Одно желание на двоих

      Потянувшись до характерного хруста в суставах, Чонгук сморгивает остатки сна. Это утро определённо не похоже на обычные. Что-то изменилось, в воздухе витает иное, теплое, почти неуловимое ощущение. Он поворачивает голову к электронным часам: оказывается, сегодня он проспал на целый час дольше.       Странно, сын не разбудил его, не бегал по комнате, не требовал внимания и завтрака, не устраивал утренние ритуалы, ставшие уже привычными.       Суббота — их день. День, когда весь мир замирает. «Мультодень», как называет его Хосок. Они вместе устраиваются на диване, запасаются попкорном, газировкой, чипсами и прочими вредными вкусностями, и этот день принадлежит только им: без работы, без звонков, без дел. Только они вдвоём.       И всё же тишина. Непривычная, почти настораживающая. А потом до него доходит: Джин. Чонгук усмехается, кивая самому себе. Конечно. Он разворачивается к правой стороне кровати, туда, где спал омега и резко садится. Пусто. Только холодные простыни и едва уловимый сладкий запах шоколада, оставшийся в подушке. Он проводит пальцами по простыне, как будто надеясь найти на ткани отпечаток, доказательство, что это было не сном. Значит, Джин уже встал. А разом с ним и Хосок и, скорее всего, сейчас они где-то вместе.       Мысль о том, что два самых близких ему человека находятся рядом и, возможно, смеются, играют или просто болтают на кухне, вызывает в нём такую волну тепла, что Чонгук не может сдержать улыбку. Он снова падает на спину, прижимая к лицу подушку, на которой спал Джин. Его аромат всё ещё здесь: нежный, уютный, как и сам омега.       Он забыл, как это, спать не в одиночестве. После того как сдался и перестал искать постоянные отношения, Чонгук завёл для себя правило: никаких ночёвок. Хосок тогда был совсем маленький и, хоть не всё понимал, но слишком быстро привязывался к людям. А потом страдал, когда они исчезали из его жизни. Альфа не мог позволить, чтобы сын снова плакал. Так и появилась строгая система: встречи только на нейтральной территории. Быстрые, мимолётные, удобные. Отель. Ужин. Секс. Такси. Иногда подарок с запиской: «Ты был хорош. Но не звони мне больше». Жестоко? Возможно. Но он просто защищал самое дорогое: сына. И самого себя.       С Джином всё иначе. С ним хочется засыпать и просыпаться. Видеть, как тот ворчит по утрам, зарываясь в подушку. Целовать сонные, припухшие глаза, провести губами по его носу, от чего тот нахмурится, и по пухлым, мягким губам, растянутым в ленивой улыбке. Хочется, чтобы Джин шептал ему «доброе утро», цеплялся за ворот рубашки, притягивая ближе, и обнимал ногами, не давая встать. Он хочет такого утра. Каждого утра. И Чонгук знает, он сделает всё, чтобы это стало их нормой. Он не отпустит его. Никогда. Будет держать крепко, беречь, любить и защищать. С этим решением, с теплом в груди и полуулыбкой на губах, он приглаживает волосы, приводит себя в порядок и выходит из спальни. Пора найти своих мальчиков.       Слегка пошатываясь и широко зевая, Чонгук не торопясь спускается вниз. На последних ступенях в нос ударяет аппетитный аромат, что-то явно готовится. Живот тут же напоминает о себе громким урчанием. Потирая его, альфа шумно втягивает воздух носом, прикрывая глаза в удовольствии. Рецепторы быстро улавливают направление, и Чонгук, ведомый этим ароматом, идёт в сторону кухни, словно по натянутой нити. По мере приближения запах становится всё насыщеннее, и слюна моментально скапливается во рту, не давая покоя.       Практически у входа он замирает: слышит голос Хосока, звонкий, живой, переливчатый. И мягкий, спокойный голос Джина. Омега с трудом успевает отвечать на поток вопросов, сыплющихся со скоростью пулемётной очереди. Хосок скачет с темы на тему, даже не дослушивая ответов. Джин смеётся, просит остановиться, а затем, внезапно, повисает тишина, перебитая только шипением кофемашины. Следом слышится почти шёпот сына:       — А как можно сломать язык, если он всегда во рту?       