рыбья кость

Утром следующего дня они уехали за город — в планах было съездить в храм, спрятавшийся у подножия горы. Чан спал, прислонившись к виском к оконному стеклу на заднем сидении машины, пока они добирались до места. Ему снились странные тревожные вещи, но, проснувшись, он не помнил, о чём были его сны. Наверное, это подсознательное играется с ним, и всё это связано со скорым отъездом, концом учебного года, прощанием-непрощанием с Чонином. Видимо, Чан был совсем рассеянный, потерялся в своей голове, потому что мама ласково погладила его по волосам и спросила, как он себя чувствует. Хорошо, сказал Чан, и это было чистейшей правдой — ему нравилось быть в этом городе, в этом лете, он был рад проводить это время с семьёй, только мысли всё равно возвращались к Чонину, и всё это, наверное, было похоже на лёгкое помешательство, но Чан особо не волновался — главное, чтобы потом прошло. Со школой и подготовкой к экзаменам, мучительным выбором, в какой университет пытаться поступить у Чана не останется времени на такие мысли. Можно будет спрятаться от себя самого за учебниками, занятиями спортом, участием во всех возможных проектах, недостатком сна и кучей коротких безличных знакомств. Мысль об этом казалась почти блаженной. Храм оказался крошечный. Во дворе был маленький аккуратный пруд, поросший лотосами, их тёмно-зелёные мясистые листья блестели на солнце и казались искусственными. Чан бросил в фонтан монетку, с короткой, но вполне искренней просьбой про «хочу запомнить это лето надолго», сфоткал улыбающихся маму с папой на фоне роскошного розового куста. На долгие два часа они ушли в горы — поднимались по истоптанным туристическим тропкам вверх, петлявших между деревьями. Пахло хвоей и солнцем, пахло чудесным летним днём, полным надежды. Они были далеко от моря, но в какое-то мгновение Чан вновь почувствовал на языке вкус солёной тёплой воды, услышал тихий рокот волн. В просвете между деревьями виднелась тонкая полоска горизонта, бледно-голубая, как акварель, и Чан засмотрелся на неё, заслушался — будто что-то звало его сердце. Ужинали они в ресторане — заказали самгёпсаль и немного пива с соджу. Папа не пил, потому что решил быть за рулём. Под шипение жарящегося мяса Чан немного позалипал в телефон — писал Минхо. Чан отправил ему несколько более-менее удачных фоток, сказал, что всё круто, но он, наверное, по Минхо даже скучает. Минхо прислал в ответ селку — растрёпанного домашнего себя в окружении котов и подпись «мы тоже». Захотелось написать ему про Чонина, но Чан не решился. Минхо знал — с Минхо всё и началось, в общем-то, Чану тогда было четырнадцать, он не понимал, что с ним происходит, и сделал единственное, что было в его силах на тот момент, — влюбился в лучшего друга. Хорошо, что это быстро прошло. Жаль, что не прошло всё остальное. Минхо пообещал зайти в гости, как только Чан приедет, потребовал подарки-сувениры. А ты мне, написал Чан, и Минхо, оставаясь самим собой до конца, ответил: своё драгоценное время Мясо было ужасно вкусным, и Чан ел, пока хватало сил. Мама заботливо двигала поближе к нему его любимые панчаны, и, может быть, раз-другой родители пошутили над его именем. Было жарко и лениво, уютно по-своему, за окном открывался вид на город, раскинувшийся внизу. Стемнело, запели сверчки, и всё это было так непохоже на Сеул, на чанову обычную жизнь, и хотелось, чтобы это мгновение длилось подольше. Отец с дядей вышли покурить, и Чану внезапно тоже страшно захотелось, хотя он никогда не пробовал даже. Ему снова налили пива, и голова была приятно-тяжёлая, а губы сами тянулись в улыбку. Когда-нибудь он станет как отец, будет возить семью на отдых, усталый, но довольный отвозить всех домой. У него, наверное, будет жена и дети, которых он будет любить, а все эти глупости с влюблённостями в летних диких мальчишек пройдут, закончатся, и никто не посмеет упрекнуть Чана в том, что он какой-то неправильный. Может, только Чонин, но он сам — что-то непонятное и неизведанное, слишком похожее на сон. Чан ведь видел — видел его хвост, полупрозрачные плавники, блестящую