигались, но чутьё подсказывало, что жил Чонин где-то в стороне моря. Чонин рассказал ему про город — молодёжь разъезжала по другим городам, стоило закончить школу, на зиму улицы вымирали, и только летом здесь бывало многолюдно, когда со всей страны съезжались туристы в надежде отдохнуть у моря. Чан всё хотел пораспрашивать его про хвост и всё такое, но не решился, только нервно жевал губу и поглядывал то на чонинов профиль, то на их переплетённые руки. Дом Чонина потерялся в листве окруживших его деревьев, в саду мерно покачивались на ветру какие-то огромные ярко-оранжевые цветы. На крыльце неровными рядами стояла обувь, к стене прислонилась пара удочек. В доме было тихо и светло, пахло морской солью и свежей травой. Никого правда не было — Чонин провёл его через кухню и гостиную, а потом потащил по лестнице на второй этаж. Комната у него была крошечная, необжитая, и большую её часть занимали кровать и комод. Тут не было ни книг, ни журналов, ни фотографий — ничего личного, и Чан занервничал, сам толком не зная отчего. Даже компьютера у Чонина, судя по всему, не было, и вообще комната выглядела так, будто он здесь редко бывал. На комоде и подоконнике лежал толстый слой пыли, кровать, хоть и была небрежно заправлена, видно давно не использовалась. Наверное, в этом был смысл, учитывая, кем оказался Чонин — может, ему и есть не надо, а только море… — Нервничаешь, хён? — спросил Чонин и провёл пальцами по внутренней стороне запястья. — Не съем, честно. — И не утопишь, — отозвался Чан, но это было только наполовину шуткой. Несмотря ни на что, было в Чонине что-то опасное, что-то тревожное, и Чан не мог отпустить эту мысль и до конца расслабиться. — Думаешь, всё как в сказках? — заулыбался Чонин и прильнул ближе. Зацелованный солнцем, вспомнил Чан — и потянулся поцеловать Чонина сам. Может, не как в сказке, а как во сне — Чонин мычал себе под нос какую-то мелодию, тёрся щекой о чанову, гладил его по волосам. Столько в нём было тепла, столько прикосновений — и Чан послушно отзывался на каждое. Чан толкнул его на кровать, потянул вниз шорты вместе с трусами — долгое мгновение он смущённо пялился на чонинов возбуждённый член, а потом наклонился и взял его в рот. Чонин над ним не стонал, только тихо вздыхал и ахал, запустил пальцы Чану в волосы и изредка тянул за них — от этого у Чана по спине бежали мурашки. Челюсть с непривычки сводило, Чан лишь раз решился взять член поглубже — горло тут же сжало спазмом. Остальное время он брал его совсем неглубоко или держал за щекой, и, когда Чонин кончил, весь рот и подбородок Чана были измазаны в слюне и сперме. — Окей, — как-то удивлённо выдохнул Чонин и устало откинулся на спину. Чан лег рядом и какое-то время просто прижимался щекой к чониновому плечу. Челюсть всё ещё ныла, но Чану было страшно хорошо — какие безумные получились летние каникулы, а… Чонин смотрел на него из-под опущенных ресниц — может, именно из-за этих его глаз Чан и пропал, влюбился, да, влюбился до бабочек и мурашек и прочей живности по всему телу. Было нежно и нервно от всех этих чувств — у Чана никогда такого не было и не факт, что ещё будет, а ведь всего неделя, всего неделя, и всё закончится. Чан почему-то был уверен, что они больше никогда не увидятся и не заговорят, и он заранее тосковал по этому лету. Чонин, будто уловив его настроение, перевернулся на бок, прижался ближе, его длинные стройные ноги свисали с края кровати, и, наверное, это было неудобно, но Чонин потянулся к Чану, и Чан ответил ему — спрятался между поцелуями и объятиями, спрятался в уголках чониновых губ и в ямке между его ключиц. Они задремали, кажется — переплелись руками и ногами, лоб ко лбу. Солнце, кажется, плавно клонилось к горизонту, когда Чан открыл глаза. Чонин рядом тихо сопел, но проснулся сразу, стоило Чану немного пошевелиться. Он был совсем сонный, и Чан засмотрелся на его мягкий расслабленный рот. — Не смотри так, — недовольно пробубнил Чонин и попытался отвернуться, но Чан навалился на него сверху, подмял под себя, ткнулся лицом ему во влажную от пота шею. — Не могу не смотреть, — признался Чан, и ему показалось, что Чонин под ним как-то особенно нежно выдохнул. — Хён, — позвал Чонин и тронул Чана за подбородок. Неделя — неделя на то, чтобы быть головокружительно влюблённым. Они долго целовались, и, когда Чонин взял в ладонь его член, Чану хотелось остановить его. Чем дальше, чем глубже они зайдут сейчас в эту солёную горячую воду, тем сложнее будет выплыть обратно. Чонин вылизывал его шею, а Чан мелко дрожал под ним, пока не кончил Чонину в кулак. Лето ударило в голову, наверное, поэтому они такие дурные и отчаянные… Чонин довёл его до дома, как в первый раз, на прощание провёл ладонью по чановому животу под футболкой. Помахал на прощание и пошёл в сторону автобусной остановки — Чан почему-то знал, что он поедет на море, и смотрел ему вслед, пока Чонин не скрылся за углом. Казалось, что кожа горит от чужих прикосновений, и Чан, вернувшись в дом, закрылся в душе и долго стоял под прохладной струёй воды. Потом он выбрался на крыльцо и устало упал на нагретые солнцем ступеньки — почти сразу из-за угла показал внимательную умную морду кот и скользнул Чану на руки. Он был горячий и тяжёлый, и было не особо приятно держать его в такую жару, но Чан не прогонял его, а просто гладил по пушистой спине. Надо было попросить у Чонина телефон, если тот вообще у него есть. С другой стороны, это, наверное, выглядело бы как приглашение к чему-то серьёзному, к чему-то, чего между ними точно нет. Думай об этом, как о курортном романе, сказал себе Чан и сам с себя рассмеялся. Курортный роман — дрочить друг другу с пацаном из рыбацкого городка… Он боялся выходить к родителям, потому что был уверен, что они сразу всё поймут — и ладно если только, что у Чана пару часов назад был секс, но ведь и про парней они точно поймут, прочитают по виноватому чановому лицу, и будет поздно ронять неловкое «мам-пап, я гей», и это знание повиснет между ними, как невидимая плёнка. Никто его не осудит больше него самого, Чан знал, но всё равно было страшно — если бы Чан мог, он бы никого и не любил, кроме родителей и собак.