Секунда тишины и раздаётся заливистый смех. Джин подхватывает, хлопает в ладоши, и вот их уже не остановить. Чонгук стоит у двери, не решаясь войти. Он просто слушает. И улыбается. Это оно. Именно так должно начинаться каждое его утро. Он не верил в идеальные моменты, пока не оказался свидетелем такого. Джин — тот недостающий элемент, без которого картина их семьи была не полной. Он приносит с собой свет, цвет, уют. Он словно сложил из них троих новый мир, и Чонгук впервые чувствует, что действительно живёт, а не существует.       Хосок никогда не смеялся так звонко. И в этом смехе всё, что Чонгук когда-либо хотел для него. Он бы и дальше стоял там, слушая, запоминая, пока в него не врезался с разбегу маленький альфа. От неожиданности тот сел на пол, сжав ладошки на лбу.       — Ай! — пропищал он, глядя снизу вверх на отца. Чонгук тут же опускается на корточки.       — Эй, мышонок, ты как? — осторожно отводит его руки от лба, осматривая. — Всё в порядке, просто испугался. Подумаешь, маленький бум.       Хосок дрожит губами, глаза начинают блестеть от подступающих слёз. Он тянется к краю футболки, чтобы вытереть глаза, когда в проёме появляется Джин.       — Что случилось? — обеспокоенно спрашивает он, оценивая ситуацию. Не дожидаясь объяснений, Джин мягко поднимает Хосока на руки. Тот тут же зарывается лицом в изгиб его шеи, всхлипывая. Чонгук поднимается следом, обнимает их обоих, и целует сына в макушку. Джин чувствует, как альфа осторожно, почти благоговейно, гладит его по спине. Он прижимается ближе, утыкаясь подбородком в его плечо.       Ему хорошо. По-настоящему. Настолько, что хочется замирать в этом моменте навсегда. Дышать в унисон. Забыть всё, что было до. Даже тень Тэхена, снова начавшего портить его жизнь, кажется далёкой и нереальной. Она не имеет здесь силы. Не среди этих стен, не рядом с Чонгуком и Хосоком. Он делает резкий вдох, будто отгоняя тёмные мысли.       — Ну что, всё хорошо? — спрашивает Джин, слегка покачивая Хосока. Тот согласно кивает, уткнувшись лбом ему в шею. Джин усмехается, передаёт ребёнка отцу и выскальзывает из его объятий. Но Чонгук не отпускает так просто: его ладони задерживаются на талии омеги, сжимают её крепко, но нежно.       — Чонгук, — с укором шепчет Джин, бросая на него взгляд. — При ребёнке?       Чонгук только ухмыляется и, не давая ответа, целует складку между нахмуренными бровями. Ловит взгляд и тает, когда Джин смущённо опускает глаза. А потом, вишенка на торте, Хосок копирует отца: тянется вперёд и целует Джина в щёку.       — Да ну вас, — Джин смеётся, притворно надувая губы и скрещивая руки на груди. — Я тут с утра на кухне, стараюсь, завтрак готовлю, а вы только и делаете, что целуетесь! — Он поворачивается и уходит, бросая через плечо: — Всё остыло! Теперь холодное и невкусное!       — Ну что, идём? — Чонгук опускает сына на пол. Хосок, радостно кивнув, сразу же ускакивает за Джином, напевая что-то себе под нос.       Чонгук остаётся на месте, смотрит им вслед с улыбкой, в которой сплелись счастье, облегчение и тихое благоговение. В груди что-то сжимается от полноты момента. От ощущения, что это — оно.       Вот она — его жизнь. Та, о которой он мечтал. Та, которую боялся даже представить после всех потерь и разочарований. Но она здесь. В этих лёгких шагах по коридору. В смехе сына. В руке Джина, что мелькнула в дверном проёме. В этом утре, полном запахов, звуков и тепла.       Как бы Джин ни возмущался, что его старания пошли насмарку: мол, тёплое уже не то, а подогретое и вовсе портит вкус, Чонгук и Хосок смели всё подчистую. Даже устроили спор, кому достанется последний кусочек. Пришлось Чонгуку уступить, потому что невозможно выиграть у ребёнка, который смотрит на тебя глазами размером с планету. Джин в шоке наблюдал за этой сценой, размахивая руками и уговаривая: «Я же ещё сделаю! Даже дам остыть, если так вкуснее!» Но его никто не слушал, они с серьёзными лицами разыгрывали камень-ножницы-бумага.       — Спор был доесть всё в гостиной перед телевизором, — пояснил Чонгук, подходя ближе. Джин стоял с мокрыми руками, всё ещё ошарашенный. Чонгук собрал остатки посуды, поставил их на стол и, взяв полотенце, нежно вытер Джину руки.       — У нас вообще-то есть посудомоечная машина, — мягко произнёс Чонгук, поднимая лицо Джина за подбородок и легко касаясь его губ. Омега тихо выдохнул, будто именно этого ждал. Его руки обвились вокруг шеи альфы, и он впустил его в поцелуй: долгий, медленный, всё нарастающий. Их языки соприкасались, скользили друг по другу, будто исследовали заново каждое движение, каждый вкус. В поцелуях Чонгука чувствовался голод: нетерпеливый, жадный, почти невыносимый. Он будто заново открывал омегу для себя, и от этого Джин таял, отвечал мягко, растворяясь, покорный и одновременно жаждущий большего.       Воздух между ними стал плотным, раскалённым. Чонгук прижимал его крепче, крепко, будто боялся, что тот исчезнет. Его ладони легли на талию Джина, а затем, не встретив ни тени сопротивления, скользнули под свободную ткань футболки, поглаживая разогретую кожу боков. Омега резко втянул воздух, дернулся всем телом, но не отстранился.       Чонгук скользнул губами по его шее. Тонкая ткань воротника, когда-то бывшая обычной домашней футболкой, теперь безнадёжно растянулась. Он оттянул её, открывая плечо, гладкое, тёплое, и покрывал его поцелуями, один за другим, оставляя влажные следы.       Пальцы Джина зарылись в волосы альфы, сжимая, перебирая, лаская затылок и дразня чувствительную кожу. Он чуть выгнулся вперёд, ловя дыхание, словно всё в нём сейчас хотело только одного: ещё ближе, ещё сильнее, ещё глубже.       Джин не сразу понял, как оказался на столе. Всё произошло быстро: мягкое скольжение, горячие поцелуи, сильные руки, с лёгкостью поднявшие его и усадившие. А теперь Чонгук был между его ног, уверенно, как будто именно здесь ему и было место. Его ладони с жадностью гладили бёдра изнутри, вызывая дрожь и трепет в каждой клеточке тела.       — Я хочу тебя, — хрипло прошептал он, скользнув губами ниже, к ключицам, оставляя едва заметные поцелуи на коже.       У Джина перехватило дыхание. Его тело пылало, отвечая на каждое прикосновение. Он дрожал от желания, от близости, от ощущения, что альфа медленно, но верно заполняет его собой, оставляя совсем немного места для здравого смысла. Но в тот миг, когда страсть почти пересекла границу, за которой начинается точка невозврата, Джин остановился. Он осторожно положил ладони на щеки Чонгука, приподнял его лицо, заставляя встретиться взглядом. Его дыхание было сбивчивым, губы приоткрыты, щёки раскраснелись, но в глазах появилась ясность.       — Мы не можем. Не сейчас. Не здесь, — тихо, но твёрдо сказал он.       Чонгук попытался приблизиться снова, будто в надежде, что поцелуй сможет убедить, но Джин едва заметно покачал головой. Его пальцы, всё ещё лежащие на скулах альфы, мягко провели по коже, не отталкивая, а успокаивая, нежно, как прикосновение перьев.       — Мне важно, чтобы всё было правильно, — почти шёпотом добавил он. — Я хочу этого... но не так. Не впопыхах. Не здесь, на столе, между завтраком и детским смехом.       И в этих словах не было отказа, только просьба подождать. Только признание того, что то, что между ними, заслуживает не спешки, а времени. Настоящего, осознанного и тёплого.       — Что же ты со мной делаешь... — выдохнул Чонгук срывающимся голосом, прижимаясь лбом к его лбу. Горячее дыхание омеги смешивалось с его собственным, и каждый вздох словно подкидывал искры в пламя. — Сойти с ума можно. Рядом с тобой невозможно... не хотеть. Не касаться.       — Я тоже хочу, — тихо признался Джин, и голос его дрожал не от страха, от желания. Он обвил альфу ногами за талию, прильнул ближе и заскользил ладонями под его футболку. Теплая кожа, крепкие мышцы, всё, к чему так тянуло. Пальцы нашли чувствительные ямочки на пояснице и Чонгук едва не застонал, охнув, выгибаясь под прикосновением. Джин нажал чуть сильнее, зная, что делает, зная, как действует на него. И потом они замерли. В дыхании друг друга. В этом хрупком, едва сдерживаемом равновесии между "хочу" и "пока нельзя".       Между ними пульсировала близость, будто натянутая струна. В груди раскалённый вулкан, глухо гудящий под кожей. Их взгляды встретились: в глазах Чонгука голод и обожание, в глазах Джина трепет и дрожащая нежность. Оба сгорали, но держались. Ради того, чтобы этот момент стал не просто желанием, а началом чего-то большего.       — Ты не расскажешь, что тогда случилось? — Чонгук тихо нарушил тишину, взглядом выискивая ответ на лице омеги. — Ты приехал среди ночи, весь на нервах, и просто попросил остаться. Я не стал давить... но, знаешь, мне бы всё же хотелось понять хоть немного.       Джин чуть вздрогнул, на мгновение опустив глаза, а потом медленно кивнул.       — Я расскажу. Всё расскажу, когда смогу. Когда сам до конца всё в себе разберу. — Он поднял взгляд и слегка сжал пальцы Чонгука. — Просто... подожди. И поверь мне. Пожалуйста.       Альфа кивнул. И хотя тревога всё ещё царапала изнутри, он знал, если Джин просит подождать, значит, стоит.       — Хосок... — наконец выдохнул Джин, будто переключая тему. — Что-то подозрительно тихо. Это... настораживает.       — Да он, скорее всего, уже залип в свой мультмарафон, — усмехнулся Чонгук, качнув головой. — Вчера весь вечер с таким упорством плейлист составляли, будто жизнь от него зависит.       — Тогда я остаюсь, — без раздумий сказал Джин, и в его голосе слышалась та самая лёгкость, которая возвращалась вместе с уверенностью. Он хитро прищурился, зарываясь пятками под колени Чонгука. Альфа охнул, спина изогнулась, ноги предательски подкосились.       — Эй! — выдохнул он, теряя равновесие, но Джин с ловкостью поймал его, прежде чем тот грохнулся.       — Вот, держу. Надо же кому-то присматривать, чтобы хозяин дома не падал от простого прикосновения, — с усмешкой сказал омега, прижимаясь лбом к его груди.       — Опасный ты, Ким Сокджин, — пробормотал Чонгук, заключая его в объятия. — Опасно любимый.       Джин захихикал, задохнувшись от собственного смеха, и тут же начал икать, судорожно схватившись за живот. Он выглядел как счастливая катастрофа — растрёпанный, румяный, с блестящими от смеха глазами.       Чонгук фыркнул и, покачав головой, налил ему воды, подставив стакан с заботливой серьёзностью врача на вызове. Джин отпивал маленькими глотками, прищурившись, как будто в воде был заговор.       Альфа тем временем наблюдал за ним, будто за самым ценным произведением искусства. Внутри всё стучало мягко, ровно, с глупой уверенностью: вот она, жизнь. Вот она, любовь. Улыбка Джина, его хриплый голос после сна, хихиканье с икотой — это то, что срочно нужно узаконить. Завернуть в плед, поставить на подоконник и больше никогда не отпускать.       — Ну что, успокоился? — спросил он, принимая стакан из его рук.       — Ага, — кивнул Джин и обвил руками талию альфы, прижимаясь лбом к его груди. — Только не отпускай. Ни сейчас, ни потом.       — Даже не подумаю, — ответил Чонгук, укутывая их двоих своими объятиями, как в собственный клятвенный обет.       Джин не думал о Тэхене. Не вспоминал ни звонки, ни угрозы, ни ядовитую ухмылку. Всё это словно оставалось в другом времени, на другом берегу. Потому что он уже всё для себя решил. Решил с того самого момента, как утром, едва выйдя из спальни, увидел Хосока.       Маленький альфа стоял на пороге кухни с огромными, ещё немного сонными глазами. На секунду замер, будто боялся поверить в реальность, а потом с радостным писком бросился вперёд, обнимая Джина за ногу, как делают дети, когда находят своего человека.       Это был первый шажок к осознанию. А окончательно Джин понял, что всё уже произошло, когда стоял у плиты, а Хосок, устроившись рядом, болтал ни о чём, терся щекой о его руку, рассказывал что-то про мультики и даже не спрашивал, почему омега не уходит. Он просто принимал это как должное: Джин здесь, значит, всё правильно. Значит, так и должно быть.       И тогда он понял: у него теперь есть нечто куда большее, чем прошлое. У него есть нечто настоящее. Тёплое, живое, настоящее. Улыбка Хосока, тяжесть руки Чонгука на его талии, запах кофе, смех, глаза — это всё он не собирается никому отдавать.       Тэхен — это прошлое. Горькое, чужое, закрытое. А Чонгук и Хосок — его настоящее. И, может быть, счастливая версия будущего. Той, о которой он даже не мечтал всерьёз.       Теперь мечта стала реальностью. И в этом он был уверен. Как никогда.