чешую. Кто в это поверит, если сам Чан сомневается, сомневается в себе в первую очередь. Сколько вопросов Чан должен был задать, но не задал, потому что в этом нет смысла. Лето закончится, он уедет, Чонин, наверное, так и останется у своей пристани, как привязанный. А Чану привязываться нельзя, даже если сердце настаивает, даже если обещает что-то абсолютно волшебное. Они вернулись домой к десяти вечера — Чан был расслабленный, немного усталый, но спать не хотел. Родители ушли в дом, а Чан пошёл в тёмный, одуряюще пахнущий травой и цветами сад. Окна на соседской кухне были распахнуты, и из них доносилась музыка и шум разговоров, но казалось, что их разделяет не обычный забор, а бесконечные годы и километры. Чан зажёг свечу, стоявшую на столе, жёлтое пламя затрепетало на её кончике, заблестел плавленный воск. Слабый запах ванили терялся в благоухании летней ночи. Чан хотел посидеть на улице немного, может, почитать книжку или посмотреть что-нибудь на ютубе, но взгляд зацепился за корзину, стоявшую на одном из стульев. Он потянулся за ней, поставил на стол и с каким-то болезненным щемящим чувством взглянул на фрукты, лежавшие в ней. Никакой записки, но Чан знал, что это от Чонина, он понял бы это, даже если бы среди круглых спелых груш не нашлось крупной бледно-розовой ракушки. Чего ты хочешь от меня, подумал Чан и сердце сдавило внезапной жалостью к самому себе. Чонин стоял у него перед глазами — тёмные мокрые волосы, загорелая блестящая кожа, зубастая улыбка. Заныли губы от желания поцеловать его. Если бы Чонин был здесь, Чан бы точно его поцеловал, но не так, как до этого, без этой жадной удушливой страсти. Чонин знал его секрет — и поделился своим, и это, наверное, было слишком честно с его стороны. Не привязываться, обещал себе Чан, но Чонин спросил у него лишь про поцелуй, а про остальное не спрашивал. Чан отнёс фрукты в дом, на мамин удивлённый взгляд он честно хотел сказать, что это от парня, с которым он познакомился в первый день, но почему-то не решился. От соседей, наверное, соврал Чан и улыбнулся, будто улыбка была пластырем, которым он пытался заткнуть рану на собственном сердце. Он взял с собой в комнату пару груш и долго лежал в темноте, представляя… всякое. Он всё надеялся, что завтра увидит Чонина и скажет ему спасибо за фрукты, а Чонин посмеётся над ним или что-то такое, но кто сказал вообще, что Чонин захочет с ним снова увидеться? Может, он уже получил всё, что было ему нужно, и они правда больше не встретятся. Почему-то представилось, как Чонин, стоя по грудь в море, махнул Чану рукой — то ли «пока», то ли «иди сюда». Поднявшаяся волна накрыла его с головой, хлынула на берег, и Чонин исчез, будто его никогда и не было, только Чан успел, он увидел глубокую зелень чешуи, блеснувшей над водой. мне кажется, я влюбился написал Чан, но так и не решился отправить Минхо сообщение и торопливо стёр его, будто озвученные или написанные, эти слова могли стать правдой. Только в это мгновение он окончательно понял, что никогда никому не расскажет о Чонине. Ни про хвост, ни про поцелуи, ни про то, что сам Чонин существовал в его жизни долгую неделю в конце его последних школьных каникул. — Чёрт, — со злостью выдохнул Чан в темноту и потянулся к груше, впился зубами в её спелый бок, почувствовал на языке сладкую мякоть. Ничего не выйдет, этот вкус, это лето навсегда останется с ним, сколько бы он ни убеждал себя, что обязательно всё забудет. Что-то сломалось в нём тогда, когда он впервые почувствовал стыд за то, что ему нравятся парни, и наконец-то спустя долгие годы начало заживать и срастаться. Что ты наделал, подумал Чан, но так и не понял, обращается к себе или к Чонину. Ночь дышала ему в шею, как ласковый мальчишка, который жмётся к тебе и ищет твои губы своими. Слабо кружилась голова — от остатков алкоголя, от нервов, от насыщенного цветочного запаха, повисшего над садом. Мяукнул на улице кот, засмеялась на кухне мама, соседи выключили музыку. Чан вгрызся зубами в мягкую податливую грушу и едва не заплакал, когда по запястью потёк тёплый липкий сок.