Глава 14
19 июня 2025 г., 21:34
Гравий подъездной дорожки возле дома Джина приятно хрустит под колёсами. Чонгук специально сбавляет скорость, звук успокаивает, помогает на мгновение забыть, что внутри него разламывается нечто важное.
Но это чувство уходит так же быстро, как приходит. Он замечает Джина. Омега стоит чуть в стороне, не замечая ни подъезжающей машины, ни суеты вокруг. В руках телефон, взгляд прикован к экрану. Лицо нахмурено, брови сведены к переносице, пухлые губы поджаты, а пальцы нервно танцуют по стеклу, словно срываются в бешеном темпе. Чонгук видит, как Джин закусывает губу, не замечая даже собственного чемодана, загромождающего проход. Он явно пишет кому-то, что-то и всё его внимание сосредоточено только на этом.
Чонгук глушит двигатель. Медленно, будто в замедленной съёмке, откидывается на спинку сиденья. Его ладони соскальзывают с руля и безвольно ложатся на колени. Он смотрит на Джина, и всё в нём сжимается в горький узел. Гнев. Боль. Обиду.
Он не знает, на кого злится больше, на Джина или на самого себя. Последние дни были для него адом. Стоило только закрыть глаза, как он снова и снова видел это фото. Джин на нём улыбается. Его Джин, такой знакомый, родной. С той самой, любимой до мурашек улыбкой. С той, которую он зацеловывал до хриплого смеха, до сонных "ещё чуть-чуть". С той самой улыбкой, что теперь причиняет нестерпимую боль.
Неужели это всё было ложью? Неужели, говоря "люблю", он думал о другом? О нём, о своём истинном?
Чонгук долго отказывался в это верить. Не мог. Он знал этого человека. Каждой клеткой чувствовал его, ловил каждое дыхание, читал в его глазах… себя. Или ему только казалось? Он хотел верить. Он был слеп, ослеплён чувствами.
Были ли вообще у Джина какие-то чувства к нему? — этот вопрос неотступно преследовал его всё это время. Он въелся под кожу, медленно, но верно разъедая изнутри. Выворачивал душу, разрывая сердце пополам между болью предательства и попыткой найти оправдание.
Да, они были знакомы не так уж и долго. Но у Чонгука было ощущение, будто он знал Джина всю жизнь. Будто их пути когда-то уже пересекались, и мир просто позволил им найти друг друга снова.
Он не называл это любовью. Пока ещё нет. Но то, что он чувствовал, было больше, чем просто симпатия. Больше, чем влечение. Это была нежная, светлая влюблённость, в которой хотелось раствориться, беречь её, вынашивать как семечко, зная: из неё может вырасти нечто большее. Настоящее. Страстное. Обжигающее.
У них всё было хорошо.
Джин вошёл в его жизнь тихо, стал её частью. Как будто был там всегда. Он приходил в гости с коробками еды и новыми рецептами, помогал укладывать Хосока спать, сидел с ними на полу, строя крепости из подушек. А потом… оставался.
Оставался до утра. Засыпал в его постели, в его руках, под его дыханием. И Чонгук думал: вот оно. Так и должно быть. Так выглядит счастье.
Он не мог представить, что за всей этой теплотой, домашней радостью и тихими поцелуями скрывается кто-то ещё. Что, пока он влюблялся медленно, осторожно, честно, в сердце Джина всё ещё жила тень другого.
Он не видел в Джине лжи. И, может быть, именно это ранило сильнее всего. Он доверял. И теперь не понимал, доверял ли он человеку, которого знал… или красивой иллюзии, в которую сам хотел верить.
После того внезапного появления Джина среди ночи, Чонгук решил подстраховаться. Он не хотел давить, не хотел задавать лишних вопросов, но тревога подтачивала его изнутри. Поэтому он подключил человека, которому доверял. Того, кто мог ненавязчиво наблюдать за омегой и, при необходимости, предупредить его о любой опасности.
Доклады приходили регулярно. Всё выглядело обычно. Работа в кафе, стандартная отчётность, какой-то незначительный налоговый спор. Никаких визитов, никаких новых лиц. Никаких следов прошлого.
И всё же… что-то было не так. Где-то между строк Чонгук упустил самое важное. Что-то, что омега прятал, что так отчаянно пытался держать в тени.
У Джина были отношения до него. Настоящие. Связь, которая в глазах общества значила больше, чем просто бывший партнёр.
У Джина был истинный.
И не просто в прошлом. Он всё ещё был где-то рядом.
И именно это Чонгук не увидел. Или не захотел увидеть.
Слева под рёбрами неприятно потянуло, и Чонгук невесело усмехнулся, тихо постучав кулаком по груди там, где глупое, слишком доверчивое сердце раскрылось слишком быстро, позволив чувствам пустить глубокие, опасные ростки.
Он сам дал Джину доступ ко всему. А теперь жалеет, что никогда не задал ни одного вопроса о прошлом. Он не считал нужным копаться в том, что было до него. Он хотел быть началом, а не продолжением. Но, как оказалось, стоило бы поинтересоваться, почему такой человек оказался один. Что предшествовало этой тишине в его жизни?
Всё стало ясно слишком поздно.
О том, кто такой Ким Тэхен, он узнал, листая профиль того самого, кто выложил фото. Фото, которое вогнало клинок в его грудь. Лицо показалось знакомым. Он видел этого человека в том самом клубе, где Намджун праздновал дебют альбома. Вечер, когда он во второй раз встретил Джина. Вечер, когда всё началось. И теперь всё сложилось, будто чертов пазл: странное поведение Джина, внезапный уход, запах корицы на одежде, застрявший в памяти.
Возможно, это был не просто случайный вечер. Возможно, это был перерыв между очередной ссорой с истинным, между разрывом и примирением, между «уже нет» и «ещё не всё». Возможно, он, Чонгук, оказался просто удобной передышкой. Временным утешением. Кем-то, кто подставит плечо, согреет постель и не задаст лишних вопросов.
Но если это так, почему тогда Юнги, тот, кто знает Джина, как никто другой, так отчаянно настаивал? Почему подталкивал его в эти отношения? Почему доверил Джина именно ему? Почему уверенно смотрел в глаза и говорил: «Он твой»? Почему именно он должен был стать тем, кто проведёт черту между прошлые и будущие омеги?
Думать об этом было невыносимо. Пальцы сами собой сжались в кулаки, ногти впивались в ладони. Сердце сжалось, будто кто-то сдавил его изнутри. В груди поднималась волна: жгучая, липкая, из разъедающей ярости и боли.
Он вспомнил, как Джин засыпал у него на плече, как хихикал, когда он щекотал его в бок. Как гладил по голове его сына. Как шептал слова, от которых у него дрожали колени и перехватывало дыхание. Те самые, в которые так хотелось верить.
Неужели в этом всём не было даже доли правды?
Он ударил по рулю, не рассчитав силы, сработал клаксон. От пронзительного звука Джин вздрогнул и оторвался от телефона. Несколько секунд смотрел растерянно, а потом узнал машину и улыбнулся. Подтянул чемодан, убрал телефон в карман, помахал рукой. Такой родной. Такой… невыносимо знакомый.
Чонгук не двигался. Он просто смотрел. На лицо, которое знал наизусть, на губы, которые целовал, на пальцы, которые держал. И не узнавал в них ничего. Потому что теперь в его глазах всё это было другим.
***
Джин немного растерялся, когда пронзительный сигнал машины оглушил его. Их обычная утренняя перебранка с Юнги затянулась, и он не сразу сообразил, кто ему сигналит. Он специально вышел пораньше, надеясь, что свежий воздух поможет справиться с нарастающим волнением от предстоящей поездки. И всё-таки сердце ухнуло в пятки, когда он увидел знакомую машину. Он улыбнулся робко, немного неуверенно, как будто прощупывал почву, и в ответ получил лишь сдержанный кивок головы. Без улыбки. Без намёка на тепло. Крышка багажника открылась, но Чонгук даже не вышел из машины. Не помог. Не сказал ни слова. Просто сидел, упрямо глядя вперёд. Джин замер, колеблясь. Часть его надеялась, что альфа сейчас всё-таки выйдет, подойдёт, пошутит, снимет это болезненное напряжение. Но… нет. Вдох. Выдох. Омега подхватил чемодан и, хрипло выдыхая, с усилием закинул его в багажник. Он был тяжёлый не столько от вещей, сколько от ожиданий, от надежд, от всех тех эмоций, которые он тащил на себе последние дни. С натужным всхлипом, больше похожим на жалкую попытку отвлечься от обиды, Джин захлопнул багажник и, не оглядываясь, обошёл машину, чтобы сесть внутрь. Чонгук приехал. Он всё-таки приехал. Хотя надежда, что эта поездка состоится, уже почти угасла. Но Джин всё равно ждал. Ждал и верил. Прикупил красивое бельё чтобы удивить. Чтобы соблазнить. Чтобы стать для Чонгука тем, с кем хочется быть рядом. Эта поездка значила многое. Она была их первой попыткой остаться наедине. Только вдвоём. Без посторонних. Без повседневной суеты. Только он и Чонгук. Альфа и омега. Один на один. Впервые. По-настоящему. Но вместо предвкушения в нём медленно расползался холод. Не физический, а тот, что проникает под кожу и оседает где-то между рёбер, лишая дыхания. Тишина в салоне машины давила, будто звук был отрезан с корнем, оставив только невысказанные слова и тяжёлые взгляды, в которые Джин боялся заглянуть. Это ведь был план Чонгука. Его инициатива. Он сам предложил поехать в Пусан, заняться делами с домом, а заодно провести время вместе. Джин тогда даже не сомневался, это был шаг вперёд к ним двоим, к чему-то настоящему. Тогда это казалось логичным, желанным, почти судьбоносным. А потом всё стало другим. Чонгук стал тише. Холоднее. Отстранённее. Исчезли звонки, те самые тёплые и привычные «Как ты?», «Что ел?», «Спокойной ночи, Джин». Он всё реже писал, отвечал сухо, иногда с часами задержки. Не обнимал так крепко. Не прижимал, не шептал на ухо. Телефон начал отключаться на ночь. А утром ни «доброе утро», ни эмодзи с кроликами, ни слов, от которых раньше начиналось утро. Просто пусто. И теперь, сидя в этой машине, в тягучем молчании, Джин больше всего боялся, что самое важное между ними они уже потеряли. И даже эта поездка не шаг вперёд, а вежливое прощание, просто отложенное на пару сотен километров. Он пытался достучаться. Держался до последнего. Приезжал в офис. Надеялся, что, увидев его, Чонгук… ну, хоть что-то. Но охрана даже не впустила внутрь. Секретарь вежливо сказал: «Господин Чон сейчас не принимает», и закрыл перед ним стеклянные двери. Джин не стал устраивать сцен. Просто оставил записку на стойке и ушёл. Ответа так и не получил. Домой к нему он не пошёл, что-то внутри нашёптывало: не стоит. Не сейчас. Он остался с надеждой. На эту поездку. На объяснение. На разговор, который мог бы всё вернуть. Или, по крайней мере, дать понять, что всё окончательно потеряно. Чонгук молча завёл двигатель. Вывел машину на трассу. Повернул, не обронив ни слова. И обратился в тишину. Упрямую, тяжёлую, вязкую. Она казалась живой. Эта тишина сидела с ними рядом, как призрак, неотступный и всевидящий. Раньше в дороге они могли болтать часами, обсуждать глупости, спорить о музыке. Теперь же были только равномерные повороты руля и бесконечно убегающая вперёд дорога. Джин украдкой посмотрел на руку Чонгука. Та самая рука, которая всегда первой находила его ладонь. Которую он когда-то тискал в кинотеатре, пока альфа ворчал, что ничего не видно. Рука лежала на бедре, близко, но как будто за стеной. Джин выдохнул, будто собираясь нырнуть в ледяную воду, и потянулся, осторожно, с надеждой. Но Чонгук, не повернув головы, не глядя, просто переложил руку обратно на руль. Одно лёгкое движение. Почти машинальное. Но для Джина как удар. Глухой, сильный, под рёбра. Его рука замерла в воздухе, дрогнула, сжалась в кулак и медленно опустилась. Он отвёл взгляд в окно, будто не обиделся. Будто не почувствовал. Но он почувствовал. До самого сердца. — Давай поговорим, — голос дрожал, но Джин всё равно выдавил из себя эти слова. Он больше не мог молчать. Всё внутри сжималось от неведомого, и нужно было знать, конец это или ещё можно что-то спасти. — О чём? — отозвался Чонгук, не оборачиваясь. Ни ярости, ни боли. Только равнодушие, тяжёлое, как плита. Опасное своей тишиной. — Посмотри на меня, — почти шёпотом. Не умолял, просил. Ему нужна была хоть какая-то реакция. Хоть капля прежнего тепла. Но молчание затянулось. Чонгук всё так же смотрел на дорогу, будто за рулём этой машины ехала не их судьба, а просто маршрут к чужому городу. — Чонгук… что происходит? Почему ты стал таким? Это из-за меня? Я что-то сделал не так? — голос Джина предательски дрогнул, он сжал ладони, чтобы не протянуть их к альфе. — А ты сделал? — хлёстко, почти без интонации. Джин замер. Он не знал, как дышать. — Ты мне скажи. Ты вдруг стал… чужим, — выдохнул он, тише, чем хотелось. — Я не понимаю, что произошло. Я думал, у нас… — У нас? — перебил Чонгук. Он всё ещё не смотрел. — По мне так у нас всё отлично. — Но голос его выдал. Там не было ни «отлично», ни «у нас». Там были только раздражение, усталость… и что-то, от чего в груди Джина образовалась пустота. После этого Чонгук не сказал больше ни слова. Ни на светофоре, ни на повороте, ни когда мимо промелькнул указатель на аэропорт. Только пальцы его крепче вцепились в руль, а челюсть сжалась, будто альфа держал внутри себя всё то, что не хотел сказать вслух. Или не мог. А Джин смотрел в окно и чувствовал, как между ними всё стремительно рушится. Тихо. Без криков. Без объяснений. Просто рушится.***
У здания аэропорта Джин вышел первым, не дождавшись, пока Чонгук заглушит мотор. Молча открыл багажник, вытащил чемодан и быстро смешался с потоком людей, словно хотел раствориться в толпе, убежать от молчания, что повисло между ними. Чонгук остался в машине и только разочарованно выдохнул, уставившись в лобовое стекло. Он не знал, чего именно ожидал, но точно не этого. Не такой холодной отстранённости. Не этой неловкой тишины. Их недолгий разговор по дороге ничего не прояснил. Только запутал ещё больше. Джин казался растерянным, уставшим, будто что-то держал внутри, но не отпускал. Никаких объяснений. Никаких признаний. Только туман в глазах и осторожные фразы. Чонгук выдохнул второй раз, глубже. Тяжелее. Вышел из машины, громко захлопнул дверцу, будто ставя точку, и тут же набрал сообщение секретарю: «Машина у терминала, ключи оставлю у охраны. Заберите в течение часа.» Отправив сообщение, он бросил последний взгляд на авто, с которого началось это немое расставание, и направился в терминал. Шаг за шагом. Без оглядки. Джина он нашёл в зале ожидания. Омега сидел, прижав телефон к уху, говорил с кем-то быстро и негромко, почти шёпотом. Лицо уставшее, потускневшее, взгляд тревожный, словно он всё ещё где-то между прошлым и настоящим. Увидев Чонгука, он резко замолчал, коротко попрощался и убрал телефон в карман. Его пальцы дрожали. Чонгук молча опустился на сиденье рядом. Не сказал ни слова. Просто вытащил телефон, открыл ленту и стал машинально листать. Надеясь не увидеть ничего нового. Хотя знал: самое страшное он уже видел. И это было как яд: он больше не жалил, но медленно, неотвратимо разрушал изнутри. Они сидели в напряжённом молчании, наполненном всем тем, что так и не было сказано. Воздух между ними был густой, вязкий, будто из него выжали кислород. Объявление о посадке прозвучало неожиданно, и Чонгук только тогда обернулся и увидел, что место рядом пусто. Джин исчез. Словно тень. Словно вор. «Ну и пусть, — подумал Чонгук, губы скривились в горькой усмешке. Пускай уйдёт, как и пришёл, по-тихому. Как и положено тому, кто украл всё. Покой. Веру. Меня.» Он поднялся, влился в поток пассажиров. Машинально проверил посадочный: место у окна. Прекрасно. Можно будет смотреть в иллюминатор, чтобы не видеть ни одного человеческого лица. Он уже шагал по телетрапу, когда ощутил, что кто-то схватил его за рукав. Пальцы омеги вцепились в ткань, словно в спасательный круг. Он не поднимал взгляда, смотрел себе под ноги. Но Чонгук видел достаточно. Покрасневшие глаза. Стиснутые губы. Напряжённые плечи. Он выглядел так, будто вот-вот сломается. И всё, чего хотел сейчас Чонгук, это притянуть его к себе, закрыть собой от всего мира, прошептать: «Я здесь. Я с тобой. Я не уйду». Но его руки остались по швам. Он дёрнул плечом, пытаясь вырваться. Но Джин держал крепко. Упрямо. До боли. Стюард, завидев их, тепло улыбнулся. Помог найти места, даже провёл чуть дольше, чем нужно. Что-то шепнул коллеге. А потом весь полёт они чередовались: то с напитками, то с закусками, то с украдкой брошенными взглядами. Взгляды были мягкие, почти сочувственные. Или, может, это Чонгуку только казалось. Сначала это раздражало. Потом перестало. Потому что на середине полёта Джин, устав от внутреннего напряжения, незаметно опустил голову ему на плечо. Словно разрешил себе отдохнуть. Или довериться. Чонгук не двигался. Он затаил дыхание, словно боялся, что любое движение разрушит эту хрупкую тишину. Его подбородок коснулся мягкой макушки Джина, и он на мгновение закрыл глаза. «Он рядом. Здесь. Мой. Пока что ещё мой».***
По прилёте в Пусан их пути разошлись. Ни объяснений, ни обещаний. Только короткая тишина в такси, натянутая до предела, и чужая спина, когда Джин выходил. Чонгук ничего не сказал о том, куда собирается. Не спросил, не поцеловал, не дотронулся. Просто открыл заднюю дверь, молча передал водителю адрес отеля и номер брони. А когда Джин, сжавшись от холода и обиды, попытался заглянуть ему в глаза, тот уже захлопнул дверь и коротко стукнул по крыше машины. Сигнал: ехать. Омега прижался лбом к прохладному стеклу, сжимая в пальцах ремешок сумки. Ему хотелось крикнуть, «ты приедешь? ты будешь рядом?», но так и не смог. Номер оказался прекрасным. Просторный люкс, панорамные окна, огромная кровать. Всё будто намекало на то, что должно было быть и чего теперь точно не будет. Джин медленно провёл ладонью по белоснежному покрывалу, тяжело вздохнув. На этой кровати, если бы всё было по-другому, они бы смеялись, дурачились, валялись до позднего утра. Здесь бы он засыпал в его объятиях. Здесь была бы их близость, их тепло, их настоящее. Но вместо этого — одиночество. Чонгук даже не взглянул на него толком за всю дорогу. Не дотронулся. Не улыбнулся. Словно Джин был кем-то посторонним. Словно он был… чужим. Он обошёл номер, машинально, словно в поисках чего-то, чего здесь не было. Потом сел на край кровати, ссутулившись, и долго смотрел в окно. Свет окон, движущийся транспорт, мерцание рекламы. Живой, яркий город, в котором сейчас он чувствовал себя пустым. Что теперь? Ответ был прост. Посты Тэхена. Он узнал о них только в зале ожидания. Позвонил Юнги, как всегда громко, с руганью. Сначала Джин даже не понял, что происходит. А потом друг сбросил звонок и скинул скриншоты. Фотографии. Подпись. Отметка. Всё было понятно без слов. Джин не ожидал, что его молчание приведёт к такому. Тогда всё казалось не столь значительным. Звонки, сообщения, тень из прошлого, он воспринимал это как то, что должен решить сам. Не хотел нагружать Чонгука тем, что, по его мнению, не касалось их напрямую. Он считал, что справится, что всё утихнет само собой. Но просчитался. Тэхен ударил туда, где было уязвимее всего, в доверие. И теперь Чонгук смотрит иначе. Холодно. Словно всё между ними строилось на лжи. Хотя Джин никогда не хотел обманывать. Он просто молчал. Не из злого умысла, а из желания защитить. Но, похоже, именно это молчание стало главной ошибкой. От всех этих мыслей он задремал. Проснулся от тишины. В комнате уже стемнело. И первым, что он увидел, был силуэт Чонгука у окна. Альфа стоял в полумраке, руки в карманах джинс, взгляд упрямо устремлён в ночной город. Света не было, и в этом было что-то символичное. Пустота. Тишина. Расстояние. Джин сел, но не сразу заговорил. Ему хотелось насмотреться. Запомнить изгиб плеча, тень, ложащуюся на шею, упрямую линию челюсти. Как опускаются руки. Как на вдохе вздрагивают лопатки. Как тяжело дышит тот, кто раньше звал его родным. Он хотел подойти, обнять, хотя бы прикоснуться, но не посмел. Его останавливала стена. Холодная. Прозрачная. Воздвигнутая за последние дни. — Почему ты промолчал? — спросил он наконец. Голос едва выдавленный, севший. — Почему сразу не подошёл ко мне за разъяснениями? Чонгук не обернулся. Только медленно покачал головой. Темнота между ними будто сгустилась, стала вязкой, липкой. Она просачивалась в каждое слово. — Потому что ты уже всё для себя решил. Так ведь? — голос Джина сорвался, сорвался в крик. — Ответь! — Тут и решать было нечего, — глухо произнёс Чонгук. Голос будто сорван изнутри, с хрипом, с болью, с надрывом. Он прочистил горло, будто это могло очистить и внутри: — Если бы это было неправдой… ты бы пришёл. Первый. Ты бы всё объяснил. Ты бы не прятался. Сначала я ждал, думал, может, позвонишь, скажешь, что это фейк, идиотская шутка, злая выходка. А потом... потом я вспомнил. Его. Где я его видел. Как он смотрел на тебя. Как ты смотрел в пол. И всё встало на свои места. Твоя тревожность. Панические побеги. Отстранённость. Я сложил это в один пазл. Он впервые обернулся. В глазах усталость и предательски яркий блеск боли. — И знаешь… глядя на всё это, я не уверен, что между нами вообще что-то было. Молчание на миг стало звенящим. И только Джин выдохнул. Низко. Горько. С усмешкой, похожей на судорогу. — Сложил пазл, — повторил он, хрипло, — красавец. Аккуратно, по цветам, по краям. Получилась прекрасная картинка. Полная. Ясная. Вот только ты не заметил, что в ней не хватает одной, самой главной детали. Самой живой. Меня. Он встал, медленно, сдерживая дрожь в коленях. — Чёртов ты собиратель, Чон Чонгук. Только пазлы — это мёртвое. Они не дышат. Не плачут. Не любят. А я — живой. Я здесь. Перед тобой. Слишком живой, чтобы влезать в твою удобную картинку. Он сделал шаг назад, потом ещё один, будто пытаясь физически отдалиться от холода в глазах Чонгука, от стены недоверия, которую тот выстроил между ними. — Я не прощаю предательства. Не простил его и не прощу тебя. Помнишь, я говорил, что если не справлюсь, приду? Тогда я знал, что позади меня стоит кто-то, кто подхватит. Кто поймает. Кто не даст разбиться. И я боролся. За себя. За нас. С верой, что, даже если рухну, твои руки станут моим спасением. Он выдохнул. Медленно. С натянутой, дрожащей улыбкой. — Но, на деле… ты не стал опорой. Ты, как он. Такой же слабый. Просто один бьёт в лицо, а другой исподтишка. Он замолчал, и тишина между ними потяжелела. — Знаешь, в чём разница? — голос Джина стал тише, спокойнее, будто внутри что-то оборвалось. — От него я давно не жду любви. А от тебя ждал. Он посмотрел на Чонгука в последний раз. Ни слёз, ни упрёков. Только усталость. Глубокая, опустошающая. — Береги Хосока. Он лучшее, что есть в тебе. Но меня не ищи. И, не дожидаясь ответа, он развернулся и пошёл к выходу. Тихо. Ровно. Без оглядки. Холл гудел голосами, звенел шагами, жил своей суетной, отстранённой жизнью. А Джин шёл сквозь это, будто сквозь воду: медленно, отрешённо, с каждым шагом отдаляясь от человека, которому отдал сердце. Всё стало белым шумом. Словно между ним и остальным миром выросло стеклянное кольцо тишины. Он не плакал. Он был спокоен. Так, как может быть только человек, внутри которого уже всё сгорело. Сев в первое попавшееся такси, он откинулся на спинку, прижал лоб к прохладному стеклу окна. Пальцы дрожали, но он их сжал. Сделал глубокий вдох. И едва слышно, даже для самого себя, прошептал: — Ты не поймал. Но я всё равно встал. Сам